Не верь, не бойся, не проси

Интерьер клуба жадно поглощал свет редких ламп, оставляя лишь неясные контуры лиц и тел. Резкие неоновые вспышки то и дело разрезали пространство, сменяясь короткими провалами в абсолютный мрак. В этих рваных обрывках света Брок видел чужие руки, изгибы губ, чей-то беззвучный смех. Какая-то безвкусная, но качающая музыка давила на виски, и каждый удар баса тяжелым эхом отзывался внутри черепной коробки. Брок сидел у барной стойки. Ее холодная поверхность приятно остужала разгоряченные, влажные от пота ладони. Ткань дорогой рубашки неприятно липла к телу. Он засучил рукава в тщетной надежде спастись от жары, волнами исходившей с танцпола. Воздух казался почти осязаемым — густая, удушливая смесь из сладковатого парфюма, горького алкоголя и навязчивого дыма электронных сигарет, комом встававшим в горле. Брок не мог скрыть нервозности. Он и раньше бывал в клубах — и в больших, шумных компаниях, и один, как сегодня, — но еще никогда — в гей-клубе. Очевидно, жизнь любила над ним насмехаться, раз в конечном итоге завела его именно сюда. Брок правда пытался вернуться «в строй». Он заставлял себя ходить на свидания, ухаживать за своими спутницами, вести с ними пустые вежливые разговоры в дорогих ресторанах. Пытался разглядеть в их мягкости и нежности хоть какой-то смысл. Он искренне, почти отчаянно хотел вернуться к той понятной, нормальной жизни, которая была у него до Эшмура. Хотел снова стать тем парнем, близость для которого была чем-то простым и понятным. Однако каждый раз, когда в его постели оказывалась женщина, Брок не чувствовал ничего, кроме физического удовлетворения. Ему было скучно. Мало. А пару месяцев назад, в душе, стоя под тугими струями горячей воды, хлеставшей по плечам, Брок решил попробовать представить: а что, если… Что, если рядом с ним окажется кто-то другой. Сильный. Перед внутренним взором сразу вспыхнул отчетливый образ: бугрящееся мясо тяжелых мышц, перекатывающиеся при каждом движении, поросль густых темных волос, широкая грудная клетка. Никакой мягкости. Лишь обворожительная хищная красота, созданная доминировать и брать свое по праву сильного. До безумия, до дрожи в коленях хотелось ощутить ее — эту силу. Почувствовать, как мужское тело — массивное, пахнущее терпким мускусом и кожей — нависает над ним, вытесняя весь остальной мир. Брок жаждал этой тяжести, этого бескомпромиссного веса, который лишает воли, оставляя лишь инстинкты. Он хотел видеть, как напрягаются мощные предплечья, как вздуваются вены на шее от усилия, слышать этот низкий, рокочущий звук голоса, от которого внутри все переворачивается. Это была ода мужской мощи. Брок любовался ею, позволяя видению затопить его полностью. Он излился в собственную руку, неожиданно даже для самого себя… Внимание Брока привлек мужчина у дальней колонны. Тот стоял, расставив ноги и скрестив на груди накаченные руки. Свет прожектора на мгновение выхватил из темноты его профиль — резкий, с тяжелой челюстью и коротким ежиком волос. Мужчина стоял чуть поодаль, в тени массивной колонны. Он был большой — тяжелый разворот плеч, мощная шея, едва скрытая воротом темной футболки-поло. Он не танцевал, просто стоял, лениво потягивая пиво и наблюдая за толпой. Непроницаемое выражение его лица Брок даже мог бы посчитать знакомым. Незнакомец, вдруг поймав взгляд Брока, отлепился от колонны и медленно направился прямо к нему. Брок крепко, сквозь зубы, выругался. Его сердце пропустило удар, а затем забилось в рваном, сумасшедшем темпе, выстукивая ритм где-то в горле. Он залпом допил виски, чувствуя, как крепкий алкоголь обжигает горло, и рефлекторно поправил закатанные рукава. Когда незнакомец остановился рядом с ним, Брок почувствовал, как воздух вокруг них стал наэлектризованным. — Могу я тебя угостить? — голос под стать внешности: густой, вибрирующий баритон. Брок, стараясь, чтобы собственный голос не выдал его волнения, согласился. Незнакомец подсел к нему. При каждом вдохе ткань темного поло с усилием натягивалась на широкой груди. Брок не мог оторвать завороженного взгляда. Он чуть ли слюни не пускал, представляя, каково это — быть с таким, как он. Они сняли комнату в мотеле прямо по соседству с клубом. Незнакомец — Брок даже не запомнил его имени — разделся первым. От вида литых мышц перехватило дыхание. Не успев толком снять джинсы, Брок выудил