Учителя Хогвартса

АУ, где Барти Крауч-младший не притворялся Грюмом, и на четвёртом году обучения Гарри учил заклятиям настоящий "Грозный Глаз". ___ Аластору Грюму было грустно. Вернее, не то, чтобы грустно, скорее, его одолевала лёгкая меланхолия и желание уединиться. Почему? Был Святочный бал. Вокруг кружились юноши и девушки в роскошных праздничных мантиях, и каждая дурнушка-заучка вроде Грейнджер сегодня на один только вечер превратилась в сказочную красавицу-принцессу, а неуклюжий Лонгботтом кружил в танце рыжую красотку-Уизли… Звучал медленный танец. Загадочно мерцали магические светильники, плавно и неторопливо кружась по залу. Иногда они поднимались под самый потолок, оставляя пары танцевать в темноте, ориентируясь на музыку и руки ведущего, но пары этого словно бы не замечали, поглощённые друг другом. «Грозному глазу», конечно, темнота не была помехой, и он не скрывал ухмылки, видя, что многие пары не преминули воспользоваться темнотой для смачного, влажного, откровенно-громкого поцелуя, а некоторые парни даже спускались с изящных девичьих талий чуточку пониже, совсем чуточку, ага. Наверное, Аластору полагалось бы праведно возмутиться распущенности нынешнего поколения, мол, мы, наше поколение, себе такого не позволяли… Проблема в том, что позволяли, и даже не дожидались ради этого темноты, чего уж там. Но у них и причина была существенная: сегодня ты не решишься поцеловать возлюбленного или возлюбленную, а завтра он падёт жертвой зелёного злого пламени? Нет уж, лучше наглеть! Да и вообще возмущаться Аластору не хотелось. Он же не педагог, как ему в запале гневной перепалки заявила Минерва. Он — так, чокнутый аврор-параноик. Сегодня в Хогвартсе царило Рождество. Сегодня в Хогвартсе царило особенное, нежное очарование. Сегодня в Хогвартсе царствовала истинная магия, не та, что извлекается из волшебных палочек, а та, что идёт от сердца. И дурнушки казались принцессами, а бегемоты вроде Невилла наделялись на одну только ночь какой-никакой, но грацией. Вот только не на всех эта магия распространялась. И если шрамы, что взбороздили его и без того не блещущее привлекательностью лицо, ещё можно было смягчить загадочным полумраком, то никакой, чтоб его Лорд побрал, полумрак, никакая, мать её растак, магия не скроет искусственного глаза, деревянной ноги, сипящего голоса, катастрофического неумения носить смокинг и… Да много чего она не скроет! И если Хогвартс и дарит сегодня всем своим обитателям сказку — то он обманщик. Не всем. А ведь Грюму тоже хотелось бы… Потанцевать хотя бы. Он бы даме даже руку поцеловал, прошептал комплимент на ухо, он ведь ещё помнит то время, когда от него не шарахались… Да только она испугалась бы и горячих губ, изуродованных шрамом, на своей ладони, и сипящего грубого голоса, да ещё и на ухо, и жёстких рук, привычных к волшебной палочке, а не к нежным объятиям, и… В общем, его бы она испугалась. Целиком и полностью. Когда фантазия Грюма подбросила ему картину своего позора и какой-нибудь белокурой феи, вроде Делакур, улепетывающей от него со всех своих стройных ножек, настроение аврора кануло в глубокое подземелье окончательно. Мысленно сплюнув, он решительно встал и захромал к выходу, шёпотом посылая к Мерлину в задницу весь этот чёртов бал. Едва ли ему смотрели вслед. В коридоре оказалось свежо и прохладно, остро пахло хвоей и Рождеством. Несколько обескураженный неожиданным холодом и тишиной после лёгкой духоты и музыки праздничного зала, Аластор привалился плечом к стене и утомлённо прикрыл глаз — второй продолжал метаться по пустынному коридору, сканируя местность на случай неожиданной опасности, ведь они, как твёрдо знал аврор, могут подстерегать тебя везде. Передохнув, Грюм уже собрался прохромать к себе в покои, как вдруг застыл, заслышав чьи-то шаги. Лёгкие-лёгкие, почти неслышимые, но всё-таки шаги. «Это ещё что такое?» — подумал Грюм, нахмурившись, и вытащил палочку. Она согрела его пальцы ободряющим теплом надёжного оружия. Наложив на себя заклятие бесшумности, чтобы не выдать своего присутствия громким дыханием через разрубленный нос и стуком деревянной ноги, аврор направился на звук. Грюм был готов к чему угодно: Пожиратель, какая-нибудь тварь вроде боггарта, напившийся домовик, да хоть сам Тёмный Лорд в рождественском колпаке! — но только не к этому. Это была первокурсница с Хаффлпаффа. Вроде бы её звали Элиза, а фамилии он не помнил. Маленькая, тоненькая девчурка, похожая чем-то на кролика. Жиденькие, тоненькие золотистые волосёнки, болезненное, острое лицо, огромные глаза невыразимой чистоты и наивности, небольшой белый шрамик на маленьком, будто бы срезанном подбородке. Она была некрасива: блёклая, но