Мои записи

      «Кажется, я люблю его… Я люблю так сильно, что не представляю жизнь без него. Как мне жить без его белоснежной улыбки?! Без его голубых глаз, которые уносят меня в космос, с каждым разом, когда я встречаюсь с ними. Без его рук, длинных пальцев, которые проходят по моему телу каждое утро. Без его тепла и света. Он — моя зависимость. Он — мой наркотик…»       Скрежет двери сбил парня с толку. Ручка дрогнула, образовавши неровную линию на листке бумаги. Из-за двери показалась Рубин. Ее чепчик был слегка помят. Из под него торчали каштановые клочки волос. А передник застрял в щели дверного проема. В руках у неё был горшок с белыми бегониями.       — Арсений просил передать, что ждёт тебя внизу, — протянула она, и не дождавшись ответа, захлопнула дверь носком кожаной туфли. Парень встрепенулся, выскочил за дверь той же секунды, оставляя свои письма на столе.        Под крыльцом дома, на свеже-выкошенной лужайке, и вправду стоял Арсений. Он ел аффогато из сервизной чашечки, мелкой десертной ложечкой. Услышав нелепые шаги за его спиной, он обернулся. Его взгляд упал на кеды парня — на одном из них, были развязаны шнурки. Арсений поставил чашечку на ступеньку крыльца, а сам подошёл к парню. Медленно опустился, глядя ему в глаза, затем опустил взгляд обратно на кеды. Накрутив на пальцы шнурки, он ловко стал их переплетать между собой. Чёрная макушка мужчины слегка упиралась в бедро юноши.       Дразнится. Парень, не удержавшись, запустил пальцы в его смолистые волосы, зачёсывая назад. Мужчина справившись с его шнурками, провёл рукой по оголенной лодыжке, затем нежно повёл ладонью вверх — по голени. Внезапно Антон почувствовал, как кончик носа коснулся его колена, а вторая рука завела под грубую ткань шорт. Парень зачем-то простонал. Очень тихо. Это больше было похоже на писк, чем на стон, но так завело Попова, что тот провёл языком по его ноге, едва касаясь губами. По всему телу прошлась мелкая дрожь. Антон совсем позабыв, о том, что они находятся прям под домом - где их могут увидеть — вздернул мужчину за волосы и потянул на себя, заставляя подняться. И уткнулся губами об его лоб, нежно зачёсывая пряди волос, свисающих на лицо. Подступившая волна тепла — прошлась по всему телу. Исподлобья Антон наблюдал за нежными, такими манящими устами напротив. Он потянулся, с неразделимым желанием ощутить их по всему телу. И вот всего пару миллиметров разделяет их. Они трутся друг об друга, задевая кончиком носа. Руки изучают — такое родное и тёплое тело, — зажимают бедра, прислоняя к себе все ближе. Его запах — дурманит сознание. Арсений запускает руку в чужие волосы, и склоняя в бок — чтобы не цепляться, — а второй рукой гладит по шее парня. Он целует мокро, нежно, то и дело отрываясь для нового глотка воздуха, но в конце концов все равно оказывается в плену тёплых губ. И ему это кажется таким правильным, что хочется утонуть во всем этом и застрять в моменте до скончания веков.       Где-то внутри чувствуется волна удовольствия, тянущаяся патокой от живота до самого горла, и Попов языком касается нижней губы парня, зализывая его многократные ранки, от того, что тот постоянно кусает ее. Он ведёт подушечками пальцев по его щеке и…       — Что вы творите? Тело отпустило. Веки дрожат, а ноги подгибаются — становятся совсем ватными. Они резко обернулись и отпряли друг от друга, ошеломлённо всматриваясь на крыльцо.       