Не верь, не бойся, не проси

Брок лежал на кровати в абсолютной тишине: крики из их камеры заставили всех в секторе с любопытством прислушаться. Лэсли — все так же с краю, только теперь Брок не жался трусливо к стене, прячась под одеялом, а вполне расслабленно лежал на спине, плечом ощущая чужое твердое плечо. Теперь ютился Лэсли, не он. — Мне жаль, что я сорвался, — не до конца уверенный, что именно имеет в виду, проговорил, наконец, Брок в темноту — пару минут назад погасили свет. На самом деле, ему хотелось сказать намного больше, например: «Мне жаль, что я сорвался; жаль, что опустился до того уровня, где насилие — это единственный выход. Наверное, я буду всегда помнить и сожалеть о случившемся». Но он долго молчал, обдумывая, и слова тяжелой глыбой осели внутри. Тогда, тихо и сипло заговорил сокамерник: — Тюрьма — страшное место — оно меняет людей, — голос у него почти полностью пропал. Как будто Брок не знал об этом. Почти за три месяца в этом треклятом месте он на собственной шкуре ощутил, насколько страшные вещи могут происходить в этих стенах: руки потряхивало до сих пор, а ладони еще помнили жар чужого тела. Лэсли поднялся, достал «Кэмел». В постели сразу стало просторнее, и Брок, удобно закинув руки за голову, стал молчаливо наблюдать за доведенными до автоматизма действиями соседа. Вот открыл пачку, вытянул сигарету и ловко перехватил теми самыми разбитыми губами, которые Брок так остервенело целовал еще час назад. Вспыхнула зажигалка, Лэсли прикурил. Сделал первую затяжку и почти тут же сухо закашлялся, едва дым коснулся раздраженного удушением горла. Он все пытался и пытался закурить, но каждый раз заходился в судорожном кашле, пока спустя минуту Брок, наконец, не выдержал: — Блять, да брось уже эту чертову сигарету! Лэсли послушно потушил ее в пепельнице на столе, медленно вернулся на кровать. — Что случилось? — до сих пор раздраженный и нервный, спросил Брок. Даже в скудном свете коридорных ламп он видел налитые кровью белки глаз сокамерника. Лэсли казался каким-то ночным монстром, лишенным своей силы. — Сам не свой всю неделю, ходишь будто привидение увидел. Прошлый ты ни за что не спустил бы мне с рук... — не смог договорить, но по короткой усмешке стало ясно, что его поняли без слов. Молчание в ответ длилось так долго, что Броку уже показалось: он выбил из Лэсли и слух. Но спустя почти целую вечность — не меньше пяти минут точно — сокамерник, наконец, прохрипел: — Я должен попросить у тебя прощения. За то, что с тобой делал. Броку показалось, что он ослышался. — С чего бы это? Ты никогда не походил на человека, умеющего сожалеть о чем-либо. Лэсли вновь умолк на какое-то время, и если бы Брок не успел привыкнуть к нему, узнать его, то подумал бы, что на этот раз от него точно не дождаться никаких ответов. Но Брок знал наверняка. А потому терпеливо ждал. В очередной раз — точно охотник, опасающийся спугнуть свою добычу, выжидающий и дающий ложную надежду на спокойствие. Наконец, Лэсли заговорил: — Я… Я ошибся. Облажался. Я ведь наводил о тебе справки еще до того, как ты вообще поступил сюда, как только узнал, кто будет мой новый сосед. Источники уверенно твердили, что ты насильник, изнасиловавший собственную бывшую. Но я видел достаточно таких ублюдков, чтобы понять: ты не из таких. С самого гребаного начала ты был другим. И я начал копать снова... — Я невиновен, — сдавленно прошептал Брок. — Да, Барсук. Теперь я это знаю, — глухо подтвердил Лэсли. — И все эти издевательства, пытки и избиения, лишения еды и притеснения по всей тюрьме… То, что ты сделал со мной... — Брока охватила дрожь. — Все это было ни за что? За это ты просишь прощения?! — Да. Я был уверен, что ты мудак, который заслуживает подобного обращения, но оказалось, что нет. Я нехороший человек, Барсук, но я не трогаю тех, кто этого не заслуживает. Поэтому отныне ты в полной безопасности. Даже со мной. Брок не нашелся, что ответить. Да и не считал нужным. Возможно, Лэсли