Часть 30. Выбор в огне битвы
3 мая 2025 г., 11:00
Голова взорвалась болью раньше, чем Лили успела открыть глаза. Сознание возвращалось рывками, будто на мозг накинули рыболовный крючок и дергали леску. Она почувствовала запах пыли и старого дерева. Хогвартс. Собрав волю в кулак, Лили разлепила веки.
Свет из высоких окон падал косыми полосами, вырисовывая на полу заброшенного класса золотые прямоугольники. В этих лучах танцевали пылинки — единственное движение в застывшем пространстве. Парты, сдвинутые к стенам, безмолвно наблюдали за происходящим. Она лежала на одном из столов. Лили резко села и тут же пожалела об этом — комната завертелась волчком.
— Мерлинова борода, — прошипела она, массируя виски. Воспоминание ударило больнее оглушающего: стадион, толпа, Томас. И его глаза — ледяные, непроницаемые. Глаза, которые смотрели на нее, пока Люциус отрезал их от толпы, как волк отсекает овцу от стада.
Лили вскочила на ноги, игнорируя головокружение.
— Вот же ублюдок, — процедила она, ощупывая карманы мантии в поисках палочки. Пусто. Конечно, пусто. Что, Томас Гонт оглушил бы ее, а палочку любезно оставил? Наивность не входила в число его недостатков.
Снаружи донеслись крики — далекие, но отчетливые. Турнир. Третье испытание. Том! Лили метнулась к окну. Вид открывался на противоположную от стадиона сторону — только верхушки Запретного леса колыхались под ветром, напоминая черное море. Но крики… они не были похожи на радостные возгласы болельщиков. Это были крики страха.
Лили отшатнулась от окна. Что-то пошло не так. Томас затеял что-то чудовищное, и ей нужно выбираться. Дверь. В два шага Лили оказалась у выхода, дернула ручку. Закрыто. Без палочки она была заперта в этой комнате, как в клетке.
— Проклятье! — она с силой ударила ладонью по двери.
Стоп. Прислушалась. Шаги в коридоре. Быстрые, приближающиеся. Лили оглянулась в поисках оружия. Деревянный стул с обломанной спинкой — сойдет. Она схватила его и подняла над головой. Если Томас решил вернуться и закончить начатое, его ждет сюрприз.
***
Пальцы все еще судорожно сжимали трепещущего сниджета, когда Том медленно опустил руку. Маленькие крылья бились о его ладонь — золотое сердце в агонии. Мария тяжело дышала рядом, опираясь на его плечо, ее волосы растрепались после полета, темные пряди прилипли к вспотевшему лбу. На ее лице застыло то же выражение замешательства, которое, вероятно, было и у него самого. Доминик устало облокотился на своего зомби-фестрала в нескольких метрах от них. Черная лоснящаяся шкура твари, местами поврежденная, отражала вспышки заклинаний подобно глянцевому зеркалу, а затянутые белой дымкой глаза всматривались куда-то за пределы мира живых. В момент высшего триумфа всегда случаются худшие катастрофы. Вселенная соблюдает извращенный баланс удовольствия и боли. Старая истина — самый сладкий плод висит над пропастью. Мир вокруг них рассыпался на осколки хаоса и паники. Трибуны, только что заполненные ликующими студентами и профессорами, превратились в поле битвы. Сотни разноцветных мантий метались беспорядочно, напоминая бумажные фантики, подхваченные ураганом. Воздух рассекали заклинания всех цветов спектра — от безобидного красного Ступефая до смертоносного зеленого сияния Авады Кедавры. Магия рикошетила от защитных барьеров, оставляя на дереве глубокие раны-борозды. Крики, взрывы, треск разрушаемых конструкций — все слилось в какофонию ужаса. Деревянные скамьи расщеплялись и горели, превращаясь в черные головешки. Воздух смешивался с запахами крови и дыма. Том на мгновение прикрыл глаза, впитывая информацию через все органы чувств. — Что происходит? — выдохнула Мария, вглядываясь в бушующую толпу. Ее голос дрожал. Ответ возник раньше, чем она закончила вопрос — серебряные маски, черные мантии, развевающиеся в дыму сражения, подобно крыльям гигантских воронов. Пожиратели Смерти. Театральность до последнего, промелькнуло в голове Тома. Мы все так любим обрамлять насилие в красивые рамки, будто от этого оно станет искусством, а не тем, что есть — практичным средством достижения цели. Интересно, это его наследие? Или он сам научился этому у Томаса? Временные петли превращают линейность в абсурдность. — Папа? — еле слышно прошептала Мария, высматривая знакомую высокую фигуру среди нападающих. Ее зрачки расширились, страх смотрел изнутри. Усталость после тура давала о себе знать. Мышцы Тома ныли, магический резерв был истощен, адреналин испытаний сменялся тяжелой апатией. Внезапная бойня казался абсурдным продолжением и без того изнуряющего дня. Мария едва держалась на ногах, ее горделивая осанка сменилась сутулостью. Доминик, несмотря на невозмутимое выражение лица, дышал тяжело и неровно. Однако отдыхать было некогда. Том загнал усталость вглубь сознания, отгородившись от нее ледяной стеной концентрации. В конце концов, его настоящий турнир только начинался. Взрыв совсем рядом подбросил их в воздух, разорвав пространство. Том автоматически выставил амортизирующие чары, смягчая