презерватив. Член стоял так, что впору было гвозди забивать. — Хочешь быть сверху? — невозмутимо спросил незнакомец. Нетерпеливый кивок в ответ. — Окей. Но потом буду я. Он по-хозяйски расположился на матрасе. Брок навис над ним, жадно впиваясь пальцами в крепкую талию. Не без посторонней помощи он, пусть и немного неумело, но тщательно растянул чужой вход. Нетерпеливо вошел внутрь, преодолевая сопротивление тугих мышц. Едва сдерживаясь, Брок медленно качнулся в нем несколько раз, давая возможность привыкнуть. Затем начал наращивать темп. За последние недели он пересмотрел десятки — если не сотни — роликов гей-порно, дрочил на них столько раз, что просто удивительно, как он до сих пор не стер в кровь свой член. Однако ему все не хватало чего-то — грязных ощущений. И той животной искры, которая сейчас посыпала разряды по всему телу. Уже скоро Брок двигался в бешеном, рваном темпе, вбиваясь в это массивное тело так, будто пытался пробить в нем брешь. Незнакомец лихорадочно стонал под ним, вжимаясь лопатками в жесткий матрас. Иногда он дергал руками, и тогда Брок, сам того не осознавая, готовился к удару. В какой-то момент, когда экстаз уже стал невыносимым, Брока захлестнуло старое, инстинктивное желание — нащупать ту самую грань. Он резко подался вперед и, зажмурившись до цветных пятен перед глазами, мертвой хваткой сомкнул пальцы на горле мужчины под собой. Навалился всем своим весом, вдавливая кадык и перекрывая кислород. Незнакомец резко дернулся, с силой отпихивая его от себя. — Эй, здоровяк! Давай без этого. — Хорошо. Все пошло на спад. Брок снова присунул ему. Попытался реанимировать порядком опавший член. Без толку. Подсознательно он вслушивался в монотонный, раздражающий скрип кроватных пружин и с каждым бессмысленным толчком приближался к одной простой, выжигающей истине: ему нужен был Он. Брок глупо пытался слепить образ Лэсли из первого попавшегося встречного. Он наивно предполагал, что какая-то гора мышц сможет заменить Его. Оказалось, не это делало Лэсли тем, кого Брок хотел до одури (Брок только сейчас понял, насколько он желал его). Это было исключительное, неоспоримое право ломать чужую волю. Его нельзя было сымитировать. — Ничего не получится, — глухо бросил Брок, отстраняясь и чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота омерзения. Он собрался быстрее, чем незнакомец успел как-либо отреагировать, и пулей вылетел из мотеля. Теплый летний ветер приятно ударил в лицо, приводя в чувство.

***

— Брок? Давно ты мне не звонил, — голос друга на том конце линии прозвучал бодро, приглушенный шумом столичного трафика. — Что-то случилось? — Я не могу связаться с Диего. Мне нужно сделать звонок в Эшмур. Повисла тишина. Даже через трубку Брок почувствовал, как Алекс, напрягшись, замер. — Зачем он тебе? — голос адвоката стал сухим. — В прошлый раз ты уверял, что это в первый и последний раз. Если бы Брок мог дать ответ на этот вопрос... Хотя бы самому себе. Он сам не знал, зачем ему потребовалось вновь услышать Лэсли. Прошло больше полугода с тех пор, как Брок, освободившись, вернулся к прошлой жизни. Он разъезжал на своем дорогом Вольво, занимал кресло топ-менеджера в одной из богатейших корпораций страны и жил в шикарном доме прямо у моря. На кой черт ему понадобился чертов зэк из темного прошлого? — Ты поможешь мне или нет? — нетерпеливо. — Хорошо. Попробую. Дай мне пару часов. Брок отложил телефон и попытался вернуться к работе: просматривал отчеты, но упрямые, непокорные цифры расплывались перед глазами; пытался провести митинг, но в голове не было ни единой связной мысли. Напряженный, словно струна, он сорвался на секретарше, точно не заслужившей подобного отношения к себе. Через три часа, уже к концу рабочего дня, телефон, наконец-то, завибрировал. — Ну? — Брок ответил мгновенно, едва не выронив мобильный. — Тут такое дело… — Алекс звучал раздосадованно. У Брока все похолодело внутри. — Лэсли больше нет в Эшмуре. Убили. Брок почувствовал, как мир вокруг него начинает мелко дрожать, а пол уходит из-под ног. Глухая, черная пустота разверзлась прямо посреди кабинета. К его неописуемому облегчению, Алекс продолжил: — Его перевели в другое место. В феврале пришел спецприказ сверху. — Хорошо... Это хорошо. А куда? — Я тебе, по-твоему, детективное бюро что ли? Не знаю. Куда-то за пределы штата, судя по всему.