действительно не лгал, и в нем сохранились ошметки чего-то человеческого. Но это признание не принесло Броку облегчения — оно лишь подлило масла в огонь его тлеющей ярости. Внутри клокотало презрение: к прогнившей системе, к людям, ее поддерживающим. К стаду баранов, которые мнили себя вершителями судеб, опираясь на пачку фальшивых отчетов и сплетни. Сначала те, на воле, в чистых костюмах-двойках, заперли его здесь, даже не потрудившись копнуть глубже первого попавшегося обвинения какой-то шлюхи-наркоманки. А после — это тюремное стадо, ведомое своими волчьими законами, несколько месяцев методично втаптывавшее его в грязь просто потому, что им дали команду «фас». Им было глубоко насрать на истину, им нужно было мясо. Оправдание собственной жестокости. И они с радостью вцепились в его горло, прикрываясь мнимой справедливостью. Они — и Лэсли в том числе — наслаждались своей властью над тем, кто был численно слабее, кто не мог дать сдачи, кто был один против всех. Они упивались своим правом судить, будучи сами по уши в дерьме. Теперь Лэсли просил прощения. Теперь, когда Брок уже оказался внизу. Пройдя все унижения. Потеряв достоинствo. Теперь, когда Брок познал вкус крови, ее сладость, эйфорию, когда мягкая плоть поддается натиску кулаков. Мягкое о твердое. Брок стал таким же, как Лэсли. Таким же, как чертов Джим. Система, призванная исправлять ублюдков, не спасла Брока. Она безжалостно пустила его через мясорубку и слепила заново — вот только Брок уже никогда не будет прежним. Уже погружаясь в сон — медленно, смакуя каждое мгновение этого нового состояния, — Брок внезапно осознал главное: больше он не боялся своего сокамерника. Страх, который на протяжении нескольких месяцев был его тенью, испарился, оставив место холодному расчету. И эта мысль, пугающая своей новизной, вызвала у него легкую, почти злорадную улыбку На завтрак Брок отправился один — Лэсли ушел еще до его пробуждения. На полпути к столовой к нему присоединилось несколько людей Лэсли. Один из них коротко кивнул в знак приветствия; Брок в ответ лишь хмуро отвел взгляд. Раньше они шли плотным кольцом, едва не наступая на пятки, контролируя каждый поворот головы. Теперь же держали дистанцию, давая Броку пространство. Лэсли ослабил оковы. В столовой стоял привычный гул. Очередь тянулась до самого входа, что не помешало свите Брока нагло втиснуться в самое ее начало. За столами в дальнем углу шумели латиносы. Брок уже рефлекторно обвел их взглядом, пытаясь вычислить Диего, чью помощь ему заручил Алекс. Брок понятия не имел, как выглядит этот чертов Диего, а спрашивать в открытую было равносильно самоубийству. — Где он? — тихий голос раздался так близко, что Брок едва не выронил поднос. Они едва успели сесть за стол. Это был Питт. — Где Лэсли? — повторил он, воровато оглядываясь. — Ребята шушукаются, что видели, как он выходил утром и в каком был состоянии… В прошлый раз, когда босс выглядел так паршиво, его упекли в одиночку. В секторе только об этом и разговоры, парень. О затишье перед бурей. — А чего ты меня спрашиваешь? — Брок заставил себя отправить в рот ложку безвкусной каши. — Ты его сокамерник, и вы вместе спите, — Брока передернуло от этой будничной констатации факта. Питт не стремился задеть его или унизить — он лишь говорил, как есть. — Ближе тебя к нему сейчас никого нет. Он тебя из виду не выпускает, даже дышать, кажется, разрешает по расписанию. Он не пришел на работу, пропустил поверку... Что у вас там ночью стряслось? Брок медленно прожевал. В голове лихорадочно закрутились шестеренки. — Думаешь, он не хочет светить побитой рожей? — спросил тихо Брок, время от времени украдкой бросая взгляды в сторону входа. Остальные за столом, казалось, не обращали на них с Питтом никакого внимания, что, впрочем, не давало повода сомневаться: за их разговором не следили. — Никто бы не захотел. Особенно когда держишь под собой добрую половину сектора. — Слушай, Питт, — Брок