удар для себя и Марии. Они упали в нескольких метрах друг от друга. Доминик приземлился с кошачьей грацией, перекатился и уже стоял наготове, в боевой позиции. Он каким-то образом нашел в том мертвом мире изнанки свою палочку, другая рука сжимала амулет, свисающий с шеи. Его лицо, обычно высокомерное, превратилось в маску сосредоточенности. Земля была изрыта воронками от заклинаний, пыль смешалась с магическими искрами, окружая каждое движение сюрреалистичным ореолом. Отовсюду доносились крики, плач и звуки разрушения. Внутри Тома поднимался азарт, смешанный с раздражением. Победа в турнире должна была стать его моментом — не их. А ее даже никто не заметил. Трое Пожирателей возникли перед ними, отрезая путь к замку. Двое высоких, массивных, их фигуры напоминали каменные колонны — скорее всего, Крэбб и Гойл-старшие. И третья — маленькая, коренастая фигура с особенно неприятной аурой, от которой воздух сгущался и застывал. — Надо же, — негромкий женский голос сочился злобой из-под серебряной маски. — Наш малыш Том все-таки выиграл. Очень мило. Голос царапал слух, точно ржавый гвоздь по стеклу. Алекто Кэрроу. Том узнал бы эту манеру говорить где угодно. Женщина с жестокостью, превосходящей даже мужскую, которая никогда не скрывала неприязни к нему, считая выскочкой и предателем в ближнем кругу Томаса. Ее палочка пульсировала красным, напоминая кровоточащую рану в сумерках поля битвы. Алекто всегда была похожа на крысу в королевской мантии — маленькая и злобная, вечно пытающаяся компенсировать свои недостатки остротой зубов. Классический пример садиста с комплексом неполноценности — мелочная душонка в теле, которое она считает недостаточно внушительным. Отсюда такая жажда власти и причинения боли. — Министр будет доволен, — добавила она с ядовитой иронией, делая шаг вперед. — А сейчас давай выполним его план и проводим вас в тихое место. — Алекто, — Том кивнул в знак приветствия, не выпуская палочку. Он выпрямился во весь рост, излучая спокойствие, хотя каждый мускул в его теле был натянут. — Разве вы не должны быть заняты… другими целями? Он намеренно сделал паузу, наблюдая, как напряглась поза Пожирательницы. Мелочь, но она говорила о многом — Алекто была взвинчена боем, на грани, и это можно использовать. — О, не беспокойся, — Пожирательница сделала еще шаг вперед. Двое ее спутников медленно расходились в стороны, пытаясь взять троицу чемпионов в полукольцо. — Основные задачи выполнены. С рыжей все уже решено. А вот ты… — она наклонила голову, изучая его. — Что, не хочешь уходить? Как я и думала. Повелитель говорил не трогать тебя. Но он не всегда бывает прав, не так ли? «С рыжей все решено». Эти слова Алекто пронзили Тома с неожиданной силой. Лили. Женщина, которую он впервые увидел мертвой на страницах книги Риты Скитер. Тогда ее распростертое тело было лишь исторической иллюстрацией, символом падения Волдеморта, который он наблюдал с опаской и любопытством. Когда же она возникла перед ним живая, настоящая, Том поначалу испытал странное чувство диссонанса — будто встретил призрака. Но Лили Эванс оказалась гораздо большим, чем страницей истории. В ней сочетались острая проницательность и удивительная готовность видеть лучшее даже в таких, как он. Ее сочувствие, которого он никогда не просил, заставляло его ощущать себя неуютно и заинтригованно одновременно. С годами Томас превратил свою неспособность обладать ею в извращенный ритуал — каждое рыжеволосое тело было бледной копией, суррогатом, никогда не заполняющим бездонную пустоту внутри. И сейчас, осознав, что Лили может стать последней в этой кровавой коллекции Томаса, завершив новый виток временной петли, Том почувствовал внутри что-то, чему не мог дать названия. Это не было дежавю или страх повторения пройденного. Это было почти… возмущение. Будто что-то внутри него восставало против самой идеи, что история должна повториться, что Лили должна умереть, чтобы вновь запустить цикл его становления. Мысль о том, что ее изумрудные глаза — так похожие на глаза ее сына — могут потухнуть из-за болезненной одержимости его старшей версии, вызывала в нем почти физический дискомфорт. Томас, зацикленный на своей неспособности обладать тем, что считал своим по праву, был его возможным будущим, от которого Том силился отказаться. Палочка Алекто взметнулась без предупреждения — молниеносное движение, неожиданное для человека ее комплекции. Поток зеленого огня, извивающийся подобно змее, устремился прямо к Тому. Не Авада — что-то другое, но столь же смертоносное. Он едва успел упасть на землю, перекатом уйти влево, ощущая, как воздух раскалывается в миллиметрах от его тела. Огненная плеть разорвала кофту на боку. Ожог огнем — одно из самых изысканных ощущений. Странное сочетание острого и тупого, режущего и давящего одновременно. — Конфринго! — выкрикнул Доминик, направляя проклятие в землю под ногами Пожирателей. Его голос звучал непривычно сипло. Заклинание ударило в почву с силой метеорита, раскалывая ее и