Не верь, не бойся, не проси

Ему снился Брок. Вызывающе, почти оскорбительно чистый и светлый, каким он впервые вошел в его камеру, принеся с собой свежесть внешнего мира. Чистый лист дорогой бумаги, который Лэсли, со всей своей гнилой гениальностью, не почурался замарать. В этом сне не было Эшмура с его лязгом дверных засовов и вонью немытых тел — было только это ослепительное, режущее глаза сияние, исходившее от мужчины рядом. Лэсли тянулся к нему, движимый странным, почти животным инстинктом, точно ночной мотылек, обреченно летящий на пламя. Он протянул руки, осторожно коснулся источника свечения, намереваясь убедиться, что Брок настоящий, не плод воспаленного разума. Но руки вдруг оставили жирные мазутные пятна, уничтожая всю чистоту. Лэсли смотрел, как по светлой коже Брока расползается чернота его собственных мыслей и поступков, каждого неправильно принятого решения. Вот Брок уже целый покрылся темным слоем, тут же застывающим в корку, и вскоре на его месте Лэсли увидел подобие самого себя. Его охватил дикий, почти детский ужас: он так отчаянно хотел обладать этой невинностью, так жадно пытался присвоить себе чужую чистоту, что не заметил, как безвозвратно ее уничтожил. Лэсли резко открыл глаза. Тьма камеры разом навалилась на него, вышибив из легких остатки кислорода. Он посмотрел на свои ладони в тусклом свете дежурной лампы — сухие и чистые. Никакой черни. Но Лэсли знал: она никуда не делась, просто настолько глубоко въелась под кожу. В течение всего следующего дня его преследовало фантомное ощущение липкости на руках. Раз в полчаса он обязательно умывал их под самой горячей водой, какая только была возможна в Эшмуре, тер кожу до красноты и пытался убедить себя, что, вопреки сну, Брок в порядке. Он не пробыл здесь слишком долго. Он не был таким, как Лэсли. В нем был стержень. Куда сильнее, чем могло показаться на первый взгляд. Брок был настоящим. Именно этого и притягивало к нему Лэсли с самого начала — отчасти наивная искренность, которую сам Лэсли еще будучи ребенком давно растерял в бесконечном цикле насилия и крови. Сам Лэсли, едва оказавшись в неволе много лет назад, тут же приспособился к ее правилам. Мало того — он очень быстро понял, как эти правила переписывать под себя. Впрочем, сейчас, глядя на свои покрасневшие ладони, понимал: он, напыщенный, наивный дурак, просто льстил себе. Он лишь был одной из шестеренок жесткой системы. Брок же лишь закалялся, оставаясь верным себе. Его не сожрала эта чернь, не растворила в себе его чистоту. Из бесконечных размышлений Лэсли вырвал резкий, лязгающий звук. Тяжелая заслонка в двери откинулась в сторону, и в окошке показался металлический поднос с обедом. Одиночная камера тут же наполнилась запахом несвежей капусты. Рядом с миской супа лежал кусок хлеба, липкий и тяжелый, словно слепленный из глины. Лэсли поставил поднос на стол, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Затем он взял миску с супом, вылил ее содержимое в раковину и тщательно вымыл посуду. Пустой желудок отзывался слабой резью. Лэсли не ел уже третий день. Чем дольше он ожидал перевода в другую тюрьму, тем хуже его здесь кормили. Он же не мог пересилить себя, свою брезгливость и почти маниакальную чистоплотность. Сама мысль о том, чтобы впустить внутрь этот убогий тюремный клейстер, казалась ему грязной. Хотя рассудок трезво твердил в ответ: тело должно быть в хорошей форме, когда его выпустят. Кто знает, что жизнь на свободе преподнесет ему? После бунта и того, как его ранили, Лэсли, пребывая между жизнью и смертью, провел в лазарете целый месяц. Теперь же шел уже третий месяц, как он томился в одиночке, и внешне мало чем напоминал того человека, который еще несколько месяцев назад держал в узде