помешал ложкой серую жижу в тарелке, задумчиво понизив голос. — Я просто не понимаю... Эта охрана и постоянное сопровождение, куда бы я ни шел — будто у вас нет занятие поинтереснее. Возится, как курица с яйцом, ей-богу. — Ты не просто яйцо, парень. Как минимум, два яйца, — Питт хмыкнул собственной шутке, пусть и совсем не смешной. — Вот босс и боится, как бы ты не укатился. А в «Эшмуре» не так много мест, куда можно скрыться из-под Лэсли, не считая морг. — Ты о латиносах? — Брок старался, чтобы его голос звучал максимально обыденно. — Я видел, как они смотрят на наш блок. Особенно тот их главный... как его? Питт замер, и его взгляд мгновенно стал колючим. — Диего. Его зовут Диего. И я советую тебе забыть это имя. Лэсли не просто так приставлял к тебе парней. У него на этой почве настоящая паранойя. — В каком смысле? — В прямом. Босс уверен, что ты ищешь лазейку. Помнишь, как ты спрашивал меня о нем? Для Лэсли мексикашка — чертова красная тряпка. Считает, что он хочет использовать тебя, чтобы подобраться к нашим делам в мастерской. Особенно сейчас, когда намечается движение. — Снова пропадет до поздней ночи? — лениво спросил Брок, рассматривая свои обветренные костяшки. — Если не на несколько ночей. Завтра вечером большая поставка — стопудово босс захочет лично все проконтролировать, — Питт задумчиво почесал щетинистый подбородок, а затем подался вперед, обдавая Брока запахом несвежего табака. — Поэтому будь начеку и избегай всяких подозрительных типов. Сиди в камере и не отсвечивай. — Да кому я нужен, — Брок криво усмехнулся, пряча взгляд. — Боссу нужен, — Питт выразительно провел большим пальцем по горлу. — Всем в округе это понятно. Только тебе, похоже, все еще нет. В камеру Лэсли вернулся уже после завтрака и утреннего обхода. Сосед, судя по влажным волосам, только вернулся из душа, потому Брок, чтобы не упускать того из виду, медленно уселся за стол и теперь краем глаза наблюдал, как почти армейскими движениями Лэсли переодевается в сменную повседневную одежду. Выглядел он жутко: царапины от ногтей и яркие следы пальцев по всей шее, потемневшие синяки на скулах, под глазами, на нижней челюсти; петехии и налитые кровью глаза. Все это с ним сотворил Брок, а сам Лэсли ему это позволил. Брок смотрел уже не скрываясь и по-садистки наслаждался результатом собственной слабости. Или силы. Брок уже не мог сказать точно. Сокамерник неспешно искал в вещах чистую футболку, двигаясь с какой-то изломанной грацией; между делом закуривал, и сизый дым медленно обволакивал его фигуру. В резком, стерильном свете камеры четко очерченные мышцы пресса казались высеченными из камня — мощно, пугающе красиво. Словно перед Броком застыл не простой смертный, а изваяние, созданное безумным скульптором, безмерно влюбленным в собственное творение. Большие руки жилистые и мускулистые, натягивали ткань на торс, держали сигарету, небрежно зачесывали влажные волосы назад. Брок смотрел на эту машину — совершенную, крепкую, смертоносную — и не мог заставить себя отвернуться. Прошлой ночью он почти убил его, сжимал горло так сильно, что чувствовал загнанный пульс в сонной артерии. Он был всего в одном движении от того, чтобы навсегда оборвать эту жизнь. Лэсли, этот дикий, никому не подчиняющийся зверь, был в его власти. Сначала Брок испугался незнакомого чувства превосходства, ужаснулся собственной ярости и жестокости, таившейся на самом дне его души. Теперь же не мог насытиться. До зуда в самых кончиках пальцев ему хотелось сделать сокамернику больно, унизить и уничтожить. Вновь обхватить мертвой хваткой шею, душить и душить, вцепиться в волосы, с силой натянуть на кулак, впечатать в лицо пару кулаков, пока из носа не хлынет кровь, пока ею, кровью Лэсли, не окрасится все вокруг. Ты хотел бы именно этого? — Чего уставился? — вдруг сипло спросил Лэсли. Он неспешно опустился на стул напротив Брока. Перехватив пальцами сигарету, он сделал глубокую затяжку, с наслаждением выдыхая