Не верь, не бойся, не проси

— Все по камерам! По камерам, я сказал! Брока выдернули из сна гулкие крики в коридоре и лязг закрывающихся засовов. Снаружи бесновалась толпа: проклятия заключенных смешивались с надрывными приказами надзирателей. Еще сонному Броку кажется, что это лишь очередная потасовка среди осужденных, надзиратели любят наводить суету на ровном месте. Но что-то во всей этой какофонии было иным — было в ней что-то гораздо более угрожающее и хаотичное, в том, как кричали заключенные и ругались надзиратели, звуки ударов их дубинок о плоть и о прутья решеток. А потом зазвучала сирена. И до Брока дошло: бунт. — Какого черта творится? — хрипло спросил он, вскакивая на ноги. Ответа не последовало. Лэсли в камере не было. Система безопасности Эшмура сработала мгновенно, заблокировав выходы, но Брок, подгоняемый липким страхом, все равно рванул к двери. Через узкое решетчатое окошко он видел, как мимо проносятся тени: надзиратели вперемешку с обезумевшими зэками. Коридор заливал пульсирующий красный свет, извещающий о внештатной ситуации. Тяжелые багровые всполохи проникали сквозь решетку в их тесную, стерильную камеру. Обитель, где еще вечером они с Лэсли делили койку, где Лэсли предрекал ему свободу. Красный свет жадно слизывал привычные очертания предметов. Теперь все то, что успело стать ему привычным и близким, безвозвратно от него отдалялось. Брок замер, до боли вжавшись лбом в холодные, пахнущие железом прутья. Колени подкашивались, а в голове, перекрывая вой сирены, пульсировала одна-единственная мысль: это все он. Это дело рук Брока. Однако страх, еще мгновение назад сковывавший легкие, вдруг начал стремительно остывать. Липкое, душное чувство паники выветривалось, уступая место звенящей, почти невесомой пустоте. Диего поверил ему. Все-таки наведался в мастерскую. Брок медленно отстранился от решетки и сполз по стене на пол, чувствуя спиной вибрацию бетонных перекрытий. Он закрыл глаза, и в груди что-то глухо щелкнуло. Из горла вырвался короткий, надтреснутый смешок, который все рос, клокотал и ширился, пока не превратился в безудержный, надрывный хохот, утопающий в шуме суеты. По щекам, смешиваясь с тюремной пылью, текли горячие, жгучие слезы. Брока трясло от неописуемого, дикого счастья.