Не верь, не бойся, не проси

Рагу. Все началось с рагу. Брок поставил перед ним порцию этого рагу, разогретого, но явно свежеприготовленного. Лэсли в жизни не видел ничего аппетитнее — крупные кусочки мяса, сочные овощи и грибы, и все это в наваристом густом соусе. Совершенно точно его приготовила женщина. Девушка. Брок, конечно, назвал ее лишь «подругой», но Лэсли понял, что это определенно была его женщина. Иначе не стала бы так возиться. Для Лэсли никто и никогда так не заморачивался. Тогда ему и стало тошно от самого себя. У Брока на воле вовсю кипела жизнь, нормальная и полноценная. Он разъезжал на крутой машине, жил в просторном и со вкусом обставленном доме. Завел себе девушку. Был дорого одет. Не вглядись Лэсли в знакомые черты, он, возможно, даже не узнал бы мужчину, вышедшего из автомобиля, пока сам сиротливо отмораживал ноги на чужом крыльце. Высокий и холеный, подкаченный, совсем не тот размазня, которому в Эшмуре не давали прохода. Брок жил дальше, что бы с ним ни случилось в прошлом. Отрезал это прошлое, как гангренозную конечность, и, возможно, больше не желал иметь с ним ничего общего. И у него, Лэсли — этого испорченного, прогнившего насквозь, трусливого эгоиста — хватило наглости заявиться к нему в этот идеальный чистый мир и все испортить. Испачкать. Одним своим присутствием обесценить все старания к нормальности. Заставить Брока снова встретиться с Эшмуром, с той его частью, которую из самого Лэсли уже никогда не вытравить. Ведь тогда, в камере, за ночь до бунта, он сам убеждал его все забыть. Пытался строить из себя героя. Чертова камикадзе, уходящего в небытие. И что в итоге? Приполз к нему. Скуля, притащился на порог лишь потому, что больше не мог вывезти это одиночество. Это сдавливающее чувство, от которого хотелось лезть на стены. «Чего ты боишься, Лэсли?» Чего боялся Лэсли? Он боялся себя. Боялся за Брока. Того, что его грязь успела сделать с невинным Броком. Следы, оставшиеся после его черных от мазута рук. А вот Брок, кажется, совсем не боялся. Искренне обрадовался встрече с ним, полез целоваться. Прежний Брок никогда бы так не поступил, этот — запросто. И Лэсли, наверное, впервые за много лет вспылил. В конце концов, он был обычным, смертным человеком со своими страхами, ожиданиями и надеждой, что Брок остался верен самому себе. Все же не стоило ему этого делать. Точно не так резко. И не преподносить все так, будто это Брок виноват, когда на самом деле — один лишь Лэсли. Это он виноват. Это он виноват. Нужно было держать эту мысль в голове, неустанно про себя повторяя. Это он виноват. И в том, что случилось потом. Это он виноват. Только он. Не Брок. Не Фрэнк. Не кто-либо еще. Только Лэсли. Это он виноват. Только он. Его припечатали к полу, раздели и грубо воспользовались как вещью — и вот ему снова тринадцать. Он — испуганный, задыхающийся мальчишка, не понимающий, что с ним делают и почему мир вокруг него вдруг начинается рушиться. Это он виноват. Он слышал, как стонет над ним Фрэнк, ощущал его горячее дыхание на загривке, и волна ужаса, стыда и ненависти к себе медленно поднималась откуда-то изнутри, болью распространяясь по всему телу. Было так больно. Лэсли никогда не испытывал такой боли. Он заплакал. Фрэнк подтянул к нему уголок одеяла, чтобы тот вытер слезы, но лучше не стало — боль никуда не делась. — Мне остановиться? — спросил Фрэнк недовольно. Лэсли покачал головой. Это он виноват. Ничьей вины в этом нет. Это он виноват. — Эй, ты живой вообще? — откуда-то издалека. Знакомый голос. Брок. Узнавание прострелило Лэсли навылет, а вместе с тем его накрыло и чувство вины. Что же он натворил...

