Basic instinct

Хёнджин действительно заглядывает в гараж Чана после пар. Выглядывает из-за балки, понимая, что внутри никого нет . Ну, кроме Чана, которого он учуял ещё от поворота. Тот тарахтит инструментами под рулём машины, и Хёнджин тихо заходит внутрь, скидывая рюкзак на импровизированное кресло. Аккуратно присаживается на капот машины и пытается не засмеяться, потому что Чан до сих пор не просек, что не один, и матерится там на какие-то провода. — Да какого хуя вообще! — альфа вылезает из машины, обрываясь на полуслове и смотрит на Хвана вопросительно. — Ты давно здесь? — Примерно с момента "какой кретин додумался залепить скотчем эту поеботину". Хёнджин смеётся, потому что Чан будто из какой-то ямы вылез. Сколько он долбится с этой тачкой, что больше похожа на корыто, сложно представить. — Подойди сюда, — манит к себе ладонью, аккуратно стирая чумазый след прямо у глаза. — Вымажешься сейчас весь. — Ничего страшного, — он аккуратно касается губ альфы своими, кивая после на машину. — Её не проще в металлолом сдать? — Неа, даже в таком состоянии эта малышка стоит больше, чем я со здоровой печенью. Раритет, — Чан кладет руки на капот по обе стороны от бедер Хёнджина, чтобы не испачкать его. — Но должен сказать, теперь мне еще более интересно привести её в порядок. Уж очень хорошо ты смотришься на капоте дорогой машины. Последние слова Чан мелодично тянет прямо в чужие губы, снова мягко касаясь. Мажет кончиком носа по щеке омеги. Пахнет тёплой, спелой клубникой, мятой и еле уловимо алкоголем. Голову кружит. Бан Чан наклоняется чуть ниже, облизывается и влажными губами целует линию под подбородком, шею, поднимается к щекам снова. Он не знает какие боги стоят за этим, или может это стандартные чудеса, но в тот самый момент, когда он думает, что сейчас тронется рассудком рядом с Хёнджином, ветром в гараж приносит запах смородины и мяты. Чан мягко целует Хвана в висок и оглядывается через плечо. Минхо входит, небрежно роняя свою сумку на стул у входа. Он даже не отрывает взгляда от своего смартфона, просто машет рукой и уходит в другой конец гаражной территории. Бан Чан кивает и снов поворачивается к Джину: — У меня сегодня есть пара дел вечером. Но сначала я должен привести себя в порядок и поесть. Поужинаешь со мной? — Хочешь в таком виде куда-то идти? — Хван улыбается, путаясь пальцами в лямках рабочего комбинезона альфы. — Нет, зову тебя к себе, — серьезно кивает Чан, а потом быстро добавляет. — Только ужин, обещаю. Он видит две игривые и яркие искорки в чужом взгляде. Хёнджин красивый — эта мысль почему-то в полной мере застигает его сейчас. На секунду Чан даже начинает чувствовать тревогу. То ли от того, что может испачкать его, то ли от того, что может оказаться не тем, кто ему нужен. Но как такое может быть? Хотя, Чан бы не удивился, если учитывать стратегию общения с родной семьёй, что и с истинными бывают промашки. Правда, вопреки его мыслям, Хёнджин всё ещё тянет его за лямки к себе, улыбается и пахнет домом. — Только еда? — Еда и хорошая компания. Я вкусно готовлю и знаю много интересных историй. — Интересные истории победили! — Хван бьёт его по плечу, довольно улыбаясь, и Чан смеётся вместе с ним, делая вид, что серьёзно ранен и умирает теперь. Минхо бросает пару дежурных фраз, когда Хёнджин ждёт Чана и входа. Зная его, Бан Чан точно может сказать, что это сверх нормы внимания, которое он может/хочет уделить незнакомцу.