поднимая в воздух фонтан грязи, камней и щепок, ослепив противников. Грохот взрыва заглушил все остальные шумы. Мария не теряла времени: — Инкарцеро! Ее заклинание обвило цепями одного из массивных Пожирателей, опрокинув его на спину. Металлические звенья впились в черную мантию, вырвав злой рык боли. Алекто была слишком проворна. С визгом ярости она разметала грязь вокруг себя мощным заклинанием, освобождая пространство для маневра. Ее маска сместилась, обнажая половину лица, искаженного гневом. Пыль и кровь смешались на видимом участке кожи, как грязный грим. — Маленький обманщик, — прошипела она, нацелив палочку на Тома. — Круцио! Воздух между ними заискрился, и Том ощутил, как невидимые когти впиваются в каждый нерв его тела. Тысячи раскаленных игл вонзились одновременно в мышцы, сухожилия, внутренние органы. Боль была оглушительной, всепоглощающей. Он сжал зубы, фокусируясь через агонию. Боль — всего лишь сигнал, электрический импульс. Ее можно разложить на составляющие, отделить от себя, наблюдать со стороны. Люди умирают от Круциатуса не от физического воздействия, а от неспособности мозга справиться с перегрузкой сигналов. Что такое страдание тела по сравнению с бесконечностью времени? Он позволил боли пройти через себя, не борясь с ней, а принимая, как старого знакомого. Сфокусировался на кончике своей палочки, все еще зажатой в дрожащей руке. Один удар сердца. Другой. Третий. — Секо, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. Его проклятие рассекло воздух серебристой молнией. Не ожидавшая от него атаки Алекто взвизгнула, когда заклинание разрезало ее плечо, раскроив мантию и кожу. Кровь хлынула из глубокой раны, ярко-алая на фоне черной ткани, и ее концентрация нарушилась, освобождая Тома от пыточного. Капли впитывались в землю, точно жертвоприношение древнему божеству войны. Каково это — почувствовать, как твоя плоть разрывается изнутри? Испытать, как самое близкое к тебе — твое тело — предает тебя, превращаясь из защиты в ловушку. В следующий раз стоит целиться в сонную артерию — один точный разрез, и сознание гаснет за секунды, пока зрение затуманивается. — Ты поплатишься за это, мальчишка! — закричала она, зажимая рану свободной рукой, но в этот момент второй Пожиратель, справившийся с цепями, схватил ее за здоровое плечо. — Алекто, приказ был ясен — не трогать чемпионов, — прогудел он глухим голосом из-под серебряной маски. Его огромная фигура нависала над ней, точно скала. — Повелитель будет недоволен. — К дьяволу повелителя! — выкрикнула она, пытаясь вырваться. Ее палочка все еще была направлена на Тома, прикипела магнитной стрелкой. — Этот выскочка зарвался! Он забыл свое место! — Нам пора, — второй громила взял ее за другую руку, даже не обращая внимания на хлещущую кровь. — Увидимся, Реддл, — бросила Алекто напоследок, прежде чем они растворились в хаосе битвы. В ее голосе звучало обещание, и Том знал, что она сдержит его при первой возможности. — Я запомню твое лицо, когда ты будешь умолять о смерти! Трое чемпионов остались в центре созданного боем опустошения. Вокруг земля была разворочена взрывами, воздух подрагивал от остаточной магии. Том обменялся взглядами с Марией и Домиником. Оба тяжело дышали, но казались готовыми продолжать бой. В их глазах он видел не былое соперничество, а скорее уважение. Огонь битвы связывает крепче, чем любое соглашение на бумаге. — Спасибо, — произнес Том, обращаясь к Доминику, одним коротким словом признавая, что тот помог своим вмешательством. Француз лишь коротко кивнул. Его обычная холодная маска треснула, в глазах блеснуло облегчение. Их недавнее соперничество на Турнире сейчас казалось далеким и незначительным перед лицом настоящего сражения — детские игры на пороге взрослого мира. Как быстро меняются приоритеты. Несколько минут назад Том сбросил его в пропасть из-за глупого трофея, а сейчас был почти благодарен. Опасность отсеивает важное от тривиального, как сито отделяет зерна от плевел. — Гермиона, — произнес Том, возвращаясь к главной цели. Стряхнул пыль с мантии жестом скорее рефлекторным, чем практичным. — Гарри… Имена, которые некоторое время назад ничего не значили для него, пустые звуки, обозначавшие назойливых подростков. Сейчас же их отсутствие в поле зрения вызывало неожиданное беспокойство, почти болезненное. Привязанности делают уязвимым, разрывают между раздражением и тревогой. Они создают точки давления, слабые места, за которые могут ухватиться враги. И все же, мысль об их возможной гибели вызывала… дискомфорт. Разум устроен загадочно — достаточно нескольких месяцев регулярного контакта, и нейронные связи уже формируют зависимость. На биологическом уровне мы привыкаем к присутствию определенных людей, как к еде или воздуху. Справа от них раздался грохот — гигантский кулак, обрушившийся на шахматную доску. Часть трибуны обвалилась, деревянные балки раскололись, как спички, и в образовавшемся проеме показалась группа студентов, отчаянно отбивающихся от трех