Не верь, не бойся, не проси

Вольный час в Эшмуре неизменно отдавал застарелой пылью и раскаленным бетоном. Брок попал сюда в самый разгар июльского пекла, но даже сейчас, в ноябре, тюрьма неохотно расставалась с накопленным жаром. За колючей проволокой, где-то в той, недосягаемой жизни, вовсю хозяйничала осень; здесь же, в бетонном мешке, стиснутом высокими стенами с козырьками из егозы, время словно замерло. Брок направился прямиком к дальнему углу двора под ржавым навесом. Сердце местной качалки: сваренные из арматуры брусья и самодельные блины, отлитые из бетона. По негласным законам Эшмура «качалка» считалась нейтральной территорией, впрочем со своими нюансами: тот, кто занял снаряды первым, становился их полноправным хозяином до конца вольного часа. Сейчас там вовсю хозяйничали латиносы. Едва Брок, переступив невидимую черту, подошел к ним, гул голосов и ритмичный лязг металла тут же напряженно затихли. Мексиканцы, чьи потные спины поблескивали на солнце, синхронно замерли. В мертвой тишине стало отчетливо слышно, как гудит высоковольтный кабель на стене и как где-то в жилом блоке захлопывается тяжелая стальная дверь. Десятки черных глаз уставились недоброжелательно и любопытно одновременно. — Эй, беложопый, — один из парней, жилистый, с татуировкой слезы под глазом, спрыгнул с турника, преграждая Броку путь. — Заблудился? — Мне нужен Диего, — Брок заставил голос звучать твердо. — Скажите ему, я от Алекса. Мексикашки переглянулись и неохотно расступились. Диего сидел на низкой скамье для пресса, обматывая кисти грязными бинтами. Брок узнал его сразу: тот самый лысый из автозака. Вот почему его имя казалось ему знакомым. Тревожная мысль обожгла изнутри: не надерзил ли он ему тогда, в первый день? Казалось, все это было когда-то очень давно, в другой жизни: автобус, везущий их в Эшмур, первый день в неволе, знакомство с Лэсли... Тогда Диего показался Броку просто очередным преступником, но здесь, в окружении своей коммуны, в родной стихии, он вызывал трепет. Седина в короткой щетине, умный, цепкий взгляд и шрам, пересекающий скулу, придавали его лицу хитрые черты. Обнаженный торс, покрытый вязью татуировок, казался вылитым из темной бронзы. Диего не был горой мышц, как Лэсли, но был жилистым и сухим, как взведенная пружина. — Так ты и есть тот самый Брок? Барсук Лэсли, — Брок вспыхнул от прозвища, однако вскоре понял: мексикашка не пытался унизить его, так — просто констатировал общеизвестный факт: Брок под Лэсли, а для Лэсли он — барсук. — Алекс предупреждал о тебе. Правда, еще несколько месяцев назад. Где же ты пропадал? Брок проигнорировал риторический вопрос — каждый в Эшмуре и так знал, где именно он пропадал все это время. Он сделал глубокий вдох и приготовился говорить, не испытывая ни малейшего волнения, которое в его ситуации было бы вполне ожидаемо. Внутри больше не дрожало то надрывное «я», которое молило о пощаде долгие, беспощадные месяцы. Теперь на его месте была лишь ледяная корка, наглухо запечатавшая эмоции. Брок наконец-то мог дышать полной грудью. Теперь ему было все равно. — Сегодня вечером в мастерскую доставят большой груз. Диего молча закончил бинтовать кулак. Белая ткань на его смуглых пальцах казалась ослепительной в свете заходящего солнца. — А мне-то что с того? — главарь медленно поднял голову, и в его черных глазах, глубоких и мутных промелькнул интерес. Мексиканцы вокруг тоже затихли, ловя каждое слово. — Контрабанда с мастерской — вот что. — Мастерская — территория Лэсли, — Диего сплюнул под ноги, не сводя с Брока тяжелого взгляда. — Он там каждую гайку лично пересчитывает. Ты предлагаешь мне лично сунуть голову ему в пасть? Ради пары мешков дури? — Его там не будет. И груз чертовски крупный, — а вот этого уже Брок не мог знать наверняка, однако решил идти до конца. Ему было нечего терять. — Вся власть Лэсли держится на этом канале в мастерской. Обесточите его — обесточите и Лэсли. Тебе даже не придется возиться с моей защитой. На следующей неделе у меня слушание. — А для тебя во всем этом какой резон, а? Брок медленно выдохнул. Ему вдруг неожиданно захотелось закурить. «Кэмел» без фильтра. В голове огоньком вспыхнул образ Лэсли — пухлые губы, тяжелые руки на плечах, тепло и тяжесть мощного тела. Брок просто хочет… — Хочу, чтобы он мучился. Диего долго изучал его лицо, словно выискивая тень подвоха, намека на слабость, что Брок струсит, даст заднюю, но затем увидел в глазах Брока нечто такое, от чего на смуглом лице заиграла по-змеиному довольная улыбка. Сверкнули крепкие зубы. Диего хмыкнул, признавая человека перед собой. — Да-а, парень... Алекс описывал мне тебя совсем иначе. Видимо, Эшмур успел оставить свой след и на тебе.