то, как она двигалась – завораживало. Это были движения маленькой вейлы. Так её ласково называли сердобольные учительницы, сочувствующие сиротке, но Грюм со своей привычкой узнавать всё обо всех, знал, что на деле всё просто: девчонку воспитывала учительница в балетной школе, и с шести девочка была для неё не столько дочерью, сколько ученицей. Правда Грюму пришлось разведать у своего товарища ещё по первой магической, Артура Уизли, что это за балет такой, и восторженная лекция магглопоклонника, опьянённого таким пристальным вниманием, всё объяснила. Никакой вейловской магии здесь не было, только очарование грации юного, тонкого, свежего детского тела. Правда, сейчас эта грация была парализована ужасом. Элиза застыла, глядя на Аластора огромными испуганными глазами и вцепившись крохотными ручонками в подол. Белоснежной праздничной мантии. Откровенно говоря, Аластор и сам растерялся. Он хотел что-то сказать, но забыл, что на нём заклинание беззвучности. Нетерпеливо махнув палочкой, Грюм выдохнул: — Ты что здесь делаешь? — Танцую… — пролепетала Элиза. Грюм раздражённо ударил себя рукой по колену. — А я думал, цветочки сажаешь! Девочка немедленно съёжилась и опустила голову. Коленки под лёгкой, свободной мантией ощутимо задрожали. — Простите, сэр, я… Аластору захотелось воткнуть себе в здоровый глаз волшебную палочку и желательно сопроводить это каким-нибудь непростительным. «Да что же я за зверь такой! — подумал он. — Для неё же явно этот танец — чуть ли не нарушение Непреложного Обета, а я ещё учить взялся, дурень старый, совсем мозги вышибло. Сердца у меня нет, что ли?..» Грюм, откровенно говоря, совершенно не умел кого-то успокаивать. Не был его голос приспособлен для мягких и ласковых интонаций. Но он правда очень старался. Шагнув к девочке, он неуклюже присел перед ней на одно колено и тяжело опёрся обеими руками на трость. Аластор попытался заглянуть ученице в лицо, но та отворачивалась так усердно, что уши у неё стали ярко-малиновыми, даже немножко просвечивали. Поэтому аврор, не выдержав, обхватил остренькое личико ладонью и повернул к себе, заставив Элизу встретиться с собой глазами. У неё оказались светло-серые глаза, ясные и чистые. Она попыталась отпрянуть от него, но Грюм заметил, что это было от неожиданности, а не от того, что некрасивое лицо оказалось так близко. — Ты в праздничном, — сказал Аластор, — почему? Хотела на Святочный Бал? — Да, — девочка тихонько шмыгнула носом. — Наши девчонки с пятого столько говорили, что это сказка… Все так надеялись, что их хоть кто-то пригласит… — она некрасивым движением вытерла ладонью сопливый нос. Грюм поморщился и извлёк из кармана собственный клетчатый носовой платок — иногда у него текла кровь через когда-то разрубленный нос, и платок в этих случаях неизменно спасал. Правда, он был заляпан кровью, но… Но Элиза всё равно взглянула на него как на ожившего Годрика Гриффиндора и благодарно схватилась за платочек, чтобы вытереть себе лицо и глаза. Когда девочка вернула Грюму платок, он был грязен и мокр, но личико Элизы снова стало сияющим, свежим и нежно-розовым. Грюм невольно улыбнулся про себя, глядя на это превращение, но внешне только отрывисто кивнул и сунул платок в карман. Он привык улыбаться как можно меньше, зная, что улыбка у него получится гримасой, которая изуродует его ещё больше. — Мне тоже хотелось, — продолжила Элиза уже окрепшим голосом, открыто глядя в лицо аврору. — Но меня не пустили, сказали, что только для старшекурсников и учителей… — она шумно вздохнула, и Грюм помертвел, решив, что девчонка вновь вознамерилась пускать слюни, но это оказался всего лишь шумный вздох, а затем она даже слабо, как-то робко улыбнулась: — Получается… Сказка, но не для всех, да, мистер Грюм? Сказка не для всех, — разнеслось эхом в его голове, и на мгновение почудилось, будто эти слова разнеслись по всему пустующему коридору, затихая где-то в самом его конце: не для всех, не для всех, не для… — Пошли! Грюм резко и весьма сноровисто для одноногого поднялся на ноги и протянул девочке изрубленную шрамами ладонь. Та нерешительно заглянула аврору в глаза, не касаясь тонкими пальцами его ладони. — Вы хотите наказать меня, сэр? — спросила Элиза тихим голосом. — Простите, я не хотела, правда… Пожалуйста, просто снимите баллы с факультета и всё! Аластор нетерпеливо мотнул головой. — Я сказал, идём. Не будет никаких наказаний. Он насильно схватил девчонку за руку и решительно увлёк её в сторону Большого зала… Там ничего не изменилось. Это была поздняя часть вечера, самая романтичная и изысканная, молодёжь уже наплясалась под свою непонятную, модную нынче музыку, под которую только маггловского Сатану