Пожирателей. Том узнал Невилла Лонгботтома, чье обычно нерешительное лицо исказилось от ярости, пока он посылал заклинание за заклинанием с неожиданной точностью. Его волосы были опалены с одной стороны, на скуле темнел глубокий порез. Рядом с ним сражались Джинни Уизли и Луна Лавгуд, действуя с потрясающей слаженностью. — Бомбарда! — прокричала Джинни. Ее рыжие волосы развевались огненным флагом на фоне серых развалин. Заклинание сорвалось с такой силой, что отбросило саму девушку на шаг назад. Один из Пожирателей отлетел, ударившись о стену с хрустом. По каменной кладке пошли трещины, а маска соскользнула с его лица, обнажая гримасу боли. — Ступефай! — Луна отправила заклинание в другого нападающего, но он увернулся. Ее светлые волосы испачкались в копоти и крови, но глаза оставались странно отрешенными, смотрящими сквозь видимый мир в какую-то иную реальность. — Туда, — скомандовал Том, и они с Марией и Домиником бросились на помощь. Вспышки заклинаний озарили поле боя. Том атаковал с холодной методичностью. Мария и Доминик прикрывали фланги, двигались в унисон, забыв о недавнем соперничестве. Француз создавал сложнейшие щитовые чары — кристалловидные барьеры, поглощающие вражеские заклинания. Мария напоминала стихийное бедствие, выпуская атаку за атакой, ее палочка рассекала воздух подобно мечу. На мгновение Том ощутил себя частью единого организма, где каждый знал свою роль. Непривычное чувство гармонии и слаженности, которое он испытывал только со своими Рыцарями, но даже с ними — не так остро. Уклон, выпад, защита, атака — смертельный вальс под аккомпанемент криков боли. Даже в хаосе мы создаем структуру. Мозг инстинктивно ищет порядок там, где его не существует, рисуя невидимые линии между точками случайности. Когда последний Пожиратель упал, оглушенный комбинированным заклятием от Невилла и Луны, Том обратился к ним: — Видели Гермиону и Гарри? — он удивился, что эти имена слетели с его губ автоматически, еще до размышлений о стратегических вопросах. — Они были у Большого зала, — выдохнула Джинни, вытирая кровь со лба. Красная полоса протянулась через ее веснушчатую кожу, напоминая военную раскраску. — Со Снейпом и Сириусом. Пытались организовать эвакуацию младших курсов через потайные ходы. Том оценил практичность подхода. Вероятно, идея Гермионы; или Снейпа — оба достаточно расчетливы, чтобы думать о логистике даже в разгар боя. — Надо найти остальных, — бросил Том Марии, и та кивнула. Кончик ее палочки из черного дерева искрился фиолетовыми вспышками, резонируя с адреналином хозяйки. Мария окинула поверженных Пожирателей долгим взглядом. В ее глазах мелькнуло сомнение — едва уловимое колебание, словно она сама не до конца понимала, на чьей стороне должна быть. Еще недавно она рассматривала возможность присоединиться к ним, найти свое место среди обещавших силу и признание. Но сейчас, пока она смотрела на их неподвижные тела, ее лицо преобразилось, будто внутренняя мысль наконец обрела четкость. — Сириус с ними, — сказала она с какой-то особой интонацией, которую Том пропустил бы, не заметив ее взгляд. Обеспокоенный, отчаянный… В нем сквозила тревога, которая не могла скрыться за бравадой. Значит, у них роман. Мария и Сириус Блэк — интригующая пара. Он на сколько старше? Лет на двадцать? Мелочь, не имеющая сейчас значения в общей картине, но полезная для будущего. Том окинул взглядом поле битвы, выискивая еще одно лицо среди разрушений. Лили. Рыжие волосы должны выделяться в толпе маяком, но нигде не было и следа матери Поттера. Тревога кольнула где-то под ребрами — стальным, холодным острием, удивившим даже его самого. Если Томас действительно сотворил что-то… Если его одержимость переступила черту… Мысль оборвалась, когда он заметил Драко Малфоя и Теодора Нотта посреди всего этого хаоса. Они стояли на вершине полуразрушенной трибуны, с палочками наготове, но не атакуя ни одну из сторон. Их бледные лица выделялись на фоне дыма битвы. Сыновья Пожирателей, мечущиеся между двумя сторонами, не зная, куда встать. Классический когнитивный диссонанс — страх перед родителями против нежелания стать монстрами. Мальчики, играющие в мужчин, пока мужчины играют в богов. В такие моменты проявляется истинное лицо — те, кто сражаются, и те, кто наблюдают. Но наблюдатели тоже могут быть полезны. Иногда пешка, верно разыгранная, стоит ферзя. — Малфой! Нотт! — окликнул он, и оба слизеринца вздрогнули, обернувшись с выражением испуганных оленей. В их глазах мелькнуло облегчение при виде Тома — от того, что кто-то наконец решит за них. — Найдите девушек — Викторию, Анастасию, Габриэль. Уведите их в безопасное место. Теодор замешкался, но Драко, на удивление, кивнул с решительностью, которой Том не ожидал увидеть на этом обычно высокомерном лице: — А потом? — А потом делайте что хотите, — отрезал Том. Время утекало, а он тратил его на сомневающихся мальчишек. — Только не путайтесь под ногами. Как легко управлять теми, кто жаждет направления. Дай им простую