весь сектор. Тюремная роба позорно свободно висела на исхудавших плечах, подчеркивая остроту ключиц. Лэсли как-то незаметно для самого себя потерял то былое рвение, которое всегда заставляло его двигаться дальше. Стремиться жить. На следующий день за ним пришли надзиратели. У Лэсли был звонок. Он не задавал уточняющих вопросов, уверенный, что это никто иной как Фрэнк. Он чувствовал себя странно легким и пустым. Блок связи встретил его привычным гулом: приглушенные разговоры, команды тюремщиков и звуки таксофонов. Лэсли занял свою кабинку, взял трубку и прижал к уху. Секунда тишины. Треск помех. А затем сквозь тысячи миль и бетонные стены раздался голос, который заставил Лэсли замереть. — …Надеюсь, я тебя не отвлекаю от твоего господства в Эшмуре? Лэсли с трудом узнал в этом кокетливой тоне и уверенном голосе Брока. Его Барсука. В его голосе слышалась жизнь, свободная и спокойная. Фривольные порывы ветра и мили чистого от колючей проволоки горизонта. Лэсли отчаянно захотелось, прикрыв глаза, раствориться в нем без остатка. Он до скрипа пластика судорожно сжал трубку в руке. Прикрыл глаза, пытаясь сквозь гул тюремного блока уловить ритм дыхания на том конце провода. — Как ты смог дозвониться сюда? — Эшмур оказался куда более коррумпированным, чем я раньше думал. — Ты звучишь… иначе, — наконец произнес он. — Свобода идет тебе на пользу. — Она идет всем, Лэсли, — в голосе Брока проскользнула легкая, дразнящая улыбка. — Но да, ты прав, барсукам лучше в их естественной среде обитания, нежели в тюремной камере. Кажется, это был первый раз, когда он назвал его по имени. — Ты живешь в лесу? — спросил он, невольно поддаваясь этой игре. — Ммм… Не совсем, — задорно отозвался Брок. — В хай-тек доме на побережье моря. Лэсли даже понятия не имел, что именно представляет из себя этот «хай-тек». В его сознании, ограниченном бетонными стенами, это слово отозвалось чем-то фантастическим, почти нереальным. Но гораздо важнее было другое: Брок действительно был в порядке. Радость не могла длиться вечно. Лэсли заставил себя вернуться на землю. — Зачем ты позвонил? — спросил уже серьезно. — Ты не рад меня слышать? — черт побери, это действительно был его Барсук? В груди Лэсли зародилось тепло, которое медленно, тягучей волной переместилось в низ живота, заставляя забыть о голоде и слабости. — Ты первый сокамерник, который додумался позвонить мне с воли. Обычно люди стараются не возвращаться к тому, что было за решеткой. Повисла долгая пауза. На мгновение Лэсли показалось, что звонок оборвался — отстранил от себя трубку, бессмысленно взглянул на нее, затем приложил обратно к уху. — Наверное, так и следовало поступить, — наконец тихо произнес Брок. Его голос утратил прежний игривый тон, став серьезным. — Нужно было просто вычеркнуть тебя, Эшмур и все это дерьмо из памяти. Я пытался. Честно. Лэсли затаил дыхание. Рядом кто-то истошно закричал, требуя добавки времени, но он не обратил никакого внимания, сосредоточившись на тембре голоса на том конце провода. — И? — выдавил он из себя. — И это странно… Чертовски все странно и запутанно, учитывая, через что я прошел и кем ты был для меня там, — Брок глубоко вздохнул. — Но я… Я соскучился по тебе. В общем... Я просто хотел услышать твой голос. Эти слова подействовали на Лэсли сильнее, чем он мог себе представить. Хотя он никогда не смел даже представлять такое. Соскучился? По кому? По Лэсли? По ублюдку, который силой брал его столько раз? Брок, имея весь мир у своих ног — свободу, деньги, этот «хай-тек» дом, в конце концов — скучал по нему. — Ты с ума сошел, Барсук, — прошептал Лэсли ошарашенно. — В общем, наверное, ты прав. Просто хотел, чтобы ты знал. Лэсли хотел что-то ответить — подколоть в привычном стиле