Кажется, Лэсли потерял сознание, потому что когда очнулся, за окном уже во всю простиралась глубокая ночь. Первое, что он почувствовал, был холод. Пол под ним казался ледяным, а собственное тело — промерзшим насквозь. Чужое тело, использованное и поломанное. Запекшаяся кровь вот рту отдавала едким металлическим вкусом меди. Лицо горело, пульсировало тупой болью. Лэсли не спешил двигаться. Знал: стоит сделать попытку или, того хуже, — попробовать встать, как тело окончательно проснется, заявит о каждой ране, и станет только хуже. Поэтому еще какое-то время он лежал неподвижно, обессиленным мертвым грузом, прислушиваясь к давящей тишине огромного дома. Гул холодильника, тиканье настенных часов и шум моря где-то далеко. Равнодушный рокот его волн, бьющихся о берег. Лэсли скользнул взглядом по потолку, идеально белому и ровному. В Эшмуре потолки были серыми, в трещинах и потеках, на них можно было гадать, будто на кофейной гуще. Здесь же стены не говорили ни о чем — безупречная оглушающая чистота. Лэсли знобило. Крупная дрожь, зародившись где-то в позвоночнике, опасно расходилась к конечностям, заставляя мышцы болезненно сокращаться. Боль начинала неумолимо наступать. Превозмогая ее, Лэсли попытался сдвинуться: сначала заставил слушаться руки, оперся о ладони, тяжело подобрал под себя локти. Он почувствовал, как щека липнет к полу. Собственная кровь — большое темное пятно, запекшееся на безупречном паркете. Лэсли рефлекторно потянулся к лицу, осторожно коснулся кончиками пальцев правой скулы, и вспышка боли заставила его дернуться, отозвавшись новой волной боли в сломанном носу. Где-то в глубине дома послышалась открывающаяся дверь. Лэсли замер, задержав дыхание. Сердце, до этого лениво и туго толкавшее густую кровь, болезненно споткнулось, а затем зачастило, вбивая пульс в виски. Шаги раздались ближе. Он услышал Брока раньше, чем увидел его. — Вставай. Медленно поднял на него взгляд. Брок стоял в дверном проеме, почти лениво привалившись плечом к косяку, со скрещенными на груди руками. В темноте его высокий силуэт казался массивнее, чем когда-либо прежде. — Вставай, — повторил он, — Ты так себе все застудишь. Пол холодный. Брок отлип от косяка и, подойдя к Лэсли, опустился перед ним на корточки. От него исходил приятный свежий запах геля для душа. — Вставай, Лэсли, — повторился он. — Тебе надо… надо в душ. И у тебя все еще идет кровь из носа, — и правда — пальцы тут же окрасились алым. Лэсли сделал над собой усилие и попытался сесть. Мир тут же накренился, тошнота подступила к самому горлу, а между ног вспыхнула острыми разрядами боль. Кровь, теплая и липкая, неприятно мазнула по внутренней стороне бедер. Ощущая подступающую к горлу тошноту, Лэсли присмотрелся и разглядел белесую стягивающую кожу корку. Засохшую сперму. Он посмотрел на Брока — не заметил ли случайно этого и он? И тут же поймал на себе потемневший взгляд. — Я помогу, — Брок шагнул вперед, и его голос прозвучал неестественно ровно. Брок не спрашивал разрешения, просто подхватил Лэсли под мышки и рывком поднял с пола. Лэсли едва не вскрикнул от боли. Мгновенно взмокнув от пота, он обессиленно повис на Броке. Тот быстро довел его до ванной, почти волоча на себе. Очевидно, ему не доставляло никакого удовольствия сейчас с ним возиться. — Помойся, — Брок указал на душевую кабину и, отпустив Лэсли, положил на край мраморной столешницы стопку пушистых полотенец и какую-то баночку. — Заживляющая мазь. Нужно будет намазать… Честно говоря, Лэсли ожидал — надеялся, — что Брок уйдет. Что хотя бы из приличия он уйдет, закрыв дверь, и даст ему возможность помыться в одиночестве. Но Брок, усевшийся на закрытой крышке унитаза, кажется, даже не думал оставлять его одного. Он наблюдал за ним тяжелым, почти не мигающим взглядом, и Лэсли стало по-настоящему не по себе. Нарочно не смотря в зеркало над раковиной, чтобы не видеть собственного отражения, Лэсли медленно, с трудом преодолевая сопротивление побитого тела, стянул остатки одежды — порванную футболку и носки. — Я выброшу твои вещи, — вдруг заговорил Брок, слишком