***

Сегодня Брок сам хотел этого. Осознание собственного желания поначалу ввело в ступор — неужели здешняя жизнь настолько отразилась на нем? Еще несколько месяцев назад Брок посчитал бы себя безумцем, с презрением глядя, во что он превратился. Еще несколько месяцев назад сама мысль о том, чтобы по собственной воле коснуться Лэсли, лечь под него, отвечать на своеобразные, но все же ласки, вызвала бы у Брока рвотный рефлекс. Ведь до тюрьмы Брок был совсем другим человеком, из другого мира: вежливых и легких смол-токов, запаха дорогого парфюма и автомобилей с кожаными салонами. Там насилие было чем-то, что встречается лишь в вечерних новостях, а секс — актом добровольной близости. Теперь же он жался к мужчине, и тело больше не билось в приступах морали. Оно откликалось на силу и животный магнетизм, источаемый Лэсли. Находило удовольствие в грязи. Лэсли вошел в него медленно, с какой-то извращенной, почти пугающей осторожностью, но Брок все равно приглушенно застонал, утыкаясь лицом в замусоленную подушку. Боли почти не было — лишь распирающее, дикое чувство наполненности, от которого сладко кружилась голова. Лэсли двигался мощно, неумолимо, буквально вбивая Брока в матрас, и каждый глубокий, до самого предела, толчок отзывался во всем теле вспышками ослепительно белого света. Брок хотел Лэсли. Это желание теплым, тягучим свинцом растекалось под кожей, лишая воли. Лэсли был слишком близко. Брок кожей чувствовал исходящий от него жар, тяжелую, подавляющую ауру его силы. Лэсли прижимался всем массивным телом к его спине, и его дыхание — размеренное, опаляющее — щекотало загривок, заставляя волоски на шее встать дыбом. Лэсли развернул его к себе, грубо подминая под себя на узком, пахнущем пылью матрасе. Поцелуй его губ был похож на клеймо — собственнический, тяжелый, не оставляющий пространства для вдоха. Брок ответил с не меньшей жадностью. Губы сокамерника обладали волшебным эффектом — Брок не мог от них оторваться. А ведь Брок всем своим существом ненавидел это мощное тело над собой, эти подрагивающие от возбуждения руки. До шума в ушах ненавидел тихие стоны, которые Лэсли всегда был не в силах сдержать, пока медленно двигался в нем. Брок сорвался на хриплый, нескрываемый стон. Он тонул в экстазе. Податься навстречу толчкам. Ногтями вцепиться в широкие плечи, чувствуя под пальцами каждый напряженный бугор мышц. До крови впиться в теплую кожу. Шипение в ответ. Стоны. Запах пота. Толчок. Брок правда не может оторваться от этих губ. Снова целует. — Мой... — рычит Лэсли, сминая ладонями бедра Брока, оставляя на бледной коже наливающиеся багрянцем пятна. — Ты только мой, слышишь? — Катись к черту, — выдыхает Брок в ответ и довольно скалится. Толчок. Лэсли прижимается лбом к груди Брока, тот запускает в русые волосы пальцы. Натягивает на кулак. Тянет. Стон. Толчок. Целует в губы. Лэсли запрокидывает голову. Закусывает нижнюю губу. Толчок. Стон. Толчок. Брок за волосы тянет его вниз. Целует. Крадет весь его воздух. Сильнее тянет за волосы. Лэсли рефлекторно дергает головой. Ему не нравится. А вот Брок в восторге. Тянет. Стон. Лэсли тихо чертыхается. Брок вот-вот кончит. Выгибается дугой. Лопатками вжимается в жесткий матрас. Целует. Тянет за волосы на себя. Лэсли захлебывается собственным рыком. Еще толчок. Брок чувствует, как все внутри него плавится. Лэсли срывается на хриплый, рваный шепот. Брок даже не разбирает слов. Если честно, ему все равно, что сейчас бормочет сокамерник. Так чертовски все равно. Он вжимается тазом так сильно, что кости бьются о кости. Глухо. Больно. Стон — даже не разберешь чей. Брок не ослабляет хватки — заставляет Лэсли смотреть ему прямо в глаза. Янтарь плещется в вихре эмоций. Выглядит дико. Лэсли выглядит дико. Будто у него вот-вот слетит крыша. Брок упивается чувством превосходства. Лэсли оказывается в его власти. Это Лэсли принадлежит ему. Не наоборот. И он докажет это… Брок горячо выдыхает в соблазнительные губы: — Кончай. Толчок. Лэсли вгоняет в него член по самые яйца. Тут же замирает. Поначалу не издает ни звука — Брок лишь чувствует, как его тело охватывает дрожь в тщетных попытках вернуть контроль. Судорожный вдох. Толчок. На этот раз гораздо слабее. Лэсли сдается. И с громким стоном он кончает. Броку кажется, он может ощутить искры, прошибающие Лэсли насквозь. — Поцелуй меня. Лэсли действительно целует его — медленно и обессиленно после оргазма, но все же целует. Брок обхватывает свой член рукой и быстрыми, жадными движениями — Брок смотрит прямо в прикрытые веки Лэсли — доводит себя до оргазма. Когда все закончилось, Лэсли не отстранился, не поспешил