***

Пару недель спустя, уже в начале августа, Брок попытался снова. В этот раз, чтобы ненароком не наткнуться на того же парня, выбрал другой клуб. Снова пересекся взглядом с незнакомцем у стойки. Этот был не такой крупный, ниже — рядом со ста девяноста пятью сантиметрами Брока казался даже мелковатым. И снова Брок не запомнил его имени. Но запомнил, как тот увел его в уборную и там, взяв за руку, высыпал на раскрытую ладонь маленькую таблетку. — Экстази. Была не была. Брок закинул ее в рот и быстро проглотил. Парень, довольный и уже порядком обдолбанный, потянулся к нему и глубоко поцеловал взасос. Меньше, чем через час они уже были в номере мотеля. Брок тщательно следил за собственными порывами. «Колеса» сделали свое дело — Броку было чертовски хорошо. В конце концов он даже смог кончить. А затем последовала вереница безликих мужчин. И экстази. Брок не успевал запоминать имена всех тех, с кем делил постель. Разгоряченная наркотиками память лишь выхватывала какие-то отдельные черты: массивный загривок одного, мозолистые ладони другого, резкий запах пота и дешевого одеколона третьего. Брок чувствовал, как загонялся. В сентябре его навестили родители. Он не видел их с Дня независимости, что для них считалось ужасно давно — после всей той истории с тюрьмой они болезненно относились к тому, что Брок живет аж в пяти часах езды. Мать, миниатюрная, но невероятно энергичная женщина, тут же оккупировала его огромную, но совершенно пустую кухню. Точно заведенная машинка, она хлопотала над едой и все причитала, что в холодильнике не было ничего, помимо минералки и пары контейнеров с ресторанной едой. Отец, в чьих чертах лица угадывалось поразительное сходство с Броком, с нескрываемой гордостью за успешного сына распечатал коллекционное вино. — Шато Марго пятнадцатого года. Очевидно, хороший вкус у тебя от меня, — он перевел добродушный взгляд на свою жену, накрывавшую на стол. — Твоя мать на прошлой неделе купила вино в картонной коробке. — Это была экологичная упаковка, — весело вмешалась мать, расставляя приборы на столе. — Брок, эта женщина сошла с ума! — Оно даже было неплохим на вкус. — Это было не вино, Сьюзан, а забродивший виноградный сок с привкусом картона. Мать лишь отмахнулась от его ворчания и подошла к сыну. Она привычным, почти инстинктивным жестом поправила воротник его безупречной рубашки. — Садись за стол, дорогой. Ты такой бледный. Наверняка эти твои отчеты выпивают из тебя все соки. Хорошо, что мы приехали — хоть покормлю тебя как следует. Брок послушно опустился в кресло. Окруженный их заботой и безусловной любовью, он чувствовал себя баловнем судьбы. Его опекали с самого детства: лучший колледж, лучшие врачи, бесконечные подстраховки. Брок никогда по-настоящему не знал острой нужды ни в чем. Одновременно с этим Броку казалось, что он задыхается. Внимание со стороны родителей всегда было преувеличенным, удушающим. Оно напоминало теплый и тяжелый кокон, из которого никак не выбраться. Однажды Кортни назвала Брока избалованным ублюдком, который не ценит по-настоящему то, что у него есть. Теперь, пережив Эшмур, он даже мог с ней отчасти согласиться. — Мы тут с твоим папой подумали, — начала мать, и Брок с трудом сдержался, чтобы не закатить глаза. Эту женщину было не остановить, — может, съездим покататься на лыжах в ноябре? Сейчас самое время забронировать домик в горах, пока есть свободные. Брок замешкался. Что не ускользнуло от внимательного отца. — У тебя уже есть планы, сынок? Брок покачал головой. Не придумал ничего правдоподобного. — Отлично! Тогда я займусь жильем, — весело восклицала мама. Брок сделал глоток Шато Марго. Вино действительно было превосходное. В октябре на работе разразился скандал. Брок не взял под свое крыло нового сотрудника, которого, оказалось, все же стоило взять. Какая-то дальняя родственница одного из главных акционеров. — Я… Я… Прошу прощения, я пыталась, но программа зависла, и я… — Очевидно, недостаточно пыталась, — Брок даже не поднял головы, уткнувшись в бумаги. Он невзлюбил ее с самого начала. Она была воплощение всего, что он теперь презирал в людях. Хрупкая, с оленьими глазами и вечно дрожащими пальцами. Та самая беззащитная мягкость, которой