или, наоборот, впервые сказать правду, но горло сдавило спазмом. Он лишь крепче зажмурился, пытаясь впитать в себя чужой голос. — До встречи, — коротко бросил Брок. Раздался сухой, механический щелчок, и трубку заполнили короткие, бездушные гудки. Лэсли еще несколько секунд стоял неподвижно, прижимая нагретый рукой пластик к щеке, прежде чем надзиратель похлопал его по плечу, жестом приказывая заканчивать. Уже через месяц Лэсли этапировали в Мэйфилд. Новая тюрьма, живущая по своим негласным законам, так и не смогла стать для него чем-то привычным. Лэсли жил в режиме предельной осторожности: не высовывался, не поддавался на редкие провокации и держался в стороне от группировок. В Мэйфилде царила гнетущая, удушающая атмосфера безжизненности и отчуждения. Но было необходимо залечь на дно, и лучшего для этого места, чем Мэйфилд, было не найти. Поэтому, чтобы соблюдать осторожность, Лэсли даже не пытался выйти на связь с Фрэнком, чтобы обсудить дальнейший план. Необходимость действовать вслепую действовала на нервы. Лэсли словно завис в свободном полете, где от него уже мало что зависело. Скоро он должен был оказаться по ту сторону колючей проволоки, но мысль не приносила должного облегчения. Напротив, Лэсли с ужасом осознавал, что свобода пугала его больше, чем любой карцер или срок. Он совершенно не представлял себя вне заточения — настолько жизнь в тюрьме сказалась на нем. Иногда Лэсли отвлекался, вспоминая Брока. Их телефонный разговор. Уверенность его голоса и легкость, звучавшая в нем. Скоро будет год с их последней встречи. Полгода спустя за ним явился Фрэнк, и уже вместе через главный выход они покинули территорию Мэйфилда. Впервые за одиннадцать лет Лэсли покидал территорию тюрьмы на правах свободного человека. Мир снаружи обрушился на него разом. После стерильности тюремных коридоров Мэйфилда шум ветра в листве деревьев казался удивительной музыкой, а обычный солнечный свет — неестественно ярким, режущим глаза. Словно здесь, на воле, солнце светило с двойной отдачей, не встречая на пути решеток и колючей проволоки. Даже воздух был другим: лишенный привкуса извести и хлорки, он пах раскаленным асфальтом, пылью и чем-то неуловимо легким. Пах жизнью. — Добро пожаловать на волю, — пафосно произнес Фрэнк, направляясь к черному автомобилю, припаркованному у ворот. Лэсли не смотрел на него. Его взгляд был устремлен вдаль, туда, где за ломаной линией города угадывался горизонт. Долгие одиннадцать лет — с самого совершеннолетия — он не видел ничего дальше бетонных стен. Даже внутренний двор Эшмура, зажатый в тиски высоких глухих заборов, казался просто еще одной камерой. Теперь же размах открытого пространства казался ему небезопасным в своей безграничности, почти враждебным. Лэсли хотелось одновременно зажмуриться, спрятаться от этого слепящего простора и — вопреки панике — впитать в себя каждый дюйм новой, пугающей реальности. Лэсли был свободным. — Поехали, Лэсли. У нас мало времени. Вот как оно работает: ты можешь вольно падать, взлетать и парить, сколько твоей возвышенной душонке угодно, но пара слов и короткий, властный жест босса и тебя быстро возвращают вниз. Швыряют оземь и выбивают дух реальностью. Его освободили не для того, чтобы он созерцал горизонты, а для работы. Лэсли быстро запрыгнул на переднее пассажирское сиденье, мысленно подмечая качество и статус автомобиля. Запах дорогой кожи и идеальная гладкость деревянной приборной панели. Это могло бы стать очередное напоминание его «отсталости», все-таки в последний раз он ездил на машине одиннадцать лет назад. Но в мастерских Эшмура, помимо контрабанды, он еще и чинил тюремные колымаги. Лэсли по-настоящему любил это занятие. Машины были созданиями благодарными. На улице во