сизый ядовитый дым. Курил, явно превозмогая боль и першение в горле, говорил так же — голос почти полностью пропал. — Где ты был? — задал встречный вопрос Брок. Он всматривался в лицо сокамерника так пристально, что спустя вечность по ту сторону кровавой пелены глаз ему начали мерещиться пляшущие бесенята. — В мастерской. — Почему ты не пришел на завтрак? Брок изумленно, почти с ужасом, осознал, что смотрит на сокамерника прямо, без страха перед мучителем, не жмется испуганно под его взглядом в ожидании удара в любой момент; осознал, что, не боясь, задает вопросы и даже злится, потому что не получает на них ответы. Брок больше не боялся Лэсли, по крайней мере, не так, как боялся раньше. — Или такие, как ты, не снисходят до ответов таким, как я? — страх перед несокрушимым образом сильного и жестокого сокамерника развеялся подобно запаху табака и геля для душа, который окутал Брока, стоило Лэсли приблизиться. — Сегодня утром со мной связался твой адвокат, — к удивлению Брока, Лэсли действительно ответил, и ответил честно. — Что он сказал? — глухо спросил Брок, задержав дыхание. — Суд принял ходатайство об апелляции и уже назначил дату слушания, — руки завозились с пачкой «Кэмел» — снова собирался курить. Несмотря на весь свой жуткий, побитый вид, сокамерник держался пугающе расслабленно и спокойно. Плавным, почти ленивым движением руки он стряхивал пепел в пепельницу, глубоко затягивался, прикрыв веки. Словно это не его жизнь висела на волоске прошедшей ночью. Его напускное спокойствие выводило Брока из себя. — Когда? — На следующей неделе. Должен признаться, все это время он пытался выйти на тебя, но я... я был против. Прости. На следующей неделе. Осознание тяжелым молотом ударило в виски. Брок вскочил с места, и зуд в руках прошил предплечья раскаленными иглами. Он сжал кулаки так неистово, что ногти больно впились в тонкую кожу ладоней. Брока трясло. Гнев, поднявшийся из самых темных глубин души, разгорался все ярче, становясь окончательно неуправляемым. Раскаяние Лэсли осело в душе горьким пеплом. Его нахрен никому не нужное покаяние казалось Броку высшим проявлением наглости. И запредельной наивности. Сесть и успокоиться? Нет. Сейчас ему хотелось только одного: раздробить этому ублюдку череп о бетонный пол. Перевести дыхание? Нет — вывернуть ему руки к чертям собачьим, чтобы услышать хруст костей, заглушающий это спокойное дыхание. Брок чувствовал: если он сейчас же не даст этой ярости выход, он просто вспыхнет и сгорит заживо прямо здесь, в четырех стенах этой камеры. Неужели сукин сын всерьез решил, что пара слов и виноватый взгляд могут повернуть время вспять? Что все можно замять, предложив говорить на равных? Брок не хотел равенства. Он жаждал лишь одного: видеть окончательное крушение этого колосса. Брок поддался этим бурным эмоциям, этому мучившему весь день зуду, этому странному желанию, точившему психику. Он обошел стол, остановился перед сидящим Лэсли и протянул руку к его лицу. Сокамерник не двинулся. Жесткая щетина на подбородке сокамерника неприятно уколола пальцы, но он не отстранился: указательным пальцем провел вдоль линии нижней челюсти, огладил скулу и надавил так сильно, что под мягкой плотью прощупался ряд ровных зубов. Брок почти завороженно смотрел, как под его нажимом расцветают пунцовые пятна. Лэсли никак не реагировал, казалось, полностью растворившись в ощущениях от чужого прикосновения. Тогда Брок коснулся скулы, намеренно задев ссадину, покрытую коркой запекшейся крови. Шумный, рваный вдох в ответ опасно раззадорил его кровожадность. Пощечина стала неожиданностью для обоих. Брок словно со стороны наблюдал, как собственная рука тяжело и резко опускается на щеку Лэсли, как тот вздрагивает от неожиданности, а в карих глазах мелькает ошеломление. Смотрит, но ничего не предпринимает в ответ. Снова. Повторяется. Кожа — там, где еще не была покрыта кровоподтеками, — мгновенно наливается жаром. Почти испуганно Брок