***

Однокомнатная конура Чана остаётся идеально убранной за счёт того, что он почти тут не бывает. Вещи всегда на своих местах, в комнате всегда порядок. Он почти не читает, не играет на гитаре, не притрагивается к компьютеру. Бан Чан пропускает вперёд Хёнджина, надеясь на то, что они не затронут последние воспоминания об этом месте. Забавно, но они оба знают, где находится кровать у каждого дома. Только вот причины разные. — Хэй, — он нагоняет омегу в коротком и узком коридоре и целует в плечо, — разогреешь еду из холодильника? Я быстро в душ схожу. Он бы побоялся оставлять кого-то в гараже одного, но в квартире. Что ж, ничего противозаконного тут нет. Не тут точно. Чан подмигивает Хёнджину и, ловко схватив чистую одежду со стула, уходит в ванную комнату. Если бы не Минхо, он бы не вспомнил, что должен получить деньги за работу и отдать ключи от другой машины. Времени ещё полно, но он все равно спешит быстрее смыть с себя машинное масло, пыль и грязь. Горячая вода привычно согревает кожу. Чан по привычке постоянно оглядывается на дверь, зная, что Хёнджин там. В голове слабо бьёт прошедшими сценами. Он слышит, как гремит посуда на кухне… и, если честно, это так непривычно. Он не думал об этом, пока не услышал. Просто отвык от того, что в доме ещё кто-то есть, кроме него. Когда Бан Чан выходит из душа, натягивая по пути футболку, с волос ещё капает вода, затекая на позвонки, но у него чешется под кожей от желания вернуться к Хвану. — Как успехи? Он огибает крутящегося вокруг стола парня, обнимает его и смеётся: — Ты решил меня не дожидаться? — Чан протягивает руку к лицу Хёнджина, собирает с уголка губ прилипшие зёрнышки риса. — Голодный? Чан тихо смеётся и облизывает свой же палец, на котором остался злосчастный тёплый рис. Подогрел, какой молодец. Альфа улыбается, кусая нижнюю губу, когда Хван делает до комичного довольное лицо. Почему он такой… Чан даже не может найти нужные слова. Хёнджин всегда был похож на атомный взрыв в космосе. Или это только потому, что истинные? Эта мысль перестаёт иметь значение ровно в момент, когда, пропитавшись своими же эмоциями, Чан тянет его на себя и снова целует. Целует глубоко, коротко и задыхаясь. И что остановит его теперь? Хёнджин пробирается пальцами под футболку, забивая на изначальный смысл пребывания здесь огромный болт. Сжимает бока Чана и проскальзывает задницей по поверхности, когда его ловко подсаживают рядом с раковиной. Он плечами упирается в шкафчик сверху, но ему сейчас и булыжник над головой не помешал бы. Выдыхает в губы Чана, скользя влажными поцелуями ниже, прикусывая по линии челюсти. — Хёнджин... Хван выцеловывает шею, надавливая языком на пульсирующую вену и будто чувствует, как искрит его метка. Боже... Он задохнётся сейчас от восторга, кажется. От Чана пахнет тем самым чертовым ливнем и лесной чащей, ядерно-свежим гелем для душа и где-то совсем на периферии всей той химией из гаража. — Хёнджин... — кажется, он его уже раз седьмой зовёт. — Я не железный. — Речь шла только про первое свидание, — с чего Чан решил его не трогать вовсе, вопрос. Хотя с такими перепадами настроения у самого Хёнджин, наверное, он себя вел бы так же. — Вот как... — он слышит этот смешок и почти задирает злосчастную футболку, которая его бесит, как Чан мягко перехватывает за запястья и отводит их в стороны. — Детка... Пожалуйста. Мне ещё надо по делам. Хёнджин кусает губы, дышит тяжело и почти готов сделать всё, чтобы о делах забыли напрочь, но его желудок его подводит, издавая звук погибающего кита. Смотрит ошарашенно, а Чан тихо смеётся, ударяясь лбом о шкафчик над ним. — Мне ещё по делам, а тебя надо покормить, — правда, на этой фразе организм Чана тоже решает заявить, что он голодный. Они уже оба смеются над комичностью ситуации, и Хёнджин просто мажет поцелуем по скуле, слезая вниз. — Я не нашел кружки. И чай. Или кофе. Или что у тебя есть. — Кружки здесь, — Чан достаёт их из того самого шкафчика, — здесь же и чай, и кофе. В холодильнике сливки должны быть, если хочешь. И вроде какая-то газировка. Хёнджин останавливается на чае. Пока они ужинают, Хван то и дело рассматривает обстановку. Он ещё в прошлый раз успел заметить, что для парня, который живёт один тут очень чисто. Настолько, что создаётся впечатление, что никто здесь и не живёт. — Я могу спросить? — С каких пор ты задаёшь этот вопрос? — Эй, — недовольно дует губы, тыча в Чана обратной стороной палочки. — Если это