всю распласталась осень. Обогреватель шумел, наполняя салон запахом прогретой кожи и дорогого одеколона Фрэнка. От непривычного тепла клонило в сон. — До меня тут дошло, что в Эшмуре ты созванивался с каким-то парнем, — невозмутимо начал Фрэнк. Лэсли слишком хорошо знал Фрэнка, чтобы обманываться этим напускным спокойствием. — Брок, кажется? — Фрэнк перевел взгляд с дороги на Лэсли, и в нем блеснуло нечто хищное. — Просто старый знакомый, — голос Лэсли прозвучал чуть более хрипло, чем ему хотелось бы. — Он не имеет никакого отношения к делу. Фрэнк медленно кивнул, словно принимая ответ, но Лэсли знал: это ложь. Ничего из того, что касалось Лэсли, теперь не могло «не иметь отношения к делу». Дорога заняла больше двух часов, и для Лэсли это время превратилось в бесконечный, проносящийся за стеклом сюрреалистичный фильм. Когда Фрэнк выжал газ, Лэсли невольно вжался в спинку кресла. Скорость с непривычки пугала его. Он привык к ритму замкнутых пространств, и теперь мир, пролетавший мимо со скоростью сто миль в час, казался запредельным. Уже к вечеру они въехали в город. Здесь все и началось. Лэсли родился здесь. Здесь умерла его мама. Теперь же некогда маленький городок мало чем напоминал прошлого себя. На месте старых кирпичных заводов выросли холодные башни из бетона и зеркального стекла. Многочисленные билборды заливали шоссе ярким светом, рекламируя вещи, о назначении которых Лэсли мог только догадываться. Но больше всего поражало присутствие «Рипперов». Оно было повсюду. Лэсли видел их эмблему (точно такую же люди Лэсли клеили на ящики с контрабандой в Эшмуре) на проезжающих мимо инкассаторских броневиках и бортах фур, на флагах, лениво реющих над охраняемыми складами. Автомобиль остановился у высотки из темного стекла в районе, который Лэсли помнил как скопище заброшек. — Приехали, — коротко бросил Фрэнк, глуша двигатель. Он потянулся к бардачку и вытянул тонкую пластиковую карту. — Ключ от твоего нового дома. По крайней мере, на ближайшее время. Они поднялись на тринадцатый этаж. Лэсли в жизни не поднимался так высоко. При мысли о том, насколько высоко он оказался, у него скрутило желудок. Когда Фрэнк открыл входную дверь, просто приложив карту, Лэсли замер на пороге. Квартира пахла новой мебелью, свежей краской и чистотой. Огромные панорамные окна открывали вид на сентябрьский город, утопающий в огнях. Лэсли не осмелился подойти к ним ближе. Он скосил взгляд на внутренний дверной замок входной двери, проверяя его наличие. — Зачем все это? — хрипло спросил он, топчась на месте в прихожей. Все это казалось одной большой ловушкой. — Я мог бы перекантоваться в чем-то попроще. — Я тебя умоляю, Лэсли, — Фрэнк прошел к бару и налил себе воды. Очевидно, он уже бывал здесь до этого. — Ты даже не представляешь, насколько мы поднялись. Привыкай к свободе и роскоши, мой мальчик. «Рипперы» во многом обязаны именно тебе. Фрэнк встал рядом, и Лэсли с болезненным изумлением обнаружил, что давно смотрит на него сверху вниз. Теперь он был выше и массивнее, чем Фрэнк когда-либо. Но лишь физически — в присутствии этого человека тело Лэсли по-прежнему казалось ему чужим и беспомощным. В подростковом возрасте Лэсли Фрэнк заполнял собой весь его мир, и даже сейчас, возвышаясь над ним, он все равно ощущал себя загнанным в угол, будто находился под пристальным взглядом хищника, знающего все его слабые места. — В холодильнике еда, в шкафу одежда твоего размера, — Фрэнк передал ему ключ-карту. — Завтра вечером я за тобой заеду. Парням не терпится увидеться с тобой. Когда дверь за Фрэнком закрылась, Лэсли, наконец, остался один. В абсолютной, звенящей тишине просторной и полупустой квартиры, которая теперь должна была называться его домом. Лэсли еще долго