отдернул руки. — Это ты виноват, — единственное, что смог из себя выдавить он, тихо-тихо, словно опасаясь, что его ненароком услышат, застукают. Внезапно повисшая тишина давила на нервы, разъедала мозг сквозь черепную коробку, и вот, уже начав говорить, он не смог остановиться. — Ты довел меня, доводил с самого начала. То, что я хотел избить тебя, убить, это естественно, после того, что ты делал со мной, и я не понимаю, какого черта я еще мучаюсь угрызениями совести после всего этого? Когда ты продолжаешь наслаждаться своей властью и жить припеваючи, когда как я… я потерял себя. — Чего же ты хочешь? — сокамерник слушал — Брок смотрел на него внимательно, желая уловить малейшие изменения в выражении лица: начиная нахмуренными бровями и заканчивая поджатыми губами, но не находил ничего, кроме сосредоточенности. Осознание этого только сильнее злило Брока. — Я хочу… Я хочу сделать с тобой то же самое, что со мной делал ты. От цепкого взгляда Брока не ускользнуло, как дернулся Лэсли, напрягся всем телом, напоминая сейчас хищника, притаившегося, приглядевшегося к добыче, перед прыжком. Брок понимал, что играет с огнем; Лэсли в любой момент мог выйти из-под контроля и в одно мгновение уничтожить это мнимое чувство доминирования. Смог бы Брок тогда дать отпор? Вряд ли. Ведь он уже не был таким мощным и крепким, как раньше — мышцы сдулись еще на первом месяце сидки, а вместе с ними ушло килограммов тринадцать, не меньше. Однако в результате всего пережитого Брок перестал быть наивной неженкой, содрогающейся от одного вида кулака, боящейся поднять глаза, встретиться взглядом с другими заключенным. Впрочем, теперь, видя замешательство и почти физически ощутимый шок на лице сокамерника, он понимал: эта игра стоила любых свеч. И даже дороже. — Нет, — Лэсли медленно покачал головой, невольно отвернулся, потому что от близости возвышающегося над ним человека стало неуютно, сигарета в руке начала мелко подрагивать. Брок не смог сдержать злорадной ухмылки при виде отчетливо алевшего на щеке, как клеймо принадлежности, следа от пощечины. — Не зарывайся, Барсук. Я дал тебе свободы в действиях не для того, чтобы ты тут же наглел. А как иначе: даже это Лэсли делал для себя, а не для Брока — чтобы успокоить чертову совесть, если она у него еще была. Брок ударил его во второй раз. Сигарета, зажатая между пальцами, выпала на стол, пепел от нее попал на руку, отчего Лэсли тихо зашипел. Он попытался встать, но Брок, приблизившись почти вплотную к нему — настолько, что ног теперь касался стул, на котором сидел сокамерник, — надавил руками на плечи, пригвождая к месту. — Ты увлекаешься, — теперь Лэсли смотрел на него, задрав голову. — Замолчи. Кажется, рука сама вновь потянулась к лицу напротив и едва ощутимо коснулась нижней губы, Брок не мог оторвать взгляда от до сих пор кровоточившей ранки на опухшей нежной коже. Губы у Лэсли насыщенного малинового цвета, нечетко очерченные и оттого кажущиеся еще больше, чем есть на самом деле. Ей-богу, закрой Брок глаза на все, кроме этих губ, он бы позволил себе самую дикую фантазию: как бесцеремонно сминает их пальцами... проводит между ними членом... заставляет приоткрыть рот... Жар концентрированным комом устремился вниз, в паху тупо и требовательно потянуло. Что-то во взгляде Брока поменялось, потому как Лэсли, уловив, как потемнел взгляд, замер. Он не шелохнулся даже тогда, когда Брок грубо перехватил его руку и накрыл ею собственный пах. Брок едва сдержал стон, когда тяжесть большой теплой ладони приятно надавила на чувствительное место. Он уже начинал верить, что в условиях тюрьмы стал импотентом. Те редкие дрочки в сортире — раз в пару недель, — быстрые, пока никого нет, никогда не приносили должного удовольствия; стали простым банальным способом удовлетворить физиологические потребности, пока какой-то момент у него просто не перестало нормально стоять. Стойкий запах толчка, от которого не скрыться, грязный, давно не белый