задачу, и они почувствуют облегчение — больше не нужно решать самим. Снимаешь с них тяжесть выбора, и вот они уже следуют указаниям. Загадка человечества — большинство боится свободы больше, чем несвободы. Боится ответственности за свои решения больше, чем цены за чужие. Он наблюдал, как ребята исчезают в эпицентре схватки с палочками наготове. Светлая и темная головы мелькали среди руин. Со стороны казалось, что они атакуют Пожирателей, но Том видел, как проклятия проходят в миллиметрах от масок, не попадая в цель. Умный ход. Не предатели для одной стороны, не враги для другой. Обеспечивают отступление в любом направлении. Такая осторожность выдает либо ум, либо трусость. А может, грань между ними тоньше, чем принято считать. Они почти скрылись из виду, когда Драко внезапно обернулся и крикнул что-то Нотту. Его голос утонул в шуме битвы, но жест был красноречивее слов. Секунду спустя оба направили палочки на массивную колонну, поддерживающую часть трибуны, где группа Пожирателей загнала в угол младшекурсников. Первогодки сбились в кучу, а трое взрослых волшебников нависали над ними. — Бомбарда Максима! — крикнули Драко и Теодор в унисон. Колонна взорвалась, обрушивая на головы Пожирателей каскад досок и обломков, давая младшим ученикам шанс сбежать. Том не сдержал удивленную ухмылку. Возможно, в слизеринцах скрывалось больше потенциала, чем он предполагал. Тайная храбрость порой ценнее показной. Можно лгать себе, но нельзя лгать своим поступкам. Эти мальчики могут говорить о чистоте крови и превосходстве, но в глубине души они все еще дети, которые не хотят видеть, как умирают другие дети. — Пойдем, — бросил он через плечо Марии и Доминику, направляясь к замку. Они пробивались сквозь хаос, и Том отметил, как слаженно они двигались. Без договоренностей, без сигналов — лишь интуитивное понимание, тела, научившиеся читать друг друга в предыдущих поединках. Мария прикрывала левый фланг, выставляя щиты раньше, чем начиналась атака. Доминик справа отражал проклятия, использовал темные заклинания, от которых воздух трещал, предвещая грозу. Том рассекал пространство перед собой, прокладывая путь через толпу. Война сближает быстрее мирных лет. Общая угроза, общий враг — и вот уже случайные союзники действуют как единый организм. Банальный, но эффективный механизм психики. Эволюционное преимущество, вшитое в мозг с эпохи охоты на мамонтов. Несмотря на все достижения цивилизации, мы остаемся теми же примитивными существами, сбивающимися в стаю при виде опасности. Внезапно перед ними выросла стена огня — голубое пламя почти в человеческий рост перекрыло проход к главному входу. Оно пульсировало, живое сердце, и каждый удар пульса отправлял волну жара, от которой кожа стягивалась и трескалась. По другую сторону стоял Амикус Кэрроу, брат Алекто, его маска была поднята на лоб, обнажая перекошенное злобой лицо. Глаза пылали тем же голубым огнем, что и созданная им преграда. — Я обещал сестре, что позабочусь о тебе, Реддл, — прошипел он, раскинув руки и увеличивая стену пламени. Голубые языки взметнулись выше, пытаясь дотянуться до неба. — Она будет рада узнать, что ты умер медленно! — Агуаменти Максима! — выкрикнула Мария. Поток воды обрушился на огонь, но лишь превратился в пар, не погасив ни единого язычка. Облако густого белого тумана окутало их, на миг скрыв Амикуса из виду. Когда оно рассеялось, Пожиратель все еще стоял там с насмешливой улыбкой. — Адское пламя, — процедил Том сквозь зубы. — Его нельзя потушить обычной водой. Доминик выругался на французском, отступая от неестественного жара. Том почувствовал, как капли пота стекают по спине под водолазкой. Адское пламя — любимая игрушка садистов. Оно не просто сжигает — оно пожирает душу вместе с телом. Спалит изнутри, оставив пустую оболочку. Настоящий ад на земле. Амикус засмеялся, но его смех оборвался, когда Доминик неожиданно взмахнул палочкой замысловатым жестом. Земля под ногами Пожирателя задрожала и пошла вниз, образуя глубокую яму. Смех Амикуса превратился в испуганный вопль, когда он рухнул в провал. Но в последний момент он успел ухватиться за край. — Террамотус, — пояснил француз в ответ на вопросительный взгляд Тома. Его акцент усилился от напряжения, превращая «р» в раскатистую трель. — Локальное землетрясение. Очень полезно от противников в горах. Амикус подтянулся и выбрался из ямы. Теперь с новой яростью он направил огонь в их сторону. Пламя изогнулось хищной змеей перед броском. — Расходимся! — крикнул Том, отпрыгивая влево. Мария и Доминик разошлись в разные стороны, образуя треугольник. Амикус закрутился, пытаясь контролировать пламя в трех направлениях. Но концентрация слабела, пот струился по искаженному лицу, глаза метались между противниками. Том воспользовался моментом: — Фините Инкантатем Максима! Он вложил всю силу в заклинание, направляя его не на огонь, а на самого Амикуса, разрывая связь с пламенем. Воздух наполнился потрескивающим напряжением, сливаясь в поток направленной