не вопрос про бывших, то спрашивай. — Я вот и не думал, но... Хотя, нет. Не хочу знать. Не-не-не. Вертит головой, всем своим видом показывая, что про бывших своих Чан может говорить только в контексте "они сдохли". — Так что ты хотел спросить? — Не, знаешь, потом. Я слишком теперь занят вопросом о твоих бывших, — он хотел спросить про семью, но посчитал, что если Чан захочет, он сам ему расскажет со временем. Вообще странно думать, что у них будет теперь какое-то время. Хёнджину всё ещё дико понимать, что он с кем-то встречается. Одергивает себя каждый раз, когда его несёт по наклонной и хочется забить Чану все смс. У него, честно говоря, и вчера дел особо не было. Нет, проект, правда, надо было сделать, но это заняло не так много времени. Ему просто всё ещё немного... Странно. И страшно от того, как он меняется рядом с этим парнем. Непривычно что ли. Вместо семьи Хёнджин спрашивает про Минхо. Он сталкивался с ним уже пару раз, и почему-то есть ощущение, что о нём Чану говорить приятнее. Собственно, так и есть. А ещё он узнает, что "та бесячая омега" это омега Минхо. И вообще Джисон для Чана, как младший неуёмный брат. Становится чуть проще. И чуть теплее, когда он видит, как альфа тепло улыбается, рассказывая про своих друзей. — А твой... Феликс, правильно? — Да, не чихуахуа, — знал бы Ликс, прибил бы. — Феликс и Чанбин пара. С Сынмином ты знаком достаточно хорошо. Вроде как, — он не скрывает того факта, что недоволен тем, что Сынмин скрывал это, но причины понять может. — Ну, а дружим мы уже все очень давно. — Когда, кстати, выступать снова будете? — В это воскресенье хотим, если погода нормальная будет. Придёшь? — игриво улыбается, стуча кончиком палочки по губам. — Если придёшь, спою кое-что. — Лично для меня? — Угу. У Чана так резко звонит телефон, что в тишине Хёнджин чуть не подпрыгивает на стуле. Ненавидит громкие звуки. Чан выходит поговорить в комнату, и Хёнджин слишком любопытный, чтобы не подслушивать. Хотя тут немного места и даже если бы он не хотел... В общем, он решает просто убрать со стола и помыть посуду. Он слишком любопытный, а ещё слишком осторожный сейчас. Они и так, кажется, балансирует на тонкой веточке спокойствия после того, что было. Ставит последнюю тарелку на полотенце у раковины, моет руки и сбрызгивает с них пару раз воду как раз в тот момент, когда Чан возвращается. — Позвал тебя в гости, а ты в итоге на кухне возишься. — С тебя был ужин, с меня посуда, всё честно, — Чан заметно нервничает и... злится. — Что-то случилось? — Время встречи сдвинулось. Мне надо идти сейчас, — от того, как он это говорит, у Хёнджина бегут мурашки по позвонкам. Чан стоит, держа его за плечи, и смотрит в одну точку за ухом, за которое убирает пару прядок вымывшихся теперь уже действительно клубничного цвета волос. — Мне- — Ты можешь остаться у меня сегодня? Они начинают синхронно, но Хёнджин свою мысль про "мне тогда пора", к счастью, закончить не успевает. — Да, могу. До вечера субботы я свободен. — А там что? — Репетиция. — Точно... — Чан улыбается и напряжение становится чуть меньше. — Сам разберёшься, что и где? — Да, иди уже, — шутливо подпихивает за плечи к выходу, быстро целуя в щеку и закрывая дверь. Иначе ещё час уходить будет. Когда дверь закрывается, становится не по себе на первые пару минут. Он ведь в чужом доме. Впервые. Один. Падает на диван, оглядываясь. Тут, правда, будто никто не живёт. Его успокаивает разве что запах альфы, которым тут даже стены пропитаны. — Ну, он же сказал, чувствуй, себя как дома. Хёнджин хлопает в ладоши, пока в голове загорается та самая лампочка, от которой иногда даже у Ликса глаз начинает дёргаться. Правда, первым делом он пишет маме: "Я останусь сегодня у Чана?" "С каких пор ты отпрашиваться стал?" Они все сговорились что ли... "Ну, так останусь или как?" "Оставайся. И будь аккуратен, пожалуйста" "Хорошо. Люблю тебя, ма" "И я тебя. Отец знает?" "Если ты не говорила, то нет" "Сам расскажешь. Скажу, что ты у друга" "А может ты...?" "Хёнджин-и, ты уже взрослый мальчик. Сам скажешь папе, что у тебя парень" Невозможная порой женщина. А потом ещё спрашивают, в кого он. Хван включает музыку на телефоне и откидывает тот в сторону, ещё раз оглядываясь. Во-первых, ему надо в душ. Во-вторых, ему надо переодеться. — Нахрена ему такая огромная футболка? Или ему кажется, что огромная. По крайней мере, после душа, он надевает её, и вопрос со штанами отпадает сам собой. — Сюда