стоял в прихожей, чувствуя себя чужаком, непрошеным гостем. Первым делом он обошел всю квартиру-студию, временами касаясь кончиками пальцев поверхностей, словно хотел убедиться, что все это не плод его воображения. Мраморная столешница на кухне была ледяной. Гладкий хром крана в ванной отражал его бледное лицо, которое он едва узнавал. Лэсли включил воду — с шипением полился мощный, рокочущий поток, не имевший ничего общего с жалкой струйкой из тюремного крана. Лэсли долго мыл руки, глядя, как прозрачные капли разбиваются о фаянс. Город за окном представлялся светящимся морем. Лэсли погасил свет в квартире, чтобы не чувствовать себя мишенью на витрине. Нашел в шкафу одежду, которая пахла магазинной новизной и действительно была ему по размеру, и переоделся. Он не прикоснулся к еде в холодильнике. Вместо этого сел на пол в углу спальной части, привалившись спиной к холодной стене. Так пространство квартиры, сузившись до привычных размеров камеры, на него не давило. Достав из кармана сигареты с зажигалкой, Лэсли нетерпеливо закурил. Мысли неизменно возвращались к Броку. Лэсли даже не знал точно, откуда тот был родом. Неужели и он жил в одном из таких городов? В светящемся, точно рождественская гирлянда, стеклянном террариуме. В сложившуюся картинку мира с трудом умещалась мысль о доме на побережье. Теперь море казалось Лэсли чем-то запредельным, почти мифическим. Лэсли чувствовал себя чертовым ископаемым.

***

Следующий день тянулся невыносимо долго. В тюрьме время имело вес, Лэсли всегда было чем заняться, а если нет — он брался за чтение книг, которых теперь у него не было. Здесь же это время превратилось в бесформенное марево. Лэсли проснулся на полу у кровати. Спина от неудобного положения ночью затекла. Голод, который Лэсли успешно игнорировал со вчерашнего дня, наконец заставил его подняться. В холодильнике было слишком много всего. Фрэнк позаботился о том, чтобы полки ломились от продуктов, но их яркие этикетки мало о чем говорили Лэсли. О «миндальном молоке» он, к примеру, слышал впервые в жизни. Он долго разглядывал пластиковый контейнер с чем-то ярко-зеленым и креветками. Затем перевел взгляд на стеклянную бутылку с мутной жидкостью и осадком — какой-то модный ферментированный чай. В его времена и возможности, которые те предоставляли, еда была куда проще. Здесь же все казалось неестественным муляжом из рекламы по телику. В итоге Лэсли выбрал самое понятное — кусок сыра в прозрачной пленке и упаковку нарезки ветчины. Он не стал искать тарелку. Просто стоял у столешницы, рвал зубами тонкие, почти прозрачные ломтики мяса, едва задумываясь над их вкусом. Ветчина была слишком соленой, а сыр — с едким привкусом плесени. Лэсли с подозрением повертел его в руках, гадая, не пытается ли Фрэнк отравить его. Он попытался включить кофемашину, но та лишь сердито зашипела и выплюнула струю пара, обжегшую пальцы. Лэсли отпрянул, выругался сквозь зубы и больше к ней не подходил. Весь остаток дня он пил ледяную воду из-под крана, пытаясь смыть странное послевкусие сыра. К восьми вечера за ним приехал Фрэнк. Лэсли оделся максимально неприметно — темные штаны, футболка и толстовка с капюшоном. Уже выходя, он в последний раз окинул взглядом место, в котором провел свой первый свободный день. Идеально застеленная кровать осталась нетронутой. На кухонном островке сиротливо стоял стакан с водой. — Черт побери, во что это ты оделся? — воскликнул Фрэнк, как только увидел Лэсли. — Ты выглядишь как чертов преступник. — К твоему сведению, я и есть преступник, — бесцветно отозвался Лэсли, подходя к машине. — Вот именно, при чем чертовски хороший! А выглядишь как мелкий грабитель из подворотни, — Фрэнк раздраженно бросил бычок в урну и сел за руль. Лэсли