умыться после секса или прибраться в камере, как это бывало прежде. Лэсли остался лежать рядом, размеренно дыша, и его тяжелая ладонь почти невесомо лежала на затылке Брока, бережно перебирая влажные пряди. Брок пребывал в каком-то странном оцепенении. В душе медленно оседала поднятая со дна муть. Теперь убегать от фактов было просто глупо. Бессмысленно. Он на самом деле хотел Лэсли. Даже сейчас, когда все закончилось. Брок пытался препарировать это чувство, найти ему логическое оправдание. Может, все дело в извращенном стокгольмском синдроме? Но ведь он ни в коем случае не оправдывал сокамерника. Лэсли — чертов псих и ублюдок, и самое место ему в аду. Хотя с другой стороны… после того, как Лэсли признал ошибку и попросил прощения (что как будто уже было достойно отдельного признания), он и пальцем его не тронул. Может, именно это и сыграло с ним злую шутку. Его изголодавшаяся по нормальности психика попросту опознала в единственном хоть сколько-нибудь предсказуемом человеке источник тепла. Брок потянулся к этому теплу, как побитый пес тянется к руке, которая перестала его бить. — Когда апелляция выгорит, — негромко заговорил сокамерник, глядя в серый бетон потолка, — уходи и не оглядывайся. Даже если мне этого очень не хочется. — Что ты имеешь в виду? — Брок приподнялся на локте, всматриваясь в профиль Лэсли. В тусклом свете камеры резкие черты лица сокамерника казались мягче, а в глазах застыла неожиданная уязвимость. — Я имею в виду, что ты не такой, как мы, — Лэсли медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Брока. — Мне не хочется тебя отпускать, потому что ты — единственное светлое пятно в этом месте. Ты чистый, Барсук. Был таким до того, как я... до того, как все это началось. Он замолчал, и Брок почувствовал, как внутри него самого что-то болезненно екнуло. — Мне хочется верить, что на свободе ты вернешься к себе прежнему. Что ты сможешь вернуться к себе прежнему. Ты не проведешь здесь всю свою жизнь. Брок вдруг вспомнил факт о Лэсли, которым с ним поделился Алекс когда-то. Четырнадцать лет. Он быстро произвел подсчеты: — Тебя самого выпустят через три года. — Наводил обо мне справки, Барсук? — Лэсли ухмыльнулся. Брок как-то стушевался при виде довольного выражения лица собеседника. — Выпустят… Хотя какой в этом будет смысл? Там мне делать нечего. Я здесь со своих восемнадцати — вся моя жизнь здесь. Кажется, Брок слишком явно изумился, потому как немного смущенно Лэсли пояснил: — По детской глупости связался не с теми ребятами, оказался втянут в криминальную систему. — Никогда не поздно начать жизнь с чистого листа, — Брок и сам признавал: прозвучало чертовски слащаво, но сейчас почему-то ему было важнее переубедить Лэсли. Он не такой уж плохой человек. Лэсли отрицательно покачал головой. Брок же, вопреки всякой логике, вдруг по-настоящему поверил собственному открытию: этот человек не был безнадежно испорчен. Он был своеобразным, специфичным и уж точно далеким от того, что называют «хорошим», но и злом в чистом виде определенно не являлся. У него просто не было шанса — привилегии — вырасти во что-то иное. Его швырнули за решетку в восемнадцать, в возрасте, когда жизнь только начинает обретать внятные контуры, когда человек податлив, словно сырая глина. Черт знает, что он пережил в этих стенах, едва оказавшись в них… Таланты, амбиции и возможности — все оказалось глубоко под тюремным бетоном. Кажется, Брок впервые по-настоящему увидел истинный масштаб трагедии человека рядом с ним. Жизнь с ним обошлась даже хуже, чем с самим Броком. У Брока было «до», яркое, полное перспектив прошлое, благодаря которому он точно знал: там, за метровыми заборами и колючей проволокой существует другая жизнь. — Эту гниль вот здесь, — Лэсли постучал указательным пальцем себе по лбу, — уже ничем не вытравить. А ты... ты не должен стать таким. Эти месяцы здесь для тебя — просто длинный кошмарный сон. Ты выйдешь отсюда и через неделю уже забудешь даже, как выглядела эта камера. Забудешь мой голос. Как скрипит эта чертова койка. — Жду не дождусь, — честно признался Брок. Кажется, это было впервые, когда он был так откровенен с сокамерником. Если честно, в глубине души он ожидал подвоха, но Лэсли лишь понимающе кивнул и, приподнявшись, потянулся за сигаретами на прикроватной тумбе. Брок наблюдал за этим человеком, за отточенными, доведенными до автоматизма движениями его мозолистых рук и понимал: совсем скоро он выйдет за ворота этого поганого места и, возможно, действительно все забудет. А Лэсли… Лэсли останется здесь, так или иначе — идеальный, но поломанный, живой мертвец без всяких надежд.