Там стоял отец. В его руках был лист бумаги, который он скомкивал пальцами одной руки. На лице красовалось — недовольство, злость. Его брови хмуро сжимались спазмами на лице. Антон видит вздувшуюся вену на лбу отца, видит лихорадочный блеск в глазах, отстранённый взгляд, словно он не тут, а где-то глубоко внутри, где его ничего не сдерживает и не останавливает. Ощущает его агрессию, понимает, что вплотную стоит к вулкану, который цепляет его лавой и затягивает под обжигающе одеяло. Он скалится, словно пёс. И от этого устрашающего вида — становится ужасно стыдно и до безумия страшно. Лучше провалиться сейчас под землю, чем остаться под укоризненной паузой такого положения.        —Паш, я все объя… — не успевает объсниться Арсений, как его перебивает до жути охрипший, дрожащий голос.        —Убирайся из моего дома! Сейчас же. — Он оборачивается и уходит.       — Паша, выслушай меня! Это все… — мужчина бежит за ним вдогонку, но тот лишь обрывает его на полуслове.        —Ты совратил моего сына! Убирайся! Не хочу больше видеть тебя здесь! Не появляйся на мои глаза больше никогда! Что ты хочешь мне объяснить?! Я все прочитал. Мой сын написал тут про все, — он вытянул скомканный лист из-за спины, — про все, что ты с ним вытворял! Эти слова пронеслись, как лезвие по всему телу, заставляя топиться в своей собственной крови. И ведь как тут оправдаешься?        —Он ведь еще совсем ребёнок! Как ты мог? — Его голос звучал так отрезвляюще в этой тишине.       — Твой сын сам хотел этого!       — Мой сын — не жалкий гей, вроде тебя! И он никогда им не был. Он просто поддался твоему влиянию. И он женится на Оливии Смит! А ты убирайся! Что-то кольнуло где-то глубоко внутри. «Он женится…», — набатом пронеслось в голове на повторе. А тот продолжил сыпать - гневающим баритоном — провоцирующие фразы:       — Мой сын просто слабак. Поддался твоим провокациям. Он не как я. Мне удалось избавиться от этого гнетущего влияния! И тут его осенило.        —Влияния? — дрожащим голосом переспросил мужчина, остановившись у порога дома.        —Ты соблазнял меня! Ты вечно вытворял что-то в нашей юности, и приковывал тем к себе внимание. Я сумел сдержаться, а он нет. Ты просто жалок, Арсений! «Сдержаться…» Теперь-то все встало на свои места.        —Да, я любил тебя, но никогда не пытался тебя соблазнить! Ты просто так оправдываешься перед самим собой! Я наоборот боялся тебе об этом сказать. Думал, что ты не так это воспримешь.        —И правильно делал. Я не потерплю пидоров в своём доме!       —Да? А раз ты не «пидор», — он показал в воздухе кавычки, — то почему же ты тогда сдерживался? Как ты это объяснишь?        —Да потому что это ты, Арсений. Ты просто портишь людям жизнь! Люди подавлются твоему влиянию, и поэтому такое случается, — в его голове слышна дрожь и сплошные оправдания.       — Может ты бы просто признал это, а не прятался за маской гетеросексуала, со своей прекрасной женой и сыном «не геем», — и снова эти кавычки всплыли в воздухе, — и кто теперь из нас жалок?       — Ты любил моего отца? — встрял посреди разговора Антон, обращаясь к Попову. Его глаза были мокрые, ресницы слиплись, а по щеке текла холодная, отрезвляющая слеза. — И ничего не сказал?! А Арсений понимает почему не сказал. Его бы и не поняли. Его бы не простили.       У парня в голове шум. Что-то больно бьет под дых. Он просто разворачивается и убегает. Просто куда глядят глаза. Подальше. Подальше от них. Скрыться от пристально взгляда. Ветер обдувает его лицо. А слёзы текут рекой. Он опомнился только, когда оказался на пустынном поле. Он сел среди полевых цветов, на пригорке. Зарылся по плечи в густой заросли, уткнувшись в колени, и заплакал. Так горько и молебно, пытаясь унять дрожь.