ещё двух таких, как я, запихнуть можно. Причесывает влажные волосы назад, но через двадцать минут всё равно лезет в них руками, тормоша. Он хочет написать Чану, когда проходит пара часов, но тот ведь не говорил, что быстро вернётся. Может, ему далеко ехать. И лезть отвлекать не хочется. Хёнджин рассматривает то, что стоит на полках, перебирает струны на гитаре, делая себе пометочку — расспросить Чана о ней. Через пару часов квартира уже не кажется такой чужой. А он узнает о своем парне больше, чем за всё это время. Единственное, он не видит ни одной фотографии. Совершенно. Кроме одного полароида, который выпадает из книги, что он берет со стола. Там Чан, Минхо, видимо, Джисон, и судя по всему, Чонин. Вроде так. И все трое буквально висят на Чане, смеются, пока он их держит и тоже улыбается. Очень ярко. Хёнджин от этого фото тоже слегка дёргает уголками губ, аккуратно кладя на место. Только вот книгу кладет, а фото ставит у экрана. Делает себе чай, ещё раз умывается и ещё раз выглядывает в окно. На улице тихо и совсем никого. Неосознанно трогает метку, прикусывая губу, откуда-то появляется тревога и желание позвонить прямо сейчас. — Да что с тобой... Хван идёт в комнату, но замирает в полушаге, когда слышит, как замок в двери проворачивается, а через пару секунд заходит Чан. Живая и пульсирующая мысль, что его квартира не пустая, застигает Чана у самого порога. Где-то за один поворот ключа. До того, как распахнётся дверь. Он устал, запыхался, рюкзак за спиной будто весит двадцать килограмм. А ещё он промок под дождём, и, если честно, был очень рад этому. В клубе, где прошла встреча, было слишком накурено и было слишком много людей. Он не хотел тащить эти запахи на себе домой. Добравшись за полчаса по мокрой трассе, он свернул обратно уже будучи у самого дома. Кажется, даже волновался так, что забыл в какой стороне магазин… и забыл, что лежит у него в рюкзаке. Первый раз так лихо перемещался с огромной суммой и перебитыми деталями. Надо быть чертовским везучим. И он правда везучий, ведь дома не п у с т о. Когда Чан открывает дверь сладкий запах, смешанный с запахом дома, мягко окутывает его. По холодной коже бегут мурашки. Он захлопывает дверь и закрывается изнутри, чувствуя Хёнджина спиной, но не смотря на него. Снимает рюкзак, бросает к пакету, который опустил за секунду до: — Прости, это, наверное, было долго, — Чан поворачивается и замирает. Его самая большая футболка на Хёнджине. Прикрывает чуть выше колен, свисает с плеча. Он выглядит в ней нелепо тепло и откровенно притягательно. Чан чувствует себя грязным с улицы, с того места, где был. Он чувствует себя даже немного виноватым за то, что хочет таким испачканным прикоснуться к Хвану. И все же касается. В одно движение, подхватывает и поднимает, закидывает на свои бедра, крепко сжимая. Стройные ноги крепко окольцовывают его, пока он удерживает Хёнджина поперёк поясницы. — Я холодный и мокрый. Бан Чан прижимается к тёплой груди, к чужому клокочущему сердцу. Его распирает изнутри, выжимает и рассыпает над озоновым слоем. — Ты не хочешь разобрать пакет? — Хван крепко сжимает пальцы на его плечах. Верхний свет высвечивает его мокрые волосы и силуэт. Хочется завыть. — Там фрукты… Я не знал, есть ли у тебя аллергия на что-то, поэтому набрал разных. Они не испортятся на полу. Он шагает к постели, мелко целует в шею Хёнджина, прижимает к себе, даже когда они падают на постель. В мозгу щемит от осознания. Он отстраняется, вытягивает руки, выгибает. — Тебе чертовски идёт, — Чан упирается коленями в матрац. Ведёт холодными руками по линии талии омеги, сжимает через ткань, улыбаясь. Он помнит это тело, как будто оно вылитое с его руками сверху. Пробирается руками ниже, задирает нижний край, скользит рукой по коже. В воздухе зависает протестующий стон. Руки холодные, точно. Скидывает свои футболку, ремень и телефон из кармана на пол и снова возвращается обратно. Чан мягко целует в губы, подбородок, ведёт по шее языком, осторожно прикусывает, вылизывает, всё ещё блуждая руками под футболкой. — Просто останови меня, если не захочешь, — он даже не уверен точно, что послушается (хотя куда денется), но всё равно выдыхает с дрожью, касаясь чужой шеи губами. Чан заскакивает под резинку белья, а потом резко убирает руки. Его губы неловко касаются ключиц, отодвигая ткань. Замирает на доли секунд, чуть приподнимается и смотрит прямо в глаза Хёнджину. Внутри в тугой узел скручивает