кафель под ногами, и тот факт, что теперь его берет другой мужик, добили его либидо окончательно. Приходилось долго и больно елозить член, пока Брок, раздосадованный и злой, не бросал затею. Сейчас же член твердел с завидной скоростью, и осознание, что происходит это от прикосновений другого мужчины, ни капельки ему не мешало — настолько Брок отчаялся. Он опустил взгляд с ничего не выражающего лица Лэсли на его руку, медленно, почти осторожно поглаживающую ширинку тюремных штанов, почувствовал, как пальцы внезапно сжали член сквозь грубую ткань, и не удержался — толкнулся навстречу приятному ощущению. Лэсли в ответ выдохнул, шумно и прерывисто, а затем активнее задвигал рукой. Брока накрыло с головой, он оказался под самой настоящей лавиной возбуждения и животного желания и уже совсем не отдавал себе отсчет, когда судорожно расправлялся с молнией замка штанов, когда приспустил их вместе с трусами и освободил, наконец, член. Лэсли провел одними лишь пальцами вдоль всего ствола, без лишних слоев нижнего белья и одежды прикосновения ощущались по-новому горячо и приятно. Брок, в отличие от того же соседа по камере, обрезан не был, и теперь тот возился, почти играл с крайней плотью, оттягивая, обнажая. Подушечкой большого пальца собрал предэякулят, размазал по налитой кровью головке. — Обхвати его, — прохрипел Брок. — Пожалуйста. Лэсли подчинился. Начал медленно надрачивать, совсем не так, как он дрочил самому себе когда-то в душевой. Воспоминания предстали перед глазами одним цельным, очень ярким и — внезапно — будоражащим разгоряченное сознание образом: сидящий на его бедрах Лэсли, яростно дрочащий Лэсли, смотрящий прямо на него, пока обильно изливается ему на грудь. За ним следующий кадр: Лэсли выходит из него и поворачивает лицом к себе, в пару движений доводит себя до разрядки, громко кончает. Картинки сменялись одна за другой в бесконечной цепочке из отрывков воспоминаний, и на каждой из них неизменно в самом центре мелькал сокамерник. Брок кончил без предупреждения; до крови прикусил нижнюю губу, чтобы не застонать, и резко дернулся всем телом. От неожиданности Лэсли едва успел прикрыть глаза, когда сперма попала на подбородок и измученную шею. От одного только вида белесых капель на покрытой гематомами коже Брок, кажется, готов был завестись еще раз. Задрав край футболки, Лэсли принялся вытираться. На Брока он не смотрел. Что он чувствовал в тот момент? Ощущал ли себя так же униженно и грязно, как когда-то сам Брок? Брок надеялся — так сильно надеялся, — что да. Пусть мучается от стыда, пусть лишится сна от злости и обиды, пусть уязвленное достоинство избавит его от смелости смотреть людям в глаза. Местные узнали бы, как пал их лидер, как его сокамерник, слабый и опущенный, опустил его самого. Из самоуверенного и сильного главаря зэков Лэсли вскоре превратился бы в забитую, пугливую тварь, стал бы жалкой тенью прошлого себя — тенью некогда сильного Лэсли. А потом он вышел бы отсюда, но тогда уже никто не посмел бы пристать к Броку. Лэсли вдруг поднял взгляд. На его пухлых разбитых губах заиграла странная, пугающая улыбка. — Ну что, полегчало, Барсук? Он протянул руку и, прежде чем Брок успел отпрянуть, мазнул пальцем по его нижней губе, стирая капельку крови. Брок застыл, совершенно сбитый с толку — в самом настоящем ужасе. Его собственное тело, еще секунду назад горевшее от ярости и триумфа, вдруг стало чужим и тяжелым. В голове не укладывалось: Лэсли должен был сломаться. Должен был опуститься на дно, потерять себя в грязи и боли, как это случилось с самим Броком. Но вместо того чтобы скулить и прятать лицо, Лэсли смотрел в ответ с непонятным, пугающим превосходством. Оно парализовало Брока. Он чувствовал себя ребенком, в гневе ударившим взрослого, но вместо ожидаемой реакции и сдачи получил лишь снисходительную, издевательскую улыбку. Весь его «бунт» на глазах превращался в жалкую истерику, которую Лэсли просто... позволил ему устроить.