потянулся к ручке передней двери, но, открыв ее, невольно отпрянул. Пассажирское сиденье было занято. На нем сидел миловидный парень. Или, скорее, мальчишка. — Точно, — из глубины салона послышался голос Фрэнка. — Олли, детка, пересядь назад. Олли обиженно надул губы, в его взгляде на мгновение промелькнуло детское упрямство. — Я хотел сидеть впереди, — капризно бросил он, но под тяжелым взглядом Фрэнка все же подчинился и пересел на заднее сиденье. Лэсли молча сел в машину. Он старался не смотреть в отражение зеркало вида, но цепкий взгляд сам выхватывал знакомые черты. Олли был худым, почти тощим, с тонкими, хрупкими запястьями. Порядком отросшие русые волосы лохматились, падая на глаза. Внутри у Лэсли что-то неприятно екнуло. Слишком знакомый типаж. Слишком очевидное напоминание о том, каким когда-то был сам Лэсли. Еще до того, как он повзрослел. Мальчишка сидел, закинув ногу на ногу и уткнувшись в телефон. Он знал, что Лэсли наблюдает за ним — не мог не знать, — и теперь всеми силами старался казаться расслабленным. К сожалению, Лэсли слишком хорошо знал эти приемы: напускное безразличие, граничащее с дерзостью. Лэсли чувствовал исходящее от него напряжение. Он узнавал и этот затравленный взгляд, который тот время от времени бросал в сторону водителя. Лэсли отвернулся к окну, чувствуя, как тупой болью в затылке закипает раздражение. Фрэнк любил таких: сломленных, податливых. Юных. Которые не смогут дать отпор. — Неужто Олли не пришелся тебе по вкусу? — от Фрэнка никогда ничего не удавалось скрыть. Он бросил на Лэсли быстрый, насмешливый взгляд. — Сколько ему? — Лэсли не мог больше церемониться. Он не смотрел на мальчика, но чувствовал, как тот на заднем сиденье затаил дыхание. — Ты пытаешься сделать из меня извращенца? — Фрэнк вскинул брови в подавляемом возмущении, но затем уголок его губ дернулся в хитрой ухмылке. — Ему достаточно, чтобы придерживаться правил игры и ценить хорошее обращение. Вскоре черный автомобиль Фрэнка затормозил у входа в ночной клуб. Здание, облицованное темным матовым камнем, пульсировало низкими частотами, словно заточенный зверь. Пульсация музыки ощущались подошвами ног уже в салоне автомобиля. Охрана, завидев Фрэнка, моментально раздвинула толпу перед входом. Лэсли вышел следом, чувствуя, как его накрывает плотный купол из музыки и веселых голосов, запаха травы, алкоголя и возбуждения. Олли выскользнул следом. Лэсли бросил на него быстрый взгляд и на мгновение опешил. В свете неоновой вывески клуба «Пульс» он отчетливо увидел на его шее, чуть ниже уха, темные, налитые синевой пятна. Мальчишка перехватил взгляд Лэсли и тут же дернул воротник легкой осенней куртки. — Чего ты, блин, пялишься? — ощетинился он. Стыдливо. Они вошли внутрь. Грохот басов вышиб из Лэсли весь воздух. Ослепительные лазеры разрезали пространство танцпола, сотни людей, будто загипнотизированные, в экстазе двигались под музыку. Лэсли физически было не по себе от того, насколько все близко друг к другу были. — Идем, — Фрэнк уверенно повел его на второй этаж, в закрытую ложу. Там, за низким круглым столом, заставленным бутылками дорогого алкоголя, их встретили трое мужчин в компании едва одетых женщин. Фрэнк представил ему каждого: — Познакомься, Лэсли. Это Каспар, главный в восточной части города, — это был массивный темнокожий мужчина с кожей, похожей на дубленую кожу. Он поднял тяжелый взгляд. Его глаза, затянутые мутной пеленой, изучали Лэсли с нескрываемым интересом. — Это Вик, он отвечает за логистику, — второй, кажется, даже не обратил на гостя никакого внимания, всецело поглощенный женщиной рядом. — И Лев. Заправляет всеми точками на юге, — этот же лишь слегка кивнул, не выпуская из зубов толстую сигару. — Много о тебе