он теперь избегал как огня. Слабая. — Выметайся из моего кабинета, — выплюнул Брок, швырнув папку с неправильным отсчетом ей под ноги. — Н-но… Растерянный, ничего не понимающий стажер, у него таких было по десять штук на сотрудника. — И не смей возвращаться. Она выбежала из его кабинета в слезах и истерике. Из-за случившегося начальство начало точить на него зуб. Брок был ценным кадром, практически уникальным. Но абсолютно незаменимых людей не существовало, поэтому пришлось надрываться, как в старые добрые времена. О походах в клубы и праздной жизни пришлось на время забыть — при нынешнем бешеном темпе сил хватало лишь на то, чтобы сбегать в спортзал, после доползти до дома, заказав доставку с ближайшего ресторана, и завалиться спать, едва успев коснуться подушки. К концу ноября ситуация постепенно улучшилась. Пока город сходил с ума в предрождественской лихорадке, Брок умудрился взять недельный отпуск. Родители были вне себя от счастья. Они арендовали двухэтажный коттедж в горах, где Броку великодушно отвели весь второй этаж. Дни пролетали на заснеженных склонах — Брок любил кататься на лыжах, а вечерами распивали дорогие вина. Иногда они спускались в городок у подножия, чтобы сменить обстановку. На одной из таких вылазок он познакомился с Дженнифер, приехавшей сюда на корпоративный тим-билдинг. Почти сразу у них закрутилось нечто, отдаленно напоминающее роман. Рождество они отпраздновали вместе с родней Брока. В доме его родителей этот праздник был событием библейского масштаба, превращающий уютный семейный коттедж в самый настоящий улей. Нон-стоп в воздухе витал запах корицы и запеченной индейки, а в камине весь день трещали сосновые полено. Многочисленные братья и сестры мамы, со своими не менее многочисленными супругами, детьми и внуками не оставляли и метра свободного. Дженнифер жила в соседнем городе, поэтому за день до Сочельника Брок за ней заехал и она впервые переночевала в его доме. — Наконец-то! — мама, одетая в уютный кашемировый кардиган, выпорхнула им навстречу. Она была в восторге от Дженнифер. В ее глазах уже читалось нетерпеливое ожидание внуков. К ее огромному сожалению — и к такому же сильному облегчению самого Брока — их с Дженнифер взгляды на нечто серьезное были почти идентичными. Оба ценили свободу и карьеру слишком сильно, чтобы полностью отдаваться отношениям. *** — Спасибо, что подвез, — поблагодарила Дженнифер, выходя из машины. Рождественские выходные подошли к концу. Брок отвез ее домой, легко поцеловал на прощание и вырулил на шоссе. В салоне еще витал сладкий, пудровый аромат ее цветочных духов. Брок опустил окно, впуская внутрь колючий декабрьский воздух — выветрить поскорее эту приторную нежность. Чего душой кривить, Дженнифер была идеальным прикрытием и удобным партнером. Она была умна, красива и, что самое главное, особо не задавала лишних вопросов о его жизни. Даже не подозревала, что Брок когда-то был в тюрьме. Для нее он был обычным, но идеальным мужчиной. В конце концов, Брок не мог позволить себе и дальше пускаться во все тяжкие. Рано или поздно кто-то узнал бы Брока в гей-клубе, и тогда репутация, которую он так бережно по кирпичику восстанавливал после тюрьмы, попала бы под удар. Броку было необходимо остепениться. Создать фасад благопристойности, чтобы никто не разглядел его истинных демонов. А еще Дженнифер не имела ничего общего с Ним. Потому что Брок больше не мог этого вынести — этой тоски по Лэсли. Черт возьми, он в самом деле тосковал по нему, и так сильно, что это чувство тупой болью сопровождало каждую его мысль, чем бы он ни занимался, где бы ни находился. Разве такое вообще возможно? Прошел ровно год, как его оправдали, а он все еще думал о нем — изо дня в день, каждый божий раз, когда замечал в ком-то нечто, напоминающее Лэсли. Брок никогда ни к кому не привязывался так сильно. Он свернул на подъездную дорожку и затормозил так резко, что шины грозно скрипнули по сухому асфальту. На ступеньках крыльца его дома сидел Лэсли. Брок перестал дышать. Попросту забыл, как это делается. Лэсли. Лэсли был здесь. На свободе. У его дома. Смотрел прямо на него. В руке неизменно сигарета. В простой черной куртке и джинсах. В обычной, гражданской одежде — никакой тюремной робы. Свежая стрижка под фейд. Брок впервые видел его таким — свободным и... нормальным. Конечно, если не брать в расчет выражение лица, непроницаемое, жесткое. Карие глаза, внимательно изучающие, сканирующие, от них никогда ничего не скрыть. На дне янтаря застыло нечто темное, постоянное напряжение, граничащее с тревогой. Так смотрят только люди, прошедшие через то, через что прошел он. Брок ни у кого не видел такого взгляда. Лэсли похудел. Осунулся. Былая мощь по-прежнему прослеживалась в покатых плечах и крепкой спине, но что-то в нем изменилось точно. Исчезло бесследно. Очевидно, жизнь на воле сказывалась на нем не лучшим образом. Брок на автомате заглушил двигатель. Руки чертовски дрожали, ходили ходуном, он с трудом ухватился за ключ. Медленно вышел из автомобиля. Брок столько месяцев тщетно пытался выведать, куда перевели Лэсли и жив ли он вообще. Он тратил тысячи на всяких сомнительных информаторов и крупно рисковал, предлагая взятки незнакомым сотрудникам тюрем, но натыкался лишь на глухое «ничего». Имя Лэсли не всплывало ни в одном архиве, ни в одном деле или отсчете о переводе. Алекс уже всерьез полагал, что Брок окончательно сошел с ума в своей погоне за призраком. А он оказался здесь. У его дома. На свободе. — Неужели не рад меня видеть, Барсук? Боже, как же он скучал по этой самоуверенной кривой ухмылке. В несколько быстрых, широких шагов Брок преодолел разделявшее их пространство. Он оказался вплотную к Лэсли прежде, чем тот успел хотя бы выпустить из пальцев сигарету. Брок обхватил его лицо подрагивающими руками, ощущая колючесть короткой щетины и тяжелую челюсть. Кожа Лэсли была ледяной — одному черту известно, сколько он простоял здесь в ожидании его. Знал бы об этом Брок раньше, он высадил бы Дженнифер на полпути или заказал ей чертово такси. Брок рывком, почти до боли, притянул Лэсли к себе и грубо впился в его губы, такие же мягкие и немыслимо сладкие, какими он помнил, какими представлял их себе во всех своих постыдных фантазиях. Лэсли не отвечал на поцелуй. В какой-то момент Броку показалось, что он вот-вот оттолкнет его. Но Лэсли все же не оттолкнул. Выронив сигарету, он наконец потянулся к нему сам. Брок завел Лэсли в дом, даже не заботясь о том, заперта ли машина и не увидел ли их кто-то из соседей. Стоило тяжелой дубовой двери захлопнуться, Брок вновь набросился на него. — Соскучился? — забавлялся Лэсли. — Заткнись. Брок лихорадочно сорвал с себя пальто, отбросив его куда-то в сторону, и принялся дергать замок куртки Лэсли. Пальцы не слушались, замок заедал не желающий поддаваться материал. Брок нетерпеливо выругался и запустил руку под куртку. Под ней оказалась простая хлопковая футболка, а еще дальше — долгожданное тело Лэсли, разгоряченная кожа и напрягшиеся мышцы. — Ты хоть понимаешь... — Брок запнулся, прижимаясь лбом к его виску, — как долго я тебя искал? Лэсли ничего не ответил. Да и что он бы ему ответил? Брок прижался пахом к его бедру, давая возможность ощутить, насколько сильно он уже возбужден, насколько он успел обезуметь по нему. Лэсли издал глухой, похожий на стон хрип. Брок готов был кончить от одного лишь этого звука. Боже мой... Он вцепился в ремень чужих джинсов, быстро разобрался с пряжкой, припустил штаны вниз. В голове набатом билась единственная, выжигающая все остальное мысль: мой. Мой. Мой. Наконец-то. Но когда Брок попытался развернуть Лэсли, прижав его лицом к двери, тот вдруг перехватил его кисти и твердо остановил. — Нет, — его голос, хриплый и надтреснутый, громом пророкотал в просторной прихожей. Брок растерялся. Его эго, давно раздутое возвращением к холеной, успешной жизни, на мгновение вспыхнуло злостью, но тут же погасло под тяжелым взглядом карих глаз. — Ладно, — не сумев скрыть разочарования, выдохнул Брок в темноту. — Ладно. Он медленно опустился на колени. Стянул с Лэсли джинсы, обнажая бедра. Брок придвинулся вплотную, ощутив исходивший от них жар, запах тела Лэсли, теплую пряность. Брок так хотел его, что не сдержался и развязно лизнул кожу, смакуя солоноватый привкус. Язык двинулся выше, по внутренней стороне бедра, пока не наткнулся на темную ткань боксеров. Одним нетерпеливым движением руки стянули