Не верь, не бойся, не проси

Его мать всегда витала в облаках, еще до того, как дешевая дрянь полностью выжгла ее сознание и разрушила личность. Хрупкая, почти прозрачная, мать всегда казалась случайной гостьей в их тесном, пропахшем нищетой быту. Она могла прерваться на то, чтобы вколоть себе очередную дозу, прямо во время обеда — жалкого подобия настоящего, полноценного обеда, и при этом делала это так изящно и грациозно, что болело в груди. Даже когда захлебывалась в собственной рвоте во время очередной передозировки, для него не существовало прекраснее женщины. Мать любила его по-своему — как создатели любят собственное творение. Без тепла и излишней нежности, но с пониманием, что он — отображение ее и никуда от него не деться. Она дала ему женское имя , потому что в его изысканном звучании ей грезились туманные поместья какого-нибудь старинного аристократического рода, такие же далекие, какой была она сама. За это он часто обижался на нее в детстве: родная мать попросту хотела выставить его мишенью, обрекая на бесконечную травлю сверстников. Лэсли. Оно даже писалось по-женски. Но лишь матери — в моменты, когда не пребывала в дурмане дури — удавалось по-настоящему раскрыть всю мягкость и нежность звучания его имени. Лэс-ли. Все начиналось с мягкого касания: кончик языка нерешительно поднимается к верхнему небу, замирая у самых зубов, чтобы вытолкнуть первый звук. Влажный щелчок, открывающий путь воздуху. Затем рот едва заметно растягивается в призрачной, почти болезненной улыбке на звуке «э». Губы не смыкаются, пока язык плавно отступает назад, пропуская через себя шипящий шелест «с». Этот звук похож на рассыпающийся пепел; он длится ровно столько, чтобы почувствовать горечь на языке. И тут же — короткий, резкий переход. Будто попытка реванша. Язык устремляется вперед, но быстро сдается, опускаясь вниз. Финал имени — долгое, тягучее «и». В имени Лэсли никогда не было опоры; в нем нет твердых согласных, о которые можно было бы опереться. Оно вытекает изо рта коротким вздохом, оставляя после себя ощущение пустоты и глухое эхо. Оно было словно кружевной платок, брошенный в грязь — чистое в грязном, и Лэсли приходилось буквально каждый день кулаками доказывать, что за чем-то изящным и возвышенным может вполне оказаться нечто злое и опасное. Он мог пуститься в драку с ребятами, даже если те были вдвое старше него, даже если численно их было больше. Никто не имел права посягать на имя, которое ему дала мама. Может даже, зови его как-нибудь «по-мужски», он бы и не встревал в неприятности так часто. И не связался бы с Фрэнком. Матери не стало, когда Лэсли исполнилось тринадцать. Передознулась героином. Он не успел спасти ее. Ее смерть толстой белой линией ознаменовала конец пусть и не благополучного, но по-своему теплого детства. Лэсли любил мать, пусть та была наркоманкой, пусть большинство времени почти не осознавала, что у нее есть сын и о нем нужно заботиться. Другого близкого человека у него не существовало. Ему было не из чего выбирать. Почти сразу после этого Фрэнк, точно акула, учуявшая кровь жертвы, завербовал его мальчиком на побегушках в «Рипперы». Лэсли стал тенью группировки. Пока старшие вершили крупные дела, он служил подмастерьем: доставлял «посылки», которые жгли карманы, караулил на углах, вглядываясь в сирены патрульных машин, и учился молчать, когда видел то, от чего обычные дети кричат во сне от ужаса. В его шестнадцать Фрэнк впервые взял его с собой на «зачистку». «Рипперы» в то время напоминали ненасытного, жадного зверя, дорвавшегося до чужого курятника: с пугающей скоростью они подминали под себя мелкие банды, расширяя влияние в городе. На этот раз целью была шайка, обосновавшаяся на руинах заброшенного стадиона в юго-восточной части. «Рипперы» налетели точно стая голодных волков, шумно, грязно, тараном разгромили вражеское ложе. Бетонные своды стадиона дрожали от хруста костей, звона разбитого стекла и глухих ударов плоти о холодный пол. В центре самодельной комнаты, ограниченной старой фанерой, стоял на коленях парень — немногим старше самого Лэсли. Его лицо превратилось в месиво, а из разбитой губы на бетон капала густая, почти черная кровь. Сердце в груди Лэсли билось так быстро и сильно, будто намеревалось пробиться через грудную клетку, выбраться из заточения. Фрэнк подошел сзади, положил тяжелую ладонь ему на плечо и вложил в его пальцы холодную сталь пистолета. Рука Лэсли дрогнула. — Абстрагируйся, — вкрадчиво, почти нежно шептал Фрэнк над самым ухом. — Перед тобой не