пристально разглядывая его голое тело. — Дам тебе что-нибудь из своего. — Хорошо. Спасибо. Лэсли шагнул под тугие струи сначала показавшейся кипятком воды и блаженно прикрыл глаза, позволяя потокам смыть с него всю грязь. Вода у ног мгновенно окрасилась в розовый, а затем в отчетливо красный цвет. Кое-как умывшись, Лэсли выключил воду и медленно вышел из душевой кабины. Хотел было потянуться за полотенцем, но все это время не спускавший с него взгляда Брок вдруг похлопал по краю столешницы. — Обопрись, — он потянулся за мазью. — Я тебе помогу. — Я сам… — возразил Лэсли. — Обопрись, — настойчиво повторили в ответ. Лэсли подчинился. Позади него, почти вплотную, возвысился Брок. — Раздвинь ноги. Лэсли замер. Его затрясло — крупная неконтролируемая дрожь прошлась от позвоночника к затылку. Он ничего не мог поделать с реакцией собственного тела. Когда разорванной плоти коснулись холодные, измазанные гелем пальцы, Лэсли от неожиданности дернулся и прикусил щеку изнутри так сильно, что вновь почувствовал металлический привкус во рту. — Не шугайся ты так, — в спокойном голосе Брока слышалась усмешка. — Неужели в Эшмуре у тебя никогда не случалось подобного? Не случалось. Никто и никогда даже не пытался. Там Лэсли был олицетворением силы и власти, неприкосновенным пределом, окруженным своими людьми. — Забыл, под кем был целый сектор? — не оборачиваясь, спросил он в ответ. Пальцы Брока на мгновение замерли. Лэсли почувствовал, как сгустился воздух позади него, рефлекторно подобрался, готовясь к удару. Но удара не последовало. Коротким, немного резким движением Брок втер остатки мази и отстранился. Помыв руки, вытерся белоснежным полотенцем. — Как же я мог забыть о таком? — наконец, отозвался он предельно спокойно, но произнесенное все равно кольнуло Лэсли. — Но неужели… Неужели даже поначалу? Тебе ведь было всего восемнадцать… Совсем зеленый. Неужели даже тогда к тебе ни разу не цеплялись? Его наивность вызвала в Лэсли беззлобную усмешку, которую он, впрочем, вовремя успел подавить. — Не цеплялись. Неужели Барсук всерьез полагал, что там, в неволе, все только и делают, что рыщут в поисках дырки, в которую можно присунуть? Даже если и так — в кругах, в которых вращался Лэсли, иерархия строилась на вещах куда более тонких и сложных. По отношению к нему лично — так подавно. Лэсли сразу зарекомендовал себя как ценный напарник и опасный противник. Как любил повторять Фрэнк: чертов гений. Даже в восемнадцать, будучи «совсем зеленым», он обладал тем поразительным хладнокровием, который располагал к себе тогдашних старожил и заставлял их прислушиваться к нему. Лэсли умел вести серьезные дела, умел договариваться с надзирателями и подкупать их. Никто бы не рискнул покуситься на его неприкосновенность, да и сам Лэсли особо не нарывался. Всегда старался обойти пути насилия. Брок стал одним из редких исключений. И единственной слабостью — досадной оплошностью, которую он допустил, ошибившись с выводами. — А теперь? — спросил Брок. — Ты уже четыре месяца как на свободе. Чем ты занимаешься теперь, Лэсли? Чем он занимается теперь? Лэсли медленно покачал головой — тщетная попытка отогнать навязчивый гул в черепной коробке. На непрошеные мысли, точно падальные мухи, слетались новые. Фрэнк, дела «Рипперов». Фрэнк. «Рипперы». Новая схема поставок, которую он продолжал чертить в уме даже во сне. Проверка груза. Фрэнк. Контейнер с бочками сгнившего мяса. Трупы. Снова Фрэнк. Пустая дорогая квартира, в которой он так и не смог обжиться. «Рипперы». Бесконечная, удушающая петля из одних и тех же имен, мест, боли и крови. И обо всем этом Лэсли должен был рассказать Броку? Уложить все это — весь этот хаос — в пару складных предложений, стоя перед ним голым и раздавленным? Рассказать о том, как он ночами не может спать, сидя в пустой квартире, вслушиваясь в тишину, боясь, но при этом надеясь, когда же ему позвонит Фрэнк? решит, что время для передышки вышло и Лэсли снова нужно идти и делать все те ужасные вещи, которые он вынужден делать? Рассказать о том, что расположенность Фрэнка по отношению к