вызывать, и теперь лениво кружились в нежных вальсах и томных фокстротах — что ж, тем лучше. Девчонка хотела сказку, а не ведьминский шабаш в лучших традициях средневековья. Она уже, кажется, поняла, чего от неё хочет учитель ЗОТИ, и теперь жадно сжимала его ладонь пальчиками — так сильно, что ладошка вспотела. Почему-то от этого ощущения становилось даже уютно… Аластор как мог мягко посмотрел на девчонку единственным способным выражать эмоции взглядом и обернулся к проверяющему, что стоял в дверях и с изумлённо приоткрытым ртом созерцал странную парочку у него перед носом. — Извините, профессор Грюм, но первокурсницам нельзя… — Это моя дама. Элиза… — он кинул на девчонку быстрый взгляд и мысленно взмолился об её понятливости. — Лавлейс, сэр, — пропищала она. — Элиза Лавлейс. Внезапно на остром девчачьем личике промелькнуло что-то лукавое, почти кокетливое, и Элиза, приосанившись, не лишённым изящества движением подхватила аврора под руку и гордо вздёрнула нос. Грюм мысленно охнул от растерянности. Сколько лет его не держала под руку (не в целях дотащить до укрытия и перевязать) симпатичная девушка? Пусть и в несколько раз младше его самого… Однако растерянность почти сразу же схлынула. Мужчина также приосанился и, не удостоив проверяющего ещё одним взглядом, почтительно провёл свою маленькую спутницу вглубь зала. Впервые не в жизни, но за много-много лет, ему было всё равно, смотрят на него, или нет, а если смотрят, то сколько в этих взглядах отвращения. Он аккуратно вёл свою маленькую спутницу в центр зала, вёл, но ему казалось, будто он несёт что-то очень хрупкое, и требуется быть максимально осторожным — не спугнуть, не уронить, не испугать… Когда они остановились, Элиза посмотрела на Грюма широко распахнутыми глазами, полными доверия, будто не она пять минут назад тряслась от страха и едва не плакала, думая, что её накажут. — Вы умеете танцевать, сэр? — спросила она, кладя маленькую ладошку ему на плечо. Для этого ей пришлось приподняться на цыпочки, поэтому Грюм, немного подумав, аккуратно приподнял девочку над полом за талию, чтобы ей было удобнее, а затем смущённо хмыкнул и повёл лопатками. Элиза негромко засмеялась и сжала второй рукой его толстые, некрасивые пальцы. Аластор нерешительно сжал её руку в ответ, боясь повредить хрупкие косточки, второй рукой обнял девочку за талию и, набрав воздуха в грудь побольше, сделал первый шаг… Он боялся, что танцевать будет тяжело. Что Элиза будет висеть у него на шее кульком с мукой. Что он наступит ей на ногу своей деревяшкой. Что над ней, наконец, будут смеяться — вальсирует с каким-то… Но этот танец оказался похожим на полёт. Будто бы они плавно приподнялись над полом и легко кружились там, в воздухе, напоённом ароматами хвои, красавица и чудовище, нечто хрупкое, изящное, светлое — и что-то приземлённое, тяжёлое, пропитанное грязью тысяч смертей, пусть плохих людей, но всё же. Лёгкие руки ребёнка на плечах аврора дарили удивительно очищение. Грудь наполнялась небывалой, давно забытой парящей лёгкостью, и в то же время Аластор чувствовал себя виноватым за то, что оскверняет своим касанием, своим взглядом, одним своим нахождением возле это невинное, чистое существо… А Элиза смеялась. Тихонько смеялась вполголоса и смотрела так ласково, что у Грюма больно заныло сердце. Он вдруг вспомнил ту девушку, тоже аврора, свою первую напарницу. Роуз, малышку Роуз, малютку Роуз, светлую, ясноглазую девчурку Роуз… Роуз, которую он готов был любой ценой защитить, заслонить, отстоять. Но его «любой цены» оказалось недостаточно. Она мечтала назвать дочку Элоизой, он чётко это помнил, и сейчас её мечта смотрела на Аластора ласковыми серыми глазами… Грюм, обычно бдительный, даже не сразу заметил, что закончилась музыка. Отстранив от себя девчурку, он достал волшебную палочку. Ему когда-то неплохо давалась трансфигурация, но со временем он почти забыл её — зато его память хранила тысячу боевых заклятий, а губы шептали их почти рефлекторно, не размышляя, как человек не размышляет над тем, что нужно моргать или делать шаг. Но сейчас Аластору необходимо было вспомнить трансфигурацию. Необходимо! И он с усилием — но вспомнил. Сняв с руки боевую полуперчатку (других Грюм не носил), аврор сделал палочкой замысловатое движение в воздухе и выдохнул заклинание. — Вот, это тебе, — сказал он, протягивая девочке презент. — Бери. По всему виду Элизы было видно, что сердце у неё бешено колотится, и она едва сдерживается от восторженного визга. — Спасибо! — пропищала она радостно и обеими руками схватилась за небольшую полураспустившуюся белую розу. — Спасибо, мистер Грюм! Аластор медленно и неумело улыбнулся. — Нет… Тебе спасибо.