человек, просто винтик в этой жестокой машине. Не уберешь его, кто-то завтра уберет тебя и даже бровью не поведет. Лэсли смотрел на парня. В черных глазах напротив не было враждебности — лишь отчаянный животный ужас, обида на суку-судьбу и немой вопрос к ней: «Почему именно я?» Нечто подобное Лэсли видел в отражении зеркала изо дня в день. Рука с оружием казалось Лэсли налитой свинцом. Он вдруг остро, до тошноты представил жизнь этого бедняги. Где-то там, за пределами развалин стадиона, жалкого существования преступника его наверняка кто-то ждал. А если Лэсли убьет его сейчас, то обречет этого «кто-то» на ту же боль, с которой жил он сам. Лэсли не хочет этого делать. Ему незачем убивать конкретно этого парня, оказавшегося таким же заложником обстоятельств, как и он. — Не разочаровывай меня, Лэсли, — надавил Фрэнк. Уже нетерпеливо. Лэсли до боли в глазах зажмурился. В голове набатом билось его имя. Лэсли. Изящное звучание дворянского рода. Какая злая шутка. В этом мире сады не растут — здесь только бетон, кровь и холодный металл в дрожащей ладони. Лэсли хотел быть милосердным, насколько это вообще было возможно с пушкой в руках. Он метил в самый центр лба, надеясь, что быстрая смерть оборвет жизнь раньше, чем парень успеет почувствовать боль. Но рука, тяжелая и липкая от пота, дрогнула. Пуля ушла ниже и правее, раздробив скулу и снеся половину нижней части лица. Комнатку заполнил захлебывающийся, утробный хрип. Первой реакцией Лэсли было отбросить пистолет и сбежать, однако он воочию наблюдал предсмертную агонию, и дикий ужас сковал все тело, а в горле застрял крик. Парень повалился на бок, суча ногами по бетону, и его руки рефлекторно потянулись к лицу — к тому, что от него осталось. Лэсли вновь открыл огонь. Доделать начатое. Прекратить чужие страдания. Лэсли начал стрелять снова и снова, не целясь, сейчас попросту не способный прицелиться. Следующая пуля попала в плечо, еще одна — в шею, заливая пол фонтаном крови. К моменту, когда магазин оказался пуст, парень у его ног превратился в бесформенную груду плоти и крови. — Довольно кровожадно, — будто из другого измерения, до него донесся довольный голос Фрэнка, — но у всех свои причуды, да? Желудок скрутило так резко и сильно, словно в него во всего размаху всадили раскаленный штырь. Лэсли едва успел упасть на колени, как его начало выворачивать наизнанку. Кислая желчь хлынула на грязный пол, заливая его собственные ботинки. Вместе с рвотой пришли слезы, неудержимые, горячие. Лэсли плакал навзрыд, точно ребенок (коим и являлся), захлебываясь и размазывая слизь по лицу дрожащими руками. Его трясло в мелкой, неугомонной лихорадке. Облака, в которых витала его мать, навсегда скрылись за горизонтом, оставив его одного здесь, на коленях в собственной блевотине, перед мертвецом, чью жизнь он настолько вероломно оборвал. После того, как все закончилось и они вернулись на базу «Рипперов», Фрэнк напоил его водкой. Тяжелая, обжигающая жидкость запоздало смывала вкус желчи и запах пороховой гари, осевший на корне языка. Это был первый раз, когда Лэсли напился. — Ха! Не может быть! — задорно хохотнул Фрэнк, когда Лэсли с ним об этом поделился. — Ты рос под боком у своей матери и ни разу не приложился к тому, что эта женщина держала в стакане? Не верю! Фрэнк по-отечески успокаивал его, просто находясь рядом. Его присутствие странным образом дарило ощущение надежности реальности. И, наблюдая за тяжелыми, немного неотесанными повадками лидера «Рипперов», Лэсли поймал себя на горькой мысли: а каким был его настоящий отец? Мать никогда не могла дать ему точного ответа. В бесконечной веренице мужчин, которых она приводила в дом, отцом мог быть кто угодно — случайная тень в ее вечном тумане. Правда потом, уже совсем не по-отечески Фрэнк отвел его к себе в спальную и его медвежья рука собственнически легла ему на затылок. Лэсли был достаточно пьяным — вернее, очень пьяным, чтобы в этот раз тошнотворное чувство в груди, сковывающее живот каждый раз, когда Фрэнк звал его к себе, отступило. В этот раз ему даже не было больно. Это начало происходить почти сразу, как только Лэсли попал в «Рипперы». Лэсли был достаточно большим, чтобы понимать: то, что с ним вытворял Фрэнк, наверняка являлось грязным и непозволительным, но при этом был недостаточно большим, чтобы сопротивляться взрослому бугаю. Чего душой кривить, Лэсли привык к тому, что его используют. Его тело попросту никогда ему не принадлежало. Сначала оно было декорацией для грез матери, потом — игрушкой для Фрэнка