нему вышла самому же Лэсли боком? оказалась самым настоящим проклятием? — Чем по-твоему я еще могу заниматься? — наконец заставил выдавить из себя он. Голос, сухой и ломкий, царапал гортань точно наждачная бумага. — Тем же, чем и всегда. Брок дал ему домашнюю одежду, которая оказалась Лэсли неожиданно большевата. Футболка все норовила сползти с плеч, а пояс спортивных штанов пришлось затянуть потуже. В этой мягкой, пахнущей свежим кондиционером для белья одежде Лэсли чувствовал себя особенно поломанным. Слишком тонким. Слишком слабым. Грязным. Брок отвел его в гостевую спальную. Пару раз Лэсли приходилось позорно останавливаться, прижимаясь плечом к стене, чтобы просто перевести дыхание — режущая, пульсирующая боль между ног ослепляла неожиданными вспышками, не давая сделать больше нескольких шагов за раз. От напряжения Лэсли вспотел. Собственное тело ощущалось чужим, непослушным, слабым как никогда. Конечно же это не укрылось от цепкого взгляда Брока. Позже, сжалившись, он принесет ему сильное болеутоляющее. В какой-то момент Лэсли засомневается — по-настоящему засомневается — в его необходимости. Но Брок посмотрит на него так внимательно, и его взгляд, тяжелый и нахмуренный, будет метаться между его разбитой скулой и припухшим носом. Возможно, он правда беспокоился за него. Лэсли залпом проглотит таблетку. — Надеюсь, тебе не нужно завтра на работу или что-то в этом роде? — Брок не сдержал безобидной усмешки. Просто глупая попытка разрядить воздух. Он присел на край кровати, где уже разместился Лэсли, осторожно приникший спиной к подушкам. — Не думаю, что ты будешь дееспособным следующие несколько дней. Лэсли не мог позволить себе задержаться здесь. Фрэнк и без того со скрипом отпустил его на эту неделю, выделив «отпуск», который Лэсли планировал потратить на поиски Барсука. В итоге он нашел его раньше, но даже так в запасе оставалась всего пара дней. — Я не… — он откашлялся. — Я знаю это по себе, — тут же перебил его Брок. Практически обезоружил одним простым фактом. Когда-то по его вине через подобное прошел и сам Барсук. Мысль ударила под дых сильнее, чем Лэсли ожидал. Он поднял взгляд на сидевшего рядом Брока и мир, точно сменив фокус, сузился до него одного. Оксиконтин уже начал действовать, мягко обволакивая сознание, и Лэсли, словно увидев впервые, принялся рассматривать мужчину рядом с собой. С мучительной внимательностью, почти зависимой жадностью рассматривал Брока. У него были тяжелые кисти рук, массивные предплечья и покатые плечи, едва заметно вздымающиеся при каждом вдохе. Сильная, жилистая шея. Волевой подбородок и тяжелая челюсть. Глубоко посаженные голубые глаза и темные, почти черные волосы, небрежно зачесанные назад. Пышущий энергией. Живой. Сильный. Все внутри Лэсли сжалось от ядовитого коктейля из внезапного, не совсем уместного восхищения и обжигающей вины. Он вдруг осознал себя ничтожным, настоящим недоразумением рядом с ним. И не потому что теперь весил на килограммов пятнадцать меньше и они уже давно больше не были в Эшмуре. Или может как раз-таки поэтому. Лэсли был сильным, потому что у него была эта самая сила. А теперь он — никто, рядовая пешка в руках Фрэнка, не имеющий ни почвы под ногами, ни уверенности в завтрашнем дне. И Лэсли чувствовал, как ломается. А Брок, у которого когда-то так же отобрали все, не сломался. И вот этого человека Лэсли пытался уничтожить в Эшмуре. Это было похоже на безумие. Лэсли хотелось коснуться этой широкой груди, спрятаться в ней, раствориться в силе человека, на которого когда-то смел замахиваться. Он смотрел на Брока, впитывая его образ, и понимал, что летит в бездну. Странное, болезненное блаженство. — Тогда я бы все отдал за возможность залечь на дно, — негромко добавил Брок. До Лэсли не сразу дошло, к чему были его слова — голос словно доносился из-под толщи воды. — Перестать существовать для всего гребаного мира хотя бы на какое-то время. Лэсли молчал, не в силах отвести глаз. В конце концов, в затуманенном мозгу осталась лишь одна мысль: он готов перестать существовать для всего гребаного мира.