их вниз. Брок припал к его члену с какой-то исступленной преданностью, если не обожанием. Иногда он смотрел снизу вверх, жадно фиксируя каждое движение Лэсли: как он запрокинул голову, упираясь затылком в дверь, как напряглись его руки, судорожно впившись пальцами в волосы Брока, как вздулись вены на его шее. — Господи, да... — выдохнул он почти отчаянно, посмотрев в ответ. — Да, смотри на меня... Даже если бы он приказал ему не смотреть, Брок все равно не смог бы оторвать взгляда от этого завораживающего зрелища. Он провел языком вдоль всей длины, слизывая капли предэякулята, и Лэсли, утробно застонав, жадно толкнулся ему в рот. Тяжелая головка с силой уперлась в глотку, перекрывая кислород. Брок зажмурился, горло судорожно сжалось в попытке справиться с рвотным рефлексом. — На меня смотри, — жестко напомнил Лэсли. Брок чувствовал, как в уголках глаз скапливаются слезы. Он поднял взгляд, преданный и затуманенный похотью. — Вот так... Хороший мальчик... Черт... — прорычал Лэсли. Он начал двигаться, и с каждым толчком вбивался все глубже, заставляя Брока давиться, пытаться ловить ртом воздух, захлебываясь собственной слюной. Брок обхватил его бедра, притягивая их еще ближе к себе, желая больше. Полностью заглотить Лэсли. Ему нужен был Лэсли целиком. В какой-то момент тот замер. Его тело вытянулось в струну, а мышцы на бедрах каменными пластами вздулись от напряжения. Он приложился затылком о дверь и громко застонал. — Не останавливайся, — на выдохе. — Пожалуйста. Лэсли излился ему глубоко в горло — мощно и горячо. Брок захлебнулся, закашлялся, чувствуя, как вязкая тяжесть заполняет горло, но член изо рта не выпустил, проглотив все до последней капли. В тот момент, слизывая остатки спермы с члена Лэсли и слушая его тяжелая дыхание, разбавленное отчаянным постаныванием, он чувствовал себя более живым, чем за весь прошедший год. Брок медленно отстранился, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел вверх. Лэсли стоял, ошарашенный после оргазма, так и не открыв глаза. На его лице, обычно никак не читаемом, застыла гримаса абсолютного болезненного удовлетворения, от которой неожиданно защемило сердце. — Давно ты на свободе? — спросил Брок, как только совладал с собственным дыханием. Лэсли медленно открыл глаза. В их карей глубине больше не было так полюбившегося Броку янтаря — сейчас лишь потянутая дымкой усталость. Он посмотрел на Брока, все еще стоявшего перед ним на коленях, и его рука — тяжелая, но нежная — легко легла ему на плечо. — Четыре месяца. Четыре месяца. А они встретились только сейчас. — Где ты был? — голос Брока сорвался, превратившись в едва слышный хрип. — Черт возьми, почему ты не пришел раньше? Лэсли отвел взгляд, и его рука на чужом плече против его воли ощутимо сжалась. Он быстро вернул над собой контроль и натянул ехидную улыбку. — Так ты и правда по мне соскучился, Барсук? — А ты по мне? — игриво в ответ. Лэсли с минуту молча смотрел на него. Затем неожиданно честно ответил: — Скучал. Брок на мгновение замер, сбитый с толку внезапным признанием. Когда это его сокамерник успел стать сентиментальным? Позже он почти насильно заставил его снять куртку. Без нее, в одной простой футболке с длинными рукавами, Лэсли выглядел пугающе: ткань больше не обтягивала литые мышцы, а висела на нем, словно на костлявом манекене. Под воротом остро, почти болезненно выпирали ключицы, а некогда могучая грудная клетка теперь казалась впалой. Брок, стараясь не выдать своей паники перед такими переменами, повел его на кухню. Стерильный блеск идеальной светлой кухни и холодный свет диодных ламп на мгновение ослепили. — Садись, — Брок указал на массивный стул у стола. — Я сейчас что-нибудь соображу. Ты, наверное, голоден. Лэсли подчинился, но сел не расслабленно, а как-то боком, словно готовый в любой момент сорваться с места. На идеальной гладкой поверхности стола его большие руки, усеянные мелкими шрамами, смотрелись почти нелепо. — Так ты и в самом деле богач, — констатировал он, оглядываясь. Без какой-либо зависти. — Я не жалуюсь, — просто ответил Брок. Он перебирал контейнеры с едой в холодильнике, пока наконец не остановился у домашнего рагу с говядиной, которое ему приготовила