наслышаны, — заговорил Каспар. — Фрэнк все не уставал повторять, какой ты незаменимый гений. Без твоего чутья мы бы до сих пор возили товар в двойном дне мусоровозов. Что думаешь, Вик? Всего на мгновение оторвавшись от своей спутницы, тот нетрезво произнес: — Думаю, незаменимому гению не помешало бы немного расслабиться. — Поддерживаю, — Фрэнк широко улыбнулся и щелкнул пальцами. — Мы здесь сегодня не для того, чтобы обсуждать дела. Мы празднуем возвращение нашего друга. Он что-то шепнул подошедшему администратору, и уже через минуту в ложу вошла девушка. На ней было так мало одежды, что в приглушенном освещении она казалась абсолютно обнаженной, а ее кожа отливала теплым атласным блеском. Она двигалась плавно, с той хищной грацией, которая годами вырабатывается в подобных местах. — Милая, — Фрэнк заговорил с ней первый, — будь так добра, помоги этому джентльмену вспомнить вкус жизни. Развлеки его как следует. Давай, Лэсли, не будь занудой. За мой счет. Девушка послушно опустилась на кожаный диван рядом с Лэсли. Она обдала его тяжелым, приторно-сладким облаком духов. Прежде чем он успел отстраниться, она прижалась к его плечу, горячая, податливая. Лэсли буквально подбросило на месте. Он дернулся, попытавшись отстраниться, но ладонь с длинными накрашенными ногтями оказалась сильнее и увереннее, чем могло показаться на первый взгляд. Она накрыла его колено и медленно, с дразнящим нажимом поползла выше по бедру. Девушка придвинулась еще ближе, так что Лэсли почувствовал высокую грудь, прижатую к его плечу. — Убери свои руки, — на выдохе произнес Лэсли, не смея пошевелиться. — Какой грубый, — промурлыкала она. Ее губы, влажные и ярко-красные, замерли в миллиметре от его рта. Лэсли почувствовал на своих губах тепло ее дыхания и запах помады. — Не суди его строго, милая, — вовсю забавляясь, вмешался Фрэнк. Конечно же, он не мог пропустить это представление. Он сидел, откинувшись на спинку кресла. На его подлокотнике, точно кот, сидел Олли. — Возможно, это его первый раз. И Фрэнк был прав. Лэсли никогда не был с женщиной. Попросту не имел такой возможности. Он мог на пальцах одной руки посчитать, со сколькими женщинами он был хотя бы знаком. Что уж говорить о чем-то большем. Для него женщина была инопланетным существом, чужим и непонятным. Лэсли даже не до конца понимал, если его привлекал противоположный пол. Сейчас, пока эта девушка прижималась к нему всем своим горячим телом, он не чувствовал ни грамма возбуждения. Вместо него по венам разливалась липкая, парализующая тревога. Лэсли смутно догадывался: возможно, то, что с ним когда-то вытворял Фрэнк, безвозвратно поломало его природу, перекрутив и сбив саму способность к влечению. Лэсли никогда не мог разобраться в собственных чувствах и ощущениях. Для него никогда не существовало понятие нежности или ласки. В его памяти близость всегда имела горький привкус железа, страха и боли. Была лишь власть, установленная одним человеком над телом другого — холодная, грубая сила, не оставляющая места для выбора. Лэсли попросту не знал другого. Поэтому сама мысль о том, чтобы прикоснуться к этой девушке, впустить ее под свою кожу, вызывала у него почти маниакальную брезгливость и панику. — Убери ее, — выдавил он из себя. Голос подвел его, сорвавшись на хрип. Фрэнк медленно поставил бокал на стол. Веселье в его глазах сменилось разочарованием. Он сделал едва заметный жест, и девушка, мгновенно утратив всю свою игривость, отсела в сторону. Лев, сидевший по другую сторону стола, бесцеремонно заграбастал освободившуюся девушку к себе. Его рука по-хозяйски легла ей на талию, притягивая ближе. Мужчина коротко, плотоядно хохотнул, впиваясь в ее шею, и девушка покорно приникла к нему. Лэсли отвел взгляд.