***

На следующий день самочувствие стало даже хуже, чем вчера. Тело ощущалось одним сплошным синяком, сгустком повсеместной боли. Хуже всего было между ног. Любой порыв напрячь мышцы кора или пошевелить ногами, чтобы попытаться встать с кровати, отдавался режущей болью, будто плоть там натерли битым стеклом. Тогда он постарался хотя бы развести колени, чтобы ослабить давление, но тут же оказался застигнут врасплох спазмом, заставившим до скрежета сжать зубы. Очень хотелось курить. Лэсли был готов душу дьяволу продать хотя бы за одну затяжку, возможность наполнить легкие никотином. С по-детски глупой надеждой он искоса взглянул на прикроватную тумбу. Никаких сигарет. Лишь кувшин с водой, граненый стакан и пузырек с таблетками болеутоляющего. Может, ему бы стоило задуматься о последних, но казалось, что даже мысли умудрялись причинять физическую боль. Голова раскалывалась. Каждое движение глазных яблок отзывалось тупыми ударами в висках, точно вместо них теперь были тяжелые чугунные шары. — Барсук? — тихо — громче попросту не получилось — позвал Лэсли. Попытка разомкнуть губы вызывала ответную реакцию в сломанном носу — тот отозвался тупой пульсирующей болью, мешавшей нормально дышать. Воздух со свистом и хрипом проходил через забитые пазухи, отдавая в челюсть и вызывая приступы тошноты. Лэсли позвал еще раз. Без толку. Медленно перевел взгляд на закрытую дверь и не смог определить расстояние до нее: правый глаз заплыл окончательно, отчего мир сделался плоским и пугающе однобоким. Впрочем, это не имело значения. Он не смог бы даже встать с кровати, не то что выйти из комнаты. Чтобы хоть как-то занять разогнанный лихорадкой мозг, Лэсли принялся отсчитывать секунды. На шестьсот шестьдесят третьей он провалился в сон — поверхностный, беспокойный, больше похожий на забытье, а когда вынырнул обратно, стало еще хуже. Сигарета бы точно исправила ситуацию. По-крайней мере, приглушила бы этот нарастающий чертов зуд от нехватки никотина в теле. Лэсли осторожно повернул голову набок. Разбитая скула горела так, точно к ней приложили раскаленное клеймо. Кожа там натянулась до предела, став тонкой и глянцевой; он физически ощущал, как ткани распирает тяжелая, горячая не нашедшая выхода кровь. Он еще раз оглядел содержимое тумбы — не появились ли на ней магическим образом сигареты? Когда же пришлось признать, что чудо ожидать бессмысленно, Лэсли наконец сдался и, превозмогая боль, потянулся к таблеткам. Меньше чем через тысячу пятьсот тридцать секунд боль наконец-то отступила. Лэсли даже смог подняться с постели. Ноги казались непривычно легкими, почти чужими, но он заставил их двигаться. Он вышел из комнаты и медленно спустился вниз, ориентируясь на приглушенный шум и дразнящие запахи, доносящиеся из кухни. Брок оказался стоящим у плиты, что-то готовящим, с перекинутым через плечо кухонным полотенцем и фартуком на себе. Он не сразу заметил Лэсли, поэтому тот, привлекая внимания, громко откашлялся. Брок обернулся мгновенно — резко, по-хищному, едва не выронив лопатку из рук. Его взгляд, только что спокойный, тут же потяжелел, сканируя Лэсли с головы до ног. — Почему ты не в постели? — строго спросил он. — Мне нужно покурить, — Лэсли облизал пересохшие губы. — Где… где мои сигареты? Они были… Они должны быть в кармане куртки. — В прихожей. Я принесу, — Брок отложил лопатку и направился в прихожую. — Ты пока лучше садись за стол. Обед почти готов. Брок принес ему пачку «Кэмел» и, к искреннему удивлению Лэсли, разрешил закурить прямо в доме. Протянул ему зажигалку и кивнул на открытое окно, словно оправдывая собственную щедрость. В пять глубоких, жадных затяжек Лэсли выкурил первую сигарету. Затем тут же принялся за вторую. Никотин ударил по рецепторам, смешиваясь с теплом в крови, и на мгновение мир окрасился во все возможные цвета. Лэсли возвращался к жизни. Брок тем временем вернулся к плите. Лэсли