Дженнифер. Было в этом что-то кощунственное — кормить мужчину, которому он отсосал десять минут назад, едой, приготовленной женщиной, с которой он делил постель еще сегодня утром. — Рагу, — хрипло поставил в известность Брок, ставя порцию в микроволновку. — Девушка готовила? — внезапно спросил Лэсли как бы невзначай. — Подруга, — коротко отрезал, не оборачиваясь. — Это не важно. Микроволновка, оповещая о готовности, громко и бесцеремонно звякнула. Брок достал тарелку и поставил перед Лэсли. Тот долго смотрел на мясо, будто видя впервые, не шевелился и, кажется, даже не собирался притрагиваться к еде. Брока это молчание начало выводить из себя. Его раздражала сама ситуация, раздражал этот запах домашней еды, смешавшийся с душным присутствием Лэсли, но больше всего бесила какая-то совершенно не свойственная тому робость. В Эшмуре Лэсли брал все, что хотел, практически не спрашивая разрешения. — Почему не ешь? — спросил Брок, так и не сумев совладать с нарастающим недовольством. — Ты похудел. Чуть ли не прозрачным стал, смотреть тошно. — Я… Зря я пришел, — Лэсли вдруг медленно отодвинул от себя тарелку и встал из-за стола. Брок от такой наглости невольно замер. Значит, этот ублюдок выходит на волю еще в сентябре, шляется где-то все эти четыре месяца. Но как только Брок решает смириться, отпустить и наконец-то идти дальше, он заявляется к нему домой без предупреждения, позволяет отсосать ему прямо в прихожей. И теперь решает как ни в чем не бывало просто встать и уйти? Злость, горячая и едкая, мгновенно вытеснила остатки гостеприимства. — Извини, — продолжил Лэсли. — Мне не следовало вообще приходить. Развернулся к выходу. — «Извини»? — переспросил Брок, невольно понизив голос. Его поражала чужая способность с такой легкостью просить прощения по малейшему поводу. — Это правда все, что ты можешь, чтоб тебя, сказать? Он рванул с места, настигая Лэсли в два шага. Упершись ладонями в дверной косяк, перегородил путь все своим телом. — Ты, — намеренно сильно ткнул указательным пальцем в грудь ничего не выражающего Лэсли, — заявляешься ко мне домой, в мою жизнь, которую я по кирпичику выстраивал, берешь все, что хочешь, а теперь просто собираешься свалить в закат, потому что тебе, видите ли, «не следовало»? Ты, блять, серьезно сейчас? Лэсли не двигался. Замер каменным изваянием. То ли пребывал в таком шоке, что не мог подобрать подходящего ответа, то ли наоборот — было настолько все равно. Он даже не попытался перехватить руку Брока или оттолкнуть его. Былой Лэсли от него за подобное обращение и места живого не оставил бы. Может, он его даже не считал достойным ответа. Последняя мысль так разозлила его, что он вспыхнул. Ярость, весь год мариновавшаяся в нем, вырвалась наружу. Он сгреб Лэсли за воротник футболки и, встряхнув, потянул на себя. Тогда-то он и почувствовал это. Через тонкую ткань и собственные пальцы Брок ощутил глухой стук. Сердце Лэсли колотилось быстро и тяжело, точно запертая в клетке загнанная птичка. Оно выдало его с потрохами. Брок хищно прищурил глаза. — Чего ты боишься, Лэсли? — Я боюсь? — Лэсли грозно подался вперед, сокращая последние жалкие миллиметры, разделявшие их. Брок почувствовал исходящий от него жар — лихорадочный, почти болезненный. — Да ты посмотри на себя. Это ты пустил меня к себе домой, хотя мог сразу прогнать. Ты был тем, кто первым полез целоваться, ты по собственной воле отсосал мне, — во взгляде потемневших глаз мелькнуло колючее разочарование. — Ты целый год прекрасно жил своей дорогой жизнью, но стоило мне появиться на твоем крыльце, как ты приполз ко мне на коленях. Будто вся твоя жизнь ни черта не стоит. Ты сам перечеркнул весь чертов год собственных стараний буквально за какой-то час. Так кто из нас боится, Барсук? Думаю, ты до смерти напуган, потому что все это, — он пренебрежительно махнул на дорого обставленную кухню, на Брока, — гребаная декорация, а настоящий ты глубоко увяз в дерьме. Слова Лэсли били наотмашь, живьем сдирали кожу — броню, которой Брок так тщательно обрастал долгие месяцы. Лэсли был прав. Он по-прежнему видел его насквозь. Вот почему в Эшмуре он всегда был над ним. Не из-за статуса и власти, потому что даже сейчас, когда все это было в