возбуждение, но Чан всё равно наклоняется и целует омегу в лоб, бровь, скулы. Медленно скользит к уху и останавливается: — Могу я?.. Хван почему-то понимает. Он его понимает. Запах становится чуть гуще, когда омега сам тянется своей рукой, убирает волосы, показывая метку. Чан застывает на секунды, а потом опускается и обхватывает «поражённый участок» губами, сжимает, мнёт, касается языком, продолжая гладить омегу по бокам. По коже бьёт мурашками, становится труднее дышать. Одна рука скользит к паху Хёнджина. Чан еле касается через бельё, ведёт пальцами по очертанию члена, мягко сжимает, то прикладывая ладонь полностью, то лаская лишь пальцами. Губы плавно скользят выше, касаются мочки уха. Ему хочется всё это тело ласкать, целовать, оставлять мягкие следы. Чужие пальцы сильно впиваются в плечи, член твердеет под ладонью. Бан Чан мягко улыбается и резко сжимает ладонь, чуть активнее и настойчивее двигая рукой. Он заставляет Хёнджина еле заметно подмахивать, цепляясь за его плечи. Прошлые следы исчезли, эти только-только зацветают. Повернув ладонь, Чан скользит пальцами по ткани белья дальше, забирается между ягодиц. Также через бельё касается пульсирующего колечка мышц. Не так сильно, как в течку, но ткань становится влажной. Все звуки разом затухают, остаётся только мягкое эхо голоса Хвана. Чан чувствует себя чёртовым героем. Во время гона он был максимально тревожным, не мог отпустить себя изнутри. Будто весь его мир был собран вокруг Хёнджина. И это было сравнимо с хрусталем. Он отпускал себя, но всё равно продолжал думать о другом человеке рядом больше, чем необходимо. Даже имея большой опыт, он никогда не был настолько разрушительно близко к кому-то. Сейчас же у него есть свобода и трезвый ум. Руки и губы, которыми он изучает чужое тело, будто касается первый раз. Вместе с тем касаясь так жадно, будто сто лет скучал без своей омеги. Дразня пальцами тугие и пульсирующие от каждого прикосновения мышцы, он снова целует Хёнджина в губы, давая обнять себя за плечи. Возбуждение становится болезненным, но он ещё не всё сделал. Сейчас время и разум на его стороне. Чан неосознанно двигает бёдрами вперёд и выдыхает: — Поможешь? Голос хрипит, губы пульсируют от поцелуев и укусов. Он смотрит вниз, направляя Хёнджина взглядом. Ничего сложного, просто расправиться с его джинсами и бельем. Только вот от осознания, что после того раза, после течки, у него никого не было, и от тёплых пальцев неуверенно касающихся его паха Чан громко стонет, почти рычит, прижимаясь прямо к уху Хёнджина. От резко накатившего возбуждения, у которого он идёт на поводу, альфа аккуратно давит на сжатые мышцы пальцем, чуть раскрывая. Выдыхает громко, выгибая шею и сильнее подаваясь бедрами вперёд. Чан давит сквозь белье, но после рычит и парой нервных движений стаскивает боксеры Хвана хотя бы с бёдер. Хёнджину приходится немного приподняться, вжать ладонь в низ живота. Дыхание сбито к чёрту. Моментами, кажется, что он забывает сделать вдох. Соскальзывает пальцами ниже, расправляя молнию на джинсах шире. У него дрожат пальцы, когда он вновь касается горячего члена Чана. Его от этого, кажется, больше выносит, чем от факта того, что его постепенно растягивают. Хотя... Не стоило об этом думать. Чан давит сильнее, проскальзывает одним пальцем, массирует и горячо мажет губами по хрящику уха. У Хёнджина мелкие молнии бьют по кончикам пальцев. — Чан... — он ведь делал это. В прошлый их раз... Он касался его там. Куда более уверенно и куда более развязно. Почему сейчас-то всё так, будто не этим самым членом его трахали ночи напролет. — Я... Мысли вылетают из головы, как и с его губ слетает тихий стон. Он помнит много с прошлого раза, но больше яркими вспышками, всполохами зелёного перед глазами, громкими стонами и запахом, что забивал собой все органы. Сейчас он чувствует детали. Слишком сильно. То, как Чан его растягивает, как рычит утробно, стоит Хёнджину проскользить по головке пальцами. По ним липко вяжет смазкой, и он действует чисто интуитивно. Обхватывает полностью, сжимая слегка, боясь немного, что его кольца могут доставить дискомфорт. Ведёт медленно, в такт того, как двигается в нём сам Чан. Хёнджин сейчас с ума сойдёт. Не иначе. Смазка в этот раз не мажет по бёдрам, Хёнджин её почти не ощущает на своей коже, но запах стоит достаточно терпкий, а пальцы в нём двигаются достаточно легко. С одним но... Он детально чувствует, как его трахают. И это