наблюдал за ним сквозь сизый дым и тонко — совсем осторожно — подмечал мельчайшие детали. Было очевидно, что Брок не часто хозяйничал на собственной кухне: он подолгу возился, открывая шкафчики в поисках нужной посуды, и практически ничего не возвращал на прежнее место. — Как твое самочувствие? — спросил вдруг он, не оборачиваясь. — Нормально, — Лэсли теребил уголок салфетки, лежавшей на столе. Руки едва заметно дрожали, но зуд в теле наконец начал утихать, сменяясь приятной тяжестью. —Ты… Тебе разве не нужно было… ну… на работу? Сегодня понедельник. — Взял выходной. — Почему? — Не хотел оставлять тебя одного в твоем состоянии. Лэсли замер. Выпустив из пальцев бумажные крошки — все, что осталось от бедной салфетки, невидяще уставился на широкую спину перед собой. — Почему? — Тебя заело, что ли? — Брок обернулся. На лице — самодовольная кривая ухмылка. Взгляд — дерзкий, хитрый, светящийся каким-то опасным торжеством. Ей-богу, это был совершенно незнакомый Лэсли человек. — Наверное, потому что волновался за тебя? — добавил он, и в его голосе послышался едва уловимый вызов. Волновался. Оно повисло в воздухе, тяжелое и неуместное, почти осязаемое. Оксиконтин не подвел и в этот раз: под действием опиоида Лэсли позволил мысли проникнуть глубже, прошить сознание насквозь, вызвать странную, болезненную вибрацию где-то в солнечном сплетении. За Лэсли никто и никогда не волновался искренне. Матери было на него наплевать — в ее мире, полном собственных драм и борьбы за выживание, попросту не оставалось места проблемам надоедливого мальчишки. Ее далекой родне он был безразличен вдвойне: Лэсли никогда их даже не видел, как и отца, ни разу в жизни не поинтересовавшийся ребенком. Даже Фрэнк, человек, который фактически вырастил его, видел в нем лишь инструмент. Случись с ним что-то в Эшмуре, никто бы про него и не вспомнил. Но вот теперь Брок — человек, которого Лэсли когда-то почти убил, — признается, что волновался за него. Контрольный выстрел: перед Лэсли, на смену растерзанным останкам салфетки, опустилась миска рагу. Не такое идеальное, как вчерашнее, но все равно аппетитное, заставившее желудок Лэсли болезненно сжаться. — Конечно, у Дженнифер оно было получше, — Брок стянул с себя фартук, бросив его на край стола, и остановился совсем рядом. — Но на безрыбье и рак — рыба, верно? Верно? Верно. Верно. Внутри Лэсли что-то окончательно треснуло. Позорная, удушливая жалость к самому себе — одинокому, изломанному, ненужному — начала выплескиваться через край. Лэсли захотелось вдруг расплакаться. Позорно. Жалко. Да, именно так: жалко. Потому что Лэсли был жалким. А еще очень одиноким. Кажется, он даже никогда и не задумывался по-настоящему, насколько одиноким был и насколько глубоко погряз в этом всепоглощающем, вымораживающем чувстве. Не чувствуя боли, Лэсли вскочил со стула. Вцепился в напрягшиеся плечи Брока, сминая пальцами ткань. И впился в его губы грубым, жадным поцелуем. Мир перестал существовать. Схлопнулся. Остался только этот мужчина и эти оглушительные чувства, до краев наполнившие пустоту внутри. Мягкий жар в груди. Странная, почти пугающая невесомость. Резкий ментоловый запах зубной пасты и горьковатый привкус кофе на языке Брока. Его мягкие теплые губы, медленно целующие в ответ. Лэсли никогда так не целовали — чувственно, истово, будто он в самом деле имел значение. Лэсли никогда так не целовали. Брок перехватил инициативу почти моментально. Его большие, тяжелые ладони обхватили затылок Лэсли; пальцы медленно, с пугающей собственнической нежностью зарылись в короткие волосы, заставляя запрокинуть голову, податься ближе. Лэсли охотно прижался к нему всем телом. Отчаянно. Жадно. Внутри творился полный беспорядок. Самый настоящий прорыв плотины: все, что он годами выжигал в себе, — потребность быть нужным, жажда близости — хлынуло наружу и… наконец заполнило эту чертову дыру в груди.