воли. Магия — это нить между заклинателем и заклинанием. Разорви ее — и могущественное колдовство становится беспомощным, как младенец без матери. Или как Пожиратель без своего хозяина. Магический поводок, без которого творение теряет направление. Адское пламя замерло, застыв в воздухе, точно стоп-кадр, а затем, лишенное контроля, начало извиваться в поисках новой цели. Оно обернулось к ближайшей, к создателю. Амикус закричал, когда его собственное проклятие обратилось против него. Голубые языки лизнули мантию, та вспыхнула. Доминик применил еще одно землетрясение, не давая Пожирателю шанса уклониться. Земля разверзлась голодной пастью. Амикус рухнул в трещину, его крик прорезал воздух, пока не утонул в шуме осыпающейся земли. Адское пламя нырнуло за своим источником, напоследок выпустив сноп голубых искр. Мария быстро запечатала провал: — Репаро! Почва сомкнулась, оставив лишь трещины на месте бывшего провала, шрамы на коже мира. Быть пожранным собственной ненавистью. Быть погребенным под весом собственной злобы. Если бы существовала истинная справедливость во вселенной, она выглядела бы именно так — наши грехи возвращаются к нам. — Эффективно, — заметил Том. Его голос звучал спокойно, но внутри разливалось странное удовлетворение от того, что Мария и Доминик на его стороне. Как команда. Рядом с Большим залом они наконец увидели знакомые лица, но представшая картина заставила даже Тома на мгновение замереть. Гарри и Гермиона сражались в центре настоящего урагана из заклинаний, спина к спине, окруженные не менее чем десятком Пожирателей. Их фигуры то исчезали, то появлялись в дыму и пыли. Воздух вокруг них мерцал от постоянно обновляемых защитных чар, которые, судя по всему, создавала Гермиона, пока Гарри методично отправлял проклятие за проклятием в нападающих. Каждое движение его палочки было точным, ни одного лишнего жеста. Снейп метался между студентами как смертоносная тень, его черная мантия развевалась в такт движениям палочки. Лицо профессора ЗОТИ застыло маской концентрации, а взгляд был наполнен яростью, какой Том никогда не видел у него на дуэлях. Тонкс, волосы которой пульсировали от ярко-розового до кроваво-красного в зависимости от интенсивности атаки, отражала проклятия с мастерством, которого Том не ожидал от обычно неуклюжего аврора. Ее неловкость исчезла, сменившись грацией прирожденного бойца. Флер Делакур замыкала круг обороны, ее вейловские корни проявлялись в виде легкого серебристого сияния, окружавшего ее фигуру. Сириус Блэк, которого до этого не было видно из-за колонны, внезапно появился сбоку, сбивая с ног двух Пожирателей мощным взрывным заклинанием. Его лицо было покрыто копотью и кровью, правый рукав мантии был оторван, обнажая бледную кожу с вьющимися татуировками, но глаза светились яростным ликованием — Блэк был в своей стихии в бою. За его спиной держался Регулус, чья мантия была покрыта пыльными разводами. — Том! — выкрикнула Гермиона, заметив его. На ее щеке тянулся тонкий порез, кровь смешивалась с грязью и потом, создавая импровизированный боевой раскрас. Волосы, обычно пышные и непослушные, сейчас прилипли к лицу, а в глазах читалось облегчение. — Наконец-то! Даже окровавленная и истощенная, с этими спутанными волосами, она выглядела… особенной. Будто огонь, горящий внутри, только ярче вспыхивал от опасности. В экстремальных ситуациях проявляется истинная суть человека. Интересно, а что в такие моменты видят в нем самом? Гарри обернулся. Его очки были треснуты, одна линза полностью отсутствовала, но взгляд излучал мрачную решимость. Том заметил, что левая рука Поттера была неестественно вывернута — скорее всего, перелом или вывих, но он продолжал сражаться, не подавая виду. Кровь струилась из рассеченной брови, заливая глаз, заставляя его постоянно моргать. — Мы думали, вы не выбрались, — выдохнул Гарри, уклоняясь от очередного проклятия. Его голос был хриплым, словно он кричал слишком долго. — Или того хуже. Том быстро оценил ситуацию и, не тратя времени на разговоры, направил палочку на ближайшего Пожирателя: — Конфундус! — заклинание ударило в серебряную маску, заставив ее владельца развернуться и атаковать своих же соратников. Мария и Доминик тут же присоединились к битве. Французский чемпион начал чертить в воздухе руну, которая постепенно материализовалась в виде светящегося щита, достаточно большого, чтобы прикрыть сразу нескольких человек. Тот пульсировал золотистым светом, отражая проклятия, как зеркало — солнечные лучи. Мария тем временем метнулась к Сириусу, совместными усилиями посылая каскад режущих заклятий в группу Пожирателей, заходивших с фланга. — Лили исчезла, — выдохнула Тонкс, отправляя в очередного противника мощное трансфигурационное заклинание, превратившее его ноги в желе. Безвольная масса не могла больше удерживать тело, и Пожиратель рухнул, беспомощно извиваясь на земле. — Мы видели ее в последний раз у трибун, прямо перед началом атаки. Том похолодел. Именно то, чего он боялся. Томас