немного сводит с ума. Пытается сфокусироваться на альфе, сжимает ладонь на чужом члене увереннее. Чан целует шею, сжимает метку губами снова, слегка прикусывая. Сдерживать стоны уже не получается... Хёнджин не особо думал об этом дома. Состояние было совсем не то, да и они были одни. Здесь же точно есть соседи. Это всё таки квартира. Он думает об этом случайно, но быть тише просто не получается. Выгибается, тихо рычит от удовольствия, почти мурлычет, растекаясь в мягком блаженстве. — Я так... Долго не выдержу, — улыбается еле заметно. Приоткрывает губы, когда Чан растягивает сильнее. Закатывает глаза от удовольствия. Его руки уже давно скользят по телу альфу, касаются торса, плеч, скользят от них вниз и снова цепляются за бедра, поднимаясь выше, чтобы завести ладони на лопатки, надавить сильнее. Между ними слишком много пространства, которое он хочет сократить. Между ними, на самом деле, уже и пары сантиметров не осталось, но ему всё мало. Касается шеи альфы, мажет губами, будто случайно. На самом деле, вдыхает аромат с кожи и пространство слегка едет. Прикусывает, чувствуя, как Чан на секунду замирает. Улыбается, ведя кончиком носа по линии плеча, утыкаясь под челюсть. Он его до безумия хочет, но не укусить. Не сейчас. В мыслях бьётся стихией ужасная мысль, за которую ему не стыдно, если честно. Эта мысль настолько быстрая и яркая, что лишь в его зрачках отражается отблеском пламени. "Он и так твой, Хёнджин". Чан целует мягко, кажется, держится на какой-то последней ниточке самообладания, когда осторожно убирает руку и разводит колени Хёнджина в стороны. Смотреть на него Хван просто не может. Разве что мельком из под опущенных ресниц. Альфа скользит ладонями по обнаженным ногам, сжимает на бедрах, заставляя Хёнджина, сжать простынь под ними. Хочется зарычать, но блять... Хван скулить готов под этим парнем сейчас. И судя по всему, не только сейчас. Это одновременно бесит, пугает и разматывает его по спирали. Он тянет руки, цепляется за накаченные плечи. Как вообще можно иметь такое тело, тусуясь постоянно в гараже. Он эти машины сам поднимает что ли... Хёнджин никогда не чувствовал свой аромат так отчётливо, как сейчас. Реально несёт алкоголем... Тянет к себе, не давая продолжить, целует, прикусывая нижнюю губу, влажно мажет языком, уступая напору альфы. Его личный аромат клубники и мохито перебивается глубокой и терпкой хвоей. Она, кажется, на языке, на коже, везде. Окутывает его полностью, словно кокон. — Мозгами из-за тебя еду, — царапает лопатки, впиваясь пальцами сильнее, потому что желание кроет напрочь. Едкая мысль "он и так твой" требует подтверждения, основы. — Бесит. Целует сильнее, немного зло, немного пьяно от эмоций, хотя телом он полностью во власти Чана. Да и остатками того, что у него в черепной коробке тоже. Кусает за шею, почти под линией челюсти. Просто кусает, оставляя красочный засос, который нальется красками к утру. Зализывает сразу, ведёт мягкими влажными губами по нижней линии скулы до самого уха. Выдыхает горячо, ослабевая хватку, соскальзывает руками вниз, проезжаясь затылком по постели. Грудь поднимается из-за тяжёлого дыхания, пара мокрых прядок прилипли к лицу. Смотрит туманным взглядом, скользя кончиком языка меж слегка приоткрытых губ, к которым по привычке тянется пальцами. За то, каким взглядом на него смотрит Чан, Хёнджин готов разлететься на молекулы. Это чувство, не похожее ни на что в его жизни, будто по собственной воле он ходит по красным ниткам, что натягивает Хёнджин. Это его жилы, вены – вся его кровь. Тянет будто за ниточки. Его впервые ломает от мысли, что чувствует какую-то собачью привязанность. Тогда у гаражей — это была такая чистая злость, что он буквально чуть не умер под ней. Но сейчас это тоже что-то безумно чистое… не как невинность, скорее как наркотик. С пульсирующим засосом почти на том же месте, чуть раздражённый от того, что его подразнили, Чан убирает медленно пальцы. Он поднимается и методично начинает избавляться от оставшейся одежды. Что-то летит в сторону, пока они держат зрительный контакт, джинсы сразу с бельём — к чёрту. Он резко тянет Хвана по постели, схватив за ноги, к самому краю. Подхватывает под бёдра и резко отрывает. Они меняют локацию очень резко, но Хёнджин оказывается у него на коленях. Руки Чана скользят под необъятной футболкой, оглаживают бока, смыкаются на позвонках и медленно тянутся вниз, пока он ловит чужие губы своими. С этого