явном преимуществе у Брока, он все равно ощущал себя глупым щенком рядом с Лэсли. Брок почувствовал, как внутри него что-то с оглушительным треском лопнуло. Год имитации, самообмана и тщетных попыток «подняться» рассыпались в пыль перед мужчиной напротив. Ему никогда не одолеть Лэсли. На Брока вдруг снизошло озарение: тогда он зайдет с другой стороны. Зачем ему сопротивляться внутреннему зверю, взращенному Лэсли, если можно ему поддаться в обмен на силу? Если бывший сокамерник считает, что Брок по-прежнему в дерьме, то зачем вообще пытаться из него выбраться? Проще затащить Лэсли в эту же пучину следом за собой. Утопить его во тьме, которую он когда-то сам же и породил, а теперь так лицемерно разочарованно воротил нос при виде ее. Брок сшиб Лэсли с ног, с грохотом повалив на пол. Лэсли среагировал мгновенно: кулак прошелся по касательной, задев скулу Брока, но тот даже не заметил боли. Он подтянул колено к груди и, словно выстрелившая пружина, ударил в солнечное сплетение. Удар выбил воздух из легких, заставив на мгновение замереть. Что сказать — даже исхудавший и явно ослабленный, Лэсли оставался чертовски сильным. Впрочем теперь и сам Брок был сильнее прежнего себя. Он был в самом расцвете сил, после года регулярных силовых тренировок, правильного питания и качественного сна. Лэсли же казался лишь тенью того бывалого хищника, которого так боялся Брок когда-то. Брок, оседлавший Лэсли, успел вовремя перехватить следующий удар, зажал предплечье противника и с силой впечатал в пол. Лэсли зарычал, извиваясь, и свободной рукой вцепился Броку в горло, сжимая. Брок ударил его лбом в лицо. Хватка на шее усилилась, пальцы судорожно царапали кожу, оставляя борозды. — Смотри, как это делается, сукин ты сын, — прохрипел Брок яростно и внезапно отпустил руки Лэсли. Лишь на секунду. Чтобы потом крепко схватить Лэсли за горло, едва не сломав кадык, и несколько раз приложить затылком о паркет. Голова Лэсли мотнулась, взгляд на мгновение потерял фокус. Придя в себя, он снова дернулся, отчаянно и яростно, его бедра взметнулись вверх в попытке скинуть нападающего, но Брок жестко заблокировал его коленом, нанося короткий, оглушающий удар в правый бок. Одной рукой он перехватил запястья Лэсли и с силой впечатал их в пол над его головой (послышался отчетливый хруст), а другой — быстро расстегнул его ремень. Лэсли дернулся, перевернувшись на живот, пытаясь помешать Броку снять с него штаны, закрыться. Но было уже поздно. Брок навалился сверху, придавливая его к дереву всей своей массой, и одним резким движением содрал джинсы. Бедная ткань с оглушительным треском жалостливо лопнула, обнажилась бледная беззащитная кожа. Лэсли словно перемкнуло. — Нет, — затараторил он растерянно. — Нет, нет, нет… Он забрыкался и задергался, точно выброшенная на берег рыба. Он был в ужасе. Брок впервые видел его таким. — Нет, нет, нет. Не делай этого. — Заткнись. Истерично. Панически. — Н-нет… — будто это был и не Лэсли вовсе. — Пожалуйста. Он резко выгнулся лодочкой и затылком приложился о лицо Брока. Удар пришелся в челюсть; зубы мгновенно прокусили слизистую, и рот Брока наполнился горячим металлическим вкусом крови. Брок озверел окончательно. Он крепко схватил Лэсли за волосы, вздернул голову вверх и с силой впечатал лицом вниз. Раздался отчетливый хруст сломанного носа. Хлынула густая, темная кровь, быстро расплывающаяся черным пятном под Лэсли. — Я, — Брок снова занес голову и снова ударил о пол. — Сказал, — еще раз, тяжело и методично. Лэсли зашелся в захлебывающемся кашле, сплюнул сгустки крови. — Тебе, — еще раз, еще, еще и еще. Вместе с костями ломая и чужое сопротивление. Лэсли задыхался. — Заткнуться! Входить в него без подготовки или хотя бы смазки было не самым лучшим решением. В конце концов, даже сам Лэсли никогда не делал этого без смазки, даже в его первый раз. Было больно и неприятно. Мышцы Лэсли были сжаты до предела, будто он сам не знал, что в его ситуации лучше уже не сопротивляться. Член упирался в сухую, не подающуюся плоть. Затем появилась кровь, теплая и мокрая, обильно стекающая вниз по бедрам Лэсли, и стало легче. Больше не медля, одним толчком, Брок вошел резко и до упора. Лэсли больше не сопротивлялся.