никогда не мог устоять перед ней, это его слабость. Его одержимость, тянущаяся через десятилетия, как кровавая нить. Достаточно, чтобы развязать войну ради одной женщины? Очевидно, да. Лили — его ахиллесова пята, его сокровище и проклятье одновременно. И нужно использовать это, если Том хочет остановить его. — Портреты не видели ее в замке, — добавил Снейп, и в его обычно бесстрастном голосе Том различил явную тревогу. Тонкие пальцы профессора сжимали палочку так нервно, что побелели костяшки. — Мы проверили все пути отступления. Похоже, ее забрали с территории Хогвартса. В едва заметно дрожащих уголках губ, в складке между бровями, в лихорадочном блеске глаз — во всем читалось еле сдерживаемое отчаяние. Снейп всегда контролировал каждую эмоцию, каждый нерв, каждый мускул своего тела, и вот он — почти на грани паники. «Любовь действительно разрушает даже самые сильные умы, — мелькнуло в сознании Тома. — Что он чувствует сейчас? Смешение страха, отчаяния и гнева, разъедающее разум как серная кислота? Как он отреагирует, когда узнает, что его соперник — не почивший годы назад Джеймс Поттер, а сам Министр Магии?» Воздух вокруг был пропитан запахом обожженного камня и металлическим привкусом крови. Сквозь тучи проникали лучи солнца, окрашивая разрушенные колонны и обломки статуй в насыщенный алый, словно само небо истекало кровью над их головами. Флер отбросила Пожирателя, попытавшегося подобраться к ней сзади, и крикнула сквозь шум битвы: — Билл и Чарли обыскивают Запретный лес! Протего Дуо! Щит вспыхнул перед ней полупрозрачной стеной из голубого хрусталя, отражая фиолетовое проклятие, которое, столкнувшись с барьером, рикошетом ушло в небо. Том быстро обвел взглядом поле боя. Окна Большого зала отсутствовали, внутри все превратилось в руины — опрокинутые столы, осколки стекла и мраморной плитки. Дуэли вспыхивали и затухали, как светлячки. Прогресс был, но они все еще были окружены. Пожиратели сменили тактику, атакуя исподтишка. — Карпе Ретрактум! — воскликнул Доминик. Невидимая веревка вырвалась из его палочки, извиваясь в воздухе подобно хлысту из жидкого огня. Она обвилась вокруг талии одного из нападающих и с силой швырнула в его же соратников. Гермиона, стоявшая справа от Тома, заметила маневр, ее взгляд вспыхнул тем огнем, который появлялся всякий раз, когда она видела новое, полезное знание. Она мгновенно скопировала движение, добавив собственный изящный изгиб запястья: — Карпе Ретрактум! — магические путы охватили потерявших равновесие Пожирателей, затягиваясь подобно живым змеям. — А она быстро учится, — заметил Доминик с одобрительной усмешкой, оглянувшись на Гермиону, прежде чем снова сосредоточиться на битве. «Он прав, — согласился мысленно Том, наблюдая, как Гермиона уже модифицирует заклинание, направляя его сразу на троих противников. — Ее ум — как губка, впитывающая все вокруг. Одного наблюдения достаточно, чтобы понять принцип, одного движения — чтобы воспроизвести заклинание. Если бы все волшебники были такими…» Мысль осталась незавершенной, потому что в этот момент один из Пожирателей сорвал маску, обнажая искаженное от ярости женское лицо, обрамленное спутанными темными волосами. Взгляд Алекто Кэрроу светился безумием, а тонкие губы искривились в жестоком оскале. Она не стала тратить время на разговоры, просто направила палочку прямо на Тома и выкрикнула: — Ты убил моего брата! Авада Кедавра! Зеленая вспышка прорезала воздух. Время вокруг Тома будто застыло, цвета стали ярче, а звуки приглушились до отдаленного гула. Он видел, как смертельное проклятие летит в его сторону, как Гермиона поворачивает голову, ее каштановые волосы движутся в замедленном взмахе, ее глаза расширяются от ужаса, как Снейп пытается кинуться вперед и оттолкнуть его, но не успевает. «Как любопытно — последнее, что я увижу в этой жизни, — пронеслось в его голове с отстраненной ясностью. — Зеленый луч смерти, та же судьба, что я сам уготовил стольким другим». Тут произошло то, чего никто не ожидал — Доминик, французский чемпион, главный конкурент и недавний соперник, выскочил вперед, оказавшись на линии огня. Взмахом палочки ему удалось выставить обломок колонны как импровизированный каменный щит, который взорвался на миллион осколков при контакте с Непростительным заклятием, рассыпался в пыль, но поглотил большую часть удара. Сила отдачи отбросила Доминика назад. Он влетел в стену с глухим стуком и сполз на землю. Его палочка выпала из ослабевшей руки и откатилась под обломки. — Доминик! — крикнула Мария, пытаясь добраться до француза, ее лицо исказила тревога. Но путь ей преградили два массивных Пожирателя, их палочки были направлены прямо ей в грудь. Флер, увидев опасность, атаковала с неожиданной яростью, ее обычно безупречная красота сейчас напоминала нечто первобытное. — Конфринго! Ступефай! Импедимента! — заклинания следовали одно за другим с такой скоростью, что казались единым потоком света, ослепительным каскадом магии, разрезающим воздух. «Ярость — удивительный катализатор магии», — отметил Том, наблюдая за Флер. Его собственный разум оставался ясным, несмотря на хаос битвы. Время для благодарности Доминику наступит позже, если вообще наступит. Сейчас же Том не тратил времени на пустые сантименты — он мгновенно перенаправил всю свою сконцентрированную ярость на Алекто: — Сектумсемпра! — проклятие вырвалось из его палочки подобно урагану невидимых лезвий и прорвало защитные чары Пожирательницы как бумагу. Алекто вскрикнула, когда магические клинки разрезали ее мантию и кожу, оставляя глубокие порезы, из которых заструилась темно-алая кровь, впитываясь в черную ткань. Она упала на колени, лицо исказилось от шока. «Чувствуешь? Это боль. Настоящая боль, — пульсировала мысль в его сознании, пока он наблюдал за результатом своего заклинания с мрачным удовлетворением. — Ты хотела меня убить? Познай, каково это — когда плоть разрывается изнутри, когда каждый нерв кричит агонией». — Ты пожалеешь… — прохрипела она, пытаясь поднять палочку, но Гарри, оказавшийся рядом, безжалостно оглушил ее мощным Ступефаем, который буквально отбросил ее тело назад, как тряпичную куклу. — За Седрика, которого ты убила, — процедил он сквозь зубы. Его изумрудные глаза полыхали гневом, что Том мельком подумал, что Поттер может быть таким же безжалостным, как и он сам, когда речь идет о защите близких. В каждом из нас живет зверь. Разница лишь в том, как глубоко мы его закапываем, и что заставляет его выбраться на поверхность. У Поттера зверь охраняет его стаю. А что движет его собственным? Пожиратели, увидев падение Алекто, на мгновение замешкались, их строй дрогнул. Этого краткого момента слабости хватило, чтобы Снейп и Сириус, в кои-то веки действующие как слаженный дуэт, расчистили путь к выходу. Огненный вихрь Блэка и ледяные кинжалы Снейпа слились в торнадо, отбросивший троих Пожирателей. — Надо убираться отсюда! — крикнул Сириус, помогая Флер поднять на ноги полубессознательного Доминика. Кровь из рассеченного лба француза капала на землю, оставляя багровый след. Голоса вокруг сливались в какофонию, но один пробился через общий шум, полный такого отчаяния, что Том невольно повернулся к его источнику. — Надо найти маму! — воскликнул Гарри. Его лицо исказилось от страха, который полностью проявился, только когда непосредственная опасность миновала. — Мы не можем ее бросить! Снейп, обычно скупой на эмоции, сейчас выглядел так, будто был готов рвать и метать. Его бледное лицо стало почти прозрачным, как воск, а в глазах плескался настоящий ужас. Снейп был на грани. Еще немного — и он сорвется, попытается найти ее в одиночку, пойдет прямо в ловушку. Неудивительно, что Томас выбрал Лили — она слабое место для слишком многих. Для Гарри, для Снейпа… А может, и для него самого? Том старательно отодвигал от себя эти мысли. Образ Лили — живой, насмешливой, с глазами, которые, казалось, видели его насквозь — внезапно всплыл в его сознании с пугающей четкостью. — Северус… — начала было Тонкс, ее яркие розовые волосы приобрели блеклый, безжизненный оттенок от истощения, но Снейп резко оборвал ее: — Не смейте говорить, что уже поздно. Не смейте. Каждое слово было пропитано таким ядом, что Тонкс отступила на шаг. В воздухе повисло напряжение, густое и тяжелое, как предгрозовая духота. — Мы должны действовать по плану, — вмешался Ремус Люпин, присоединившийся к ним со стороны боковой лестницы. Его светлые волосы были перепачканы сажей и пылью, мантия разорвана в нескольких местах, словно он столкнулся с чем-то, обладающим когтями. — Если мы распылим силы… — К черту план! — рявкнул Снейп с такой яростью, что даже Сириус удивленно посмотрел на него, его темные брови взлетели вверх. «План. Всегда есть план, — подумал Том с растущим нетерпением, ощущая, как каждая секунда промедления падает песчинкой из невидимых песочных часов. — И всегда он разваливается при первом соприкосновении с реальностью. Эмоции разрушают стратегию. Но есть только один способ разорвать этот порочный круг». Том почувствовал, как внезапная ясность заполняет его сознание. Понимание пришло мгновенно. Все становилось предельно очевидным, все кусочки головоломки вставали на свои места с отчетливым щелчком. — Том, идем, — Гермиона схватила его за руку и потянула за остальными, которые двигались к замку. — У меня есть дела важнее, — сказал он ровным, отстраненным голосом. Его пальцы сомкнулись на маховике времени, скрытом под одеждой. Металл дарил ощущение надежности, якорь посреди бури. Все головы повернулись к нему, на лицах отразилось изумление. — Важнее?! — глаза Гермионы расширились, в них читалось неверие, словно он только что предал все, что было между ними. — Ты с ума сошел, Том? Лили в опасности! Ее голос срывался на истерические ноты, и Том осознал, что Гермиона, всегда такая логичная и собранная, сейчас действует чисто на эмоциях. Она не видела общей картины, не понимала, что иногда нужно сделать шаг назад, чтобы дальше прыгнуть. «Сейчас она меня ненавидит