и его удобным инструментом. Всего лишь разменная монета, не имевшая настоящей стоимости. Поэтому два года спустя, когда копы, с которыми «Рипперы» уже давно наладили тесное сотрудничество, потребовали «козла отпущения» для отчетности, Фрэнк, не колеблясь ни секунды, отдал им Лэсли. — Ты парень сообразительный, — напутствовал он на прощание. — В неволе точно не пропадешь. А если совсем будет худо, то я тебе кого-нибудь отправлю. Фрэнк оказался прав: Лэсли не пропал. Напротив — даже в тюрьме он продолжать быть ему полезным. Он подкупал все больше надзирателей в «Эшмуре» и быстро налаживал сеть контрабанды, через которую в тюрьму попадало все: от безобидного табака до оружия. В его неполные двадцать два Лэсли фактически принадлежал целый сектор. Иногда к нему приходил Фрэнк. Поначалу он навещал его каждый месяц, затем — раз в полгода-год, а спустя четыре года надобность в их встрече отпала вовсе — конвейер работал безошибочно, точно часы. Теперь же границы его владений резко сузились до размеров каменной коробки карцера. Лэсли и раньше попадал в одиночку (чаще, чем этого можно было ожидать от настолько умного человека, как он), однако в этот раз все было иначе. Лэсли знал это. Питт, его правая рука, был мертв. Как и Тревор. И Кев. Многие его люди, все те, кто годами обеспечивал бесперебойную работу конвейера, теперь остывающим мясом покоились в морге. Убили даже офицера Рона, одного из «вертухаев», что кормились из рук Лэсли. Это обязательно сослужит ему плохую службу: за безопасность надзора всегда отвечали люди Лэсли и смерть одного из них означала, что его гарантии ничего не стоили. В Эшмуре случилась самая настоящая революция. Лэсли сидел на полу, стараясь дышать через раз. Воздух казался ему густым от запаха собственного пота, серые стены — липкими, на полу виднелся толстый слой пыли. Лэсли до боли в суставах сжимал ладони, чтобы не касаться поверхностей открытыми участками кожи. В карцере его мания чистоты всегда была пыткой, куда бóльшей, чем заточение или одиночество. Скрежет тяжелого засова прозвучал словно выстрел. От неожиданности Лэсли вздрогнул. Дверь тяжело распахнулась, и в проеме показались два незнакомых надзирателя. — На выход, — сухо и безэмоционально. Лэсли не спрашивал, куда они его ведут. Если честно, ему было все равно. В любом случае, оно не сулило ничего хорошего. Лэсли облажался. Не досмотрел за чиканосами. Его привели в комнату посещений: просторный холодный зал, разделенный перегородками из толстого, исцарапанного пластика. Фрэнк уже ждал его. Он сидел по ту сторону стекла, вальяжно развалившись на стуле. Лэсли сел напротив, стараясь не касаться локтями липкой поверхности стола. Медленно поднял трубку телефона. — Давно не виделись, — голос Фрэнка в динамике прозвучал чисто и задорно, если не довольно. — Исхудал. Паршиво выглядишь. Пять с половиной лет. Они не виделись пять с половиной лет. Лэсли не мог сказать точно, что испытывал при виде Фрэнка: сложный коктейль из давнего благоговения, животной покорности и странной, болезненной зависимости. Фрэнку было уже пятьдесят, но время, казалось, не осмеливалось брать его так безжалостно, как это ожидаешь у человека его возраста. Густая, аккуратно стриженая седина, теперь доминировавшая в некогда темных волосах, зачесанных назад. Лицо, испещренное тонкими морщинами вокруг глаз и на лбу. Во Фрэнке больше не было той порывистой, дикой агрессии, которую Лэсли помнил. Теперь вместо нее была осевшая, ледяная власть, скрытая под слоем недешевого пальто. — Зачем ты пришел? — Лэсли едва узнал собственный голос, ставший хриплым от долгого молчания в одиночке. — Забрать тебя отсюда. Сердце пропустило удар. — Зачем? Это потому что он не справился. Фрэнк в нем разочарован. Удивительно, как легко он возвращал Лэсли в состояние беспомощного подростка, у которого нет права на собственное «я». — Я... — начал Лэсли. Слишком неуверенно. Слишком робко. — Я все исправлю. Дай мне время, я верну контроль. Я все налажу... — Уже поздно, — Фрэнк мягко прервал его. — В Эшмуре тебе теперь небезопасно. Для отвода глаз тебя переведут в другую тюрьму, потом — выпустят на волю. Лэсли замер. Слово «воля» прозвучало как приговор. — Мне нечего делать на свободе. — Ты правда так считаешь? — Фрэнк беззлобно улыбнулся. — Ты — чертов гений, Лэсли. Я не могу оставить тебя здесь, чтобы ночью какой-нибудь ублюдок зарезал тебя. Ты и так чудом не подох пару месяцев назад. Он подался вперед и, хищно прищурив глаза, зашептал: — Сейчас ты нужнее мне снаружи, мой мальчик.