ракурса взлохмаченный и тёплый омега кажется просто его больной фантазией. Бан Чан резко смыкает руки на чужих ягодицах, раздвигает их, играя с языком Хёнджина. Поцелуй получается слишком развязным, и член, давящий на тугое кольцо, не делает лучше. Он грубо держит пальцами, впиваясь в кожу, но позволяет опускаться в своём ритме, давая Хёнджину привыкнуть. Медленно и раздражающе. Где-то между беспрерывными гляделками, миллиметрами кожи, Чан рычит в чужой рот, руками надавливая ниже. Ласково целует ещё раз, но продолжает порыкивать, пока Хван замирает слишком надолго. — Сними её нахуй, — тихо рычит, цепляясь губами за футболку на желанном теле. Его бесит кусок ткани. На теле, которое заставляет его мозг просто плавится и быть бесполезным. Как только они избавляются от это препятствия, Чан наконец-то перестаёт терзать ягодицы омеги, переводит руки на талию, сжимает, кусает чуть ниже шеи, грудь. Обхватывает зубами немаленький участок, вокруг соска, сжимает его, а по самому центру играет языком. Когда он открывается, следы зубов ровно очерчиваю на коже круг, а Хван уже полностью на его коленях. В нем жарко, тесно и не хочется двигаться, чтобы не сдохнуть. Но Чан все равно приподнимает его, а потом опускает, задавая ритм. Хван стонет, снова оборачивая его тело нитками. Это не просто секс, а какая-то гонка на управление. Чан, кажется, проиграл заранее, но он все равно борется, делая все ещё более безумным: движения, стоны, шлепки, рычание. Он выжимает из их тел всё, что может заставлять сбиваться, животно отключать мозг, сосредоточиться только друг на друге. Член Хёнджина касается его живота от резких движений. Он не прикасается, и самому Хвану не даёт себя трогать, сжимая его запястья. Пару раз он грубо сжимает Хёнджина. В момент, когда чувствует, что они оба на грани и вот-вот кончат. Чан обрывает оргазм за несколько секунд и смеётся, когда в последний раз Хван откровенно рычит ему прямо в рот. В ответ он бьёт рукой по ягодице и сжимает его пальцами, внимательно наблюдая за реакцией. Его волосы в чужих пальцах — больно тянут назад в отместку. Он улыбается. Ещё шире. Разве Хёнджин не исключительный? Широко облизывает свои губы и заваливается на постель спиной, утягивает Хёнджина за собой. Омега протяжно стонет, когда его член оказывается зажат между их животами, а член Чана выскальзывает из него. Им нужно это беспросветное чувство кайфа и полной пустоты. Всё тело Чана гремит и трещит, требуя разрядки, но он упрямо удерживает, пытающегося елозить на себе омегу и гладит по спине. — Мой хороший, — тихо шепчет, когда Хван сдаётся и просто падает сверху. Его губы касаются уха Хвана, мягко обхватывают хрящик. Он опускает ладони ниже по спине, нежно проводит ими по ягодицам, осторожно оглаживает, чувствуя горячую пульсацию. Они будут в синяках, как он в засосах. Но кого это ебёт. Он любуется несколько минут, внимательно изучая черты лица, родинки. Он хочет то ли съесть своего омегу, то ли затрахать до смерти, то ли любить… сильнее. Мучающее его чувство, что он чего-то не отдал Хвану — самый сильный капкан. Осторожно переворачивается, подминая под себя горячее тело. Уже привычно оказывается между разведённых ног, мягко входит и начинает резко двигаться. Он почти все весом корпуса давит, не давая Хёнджину двигаться лишний раз, но бедра вбивает так, что сам рычит от горячих волн от паха и всему телу. В этом ритме, он успевает целовать лишь мельком, пробегая по красным, опухшим от укусов и поцелуев губам своими. Чан что-то хочет сказать, но замирает, проглотив свои мысли и слова. Давится, а потом серьёзно смотрит на Хёнджина, но улыбается. Делает один резкий, особенно сильный толчок, смыкает пальцы вокруг члена Хвана, давит и тихо говорит: — Посмотри на меня, — когда глаза Хёнджина открываются, он медленно ведёт по члену омеги пальцами, осторожно продолжая двигаться бёдрами, — Смотри на меня. Второй раз просит настойчивее, кусая нижнюю губу. Рукой медленно ведёт по члену, возобновляя свой темп. — Хёнджин, — тихо рычит Чан, снова начиная резко вбиваться с большей силой, — детка. Смотри на меня. Он цепляется взглядом за взгляд Хвана. Держится крепко, мягко целуя его и двигая бёдрами так сильно, будто хочет выбить душу. В какой-то момент взгляд перестаёт фокусироваться, а тело начинает гореть в агонии от подступающего оргазма. Он со своей огромной чистой тягой к Хёнджину смотрит тому в глаза и громко стонет, почти в унисон, собирается с силами, чтобы уничтожить их обоих: — Давай. Любовно требует, подводя за руку к тонкой грани, и заставляет провалиться туда вместе с собой. Это то, чего он больше всего хочет. С меткой на своей коже или без неё. Он хочет видеть этот довольный, сытый огонёк в глаза напротив. Он хочет быть тем, из-за кого этот огонёк горит. Смотреть на своего альфу сейчас подобно тому, как если бы он смотрел на полуденное солнце. Это физически невозможно. Громко и протяжно стонет, кончая, выгибаясь в пояснице, пока импульсы бьют по всему телу. — Чан... Зовёт несколько раз, судорожно, шепотом, пока не чувствует тепла ближе. Когда по лицу рассыпаются мягкие поцелуи, а крепкие руки скользят под лопатки, прижимая сильнее. Хёнджина трясёт. В течку все не так. Не совсем так. Там желание застигает с головой и не отпускает очень долго. Мозги настолько плавит, что отчёта своим действиям ты не отдаешь. Есть яркие вспышки эмоций и кровь, которая гоняет по венам как на трассе без ограничения скорости. Здесь же он чувствует его полностью. Каждое касание, каждый вдох, каждое слово. И ему безумно нравится это. До дрожи в руках и до бессвязного шёпота. Язык гуляет по сухим искусанным губам, пока он крепко обнимаем Чана, успокаиваясь. Бёдра горят, а по внутренней стороне влажно мажет, видимо, спермой. Почему-то неловко усмехается этому факту. — Ты как? Вопрос доходит не сразу. Пока Чан не смотрит на него в упор, приподнимаясь на руках. — Хорошо, — улыбается, прикрывая рот ладонью, а после и вовсе закрывая лицо. Почему так неловко? Подглядывает между пальцев, замечая, что Чан тоже улыбается. — Ой... В глаза бросается алеющий засос под челюстью альфы и несложно догадаться, кто тому виной. Хёнджин осторожно касается кожи пальцами, прикусывая нижнюю губу. — Я не знаю, как это происходит... — он, правда, не знает, в какой момент в нём просыпается желание сожрать своего парня. Чан, правда, заверяет, что его всё устраивает и против он ничего не имеет. В душ в этот раз Хёнджин идёт сам, с горем пополам находя "свою" футболку вообще в другом конце комнаты. От него полностью пахнет альфой. Его гелем для душа, его домом, его парфюмом, сексом и вообще им. Приводит себя в относительный порядок, возвращаясь обратно. Задирает футболку и указывает на грудь: — Ты в курсе, что метка ставится один раз? Это что такое? Чан, правда, кажется его не особо слышит. Ну, да. На нем все ещё только футболка, потому что белье закинуто в стирку. — Мои глаза выше, — опускает ткань, подходя ближе и двумя пальцами поднимая лицо Чана за подбородок, пока тот сидит на кровати. — Что ты... Чан... Тихо смеётся, зарываясь ладонью в волосы альфы, когда тот приподнимает край футболки и целует мягко по бёдрам, слегка разворачивая и касаясь ягодиц. — Не больно? — Немного, — поясница не в восторге, а свою пятую точку он даже разглядывать не стал. — Эй, — тормошит волосы Чана и плавно ведёт ладонью по шее, поглаживая. — Было бы странно, если бы я ничего не чувствовал после такого. Это... Не знаю, как объяснить. Немного болит, но я знаю причину, так что это в какой-то степени приятно. Руки убери. Цокает, когда понимает, что ладони альфы с момента вопроса лежат на его ягодицах, а Чан делает вид, что так и надо. — Иди в душ вообще. Давай. Между "иди в душ" и тем, как кое-кто туда реально идёт проходит минут пятнадцать, пока Хёнджин уже буквально не отпинывает альфу от себя в сторону ванной. — Вернёшься, делай, что хочешь, — ой бля... Нельзя такое говорить вслух. В душ они потом идут ещё раз. И почти под утро.

***

Когда Хёнджин просыпается в обед, то ему даже шевелиться лень. Телефон показывает парочку пропущенных от Ликса и какой-то движ в групповом чате. Спросонья он понимает только "репетиция в семь, Хван Хёнджин. Засуну микрофон тебе в задницу, если придёшь охрипший". Пишет в ответ сонное голосовое, что ни черта не способствует "хорошему" голосу. Пытается проснуться, трет лицо руками и подскакивает на кровати, в эту же секунду жалея об этом. Кажется, теперь ходить, положив руки на бока, это не просто привычка будет. Чана он застает на кухне, когда тот с кем-то говорит по телефону. Видимо, с Минхо. — Не стыдно? — кладет голову альфе на плечо, вставая сзади и обнимая. — Оставил меня одного в постели. Где твоё гостеприимство. Да уж, ночью всё показал. Всё своё гостеприимство и манеры. Хёнджин ещё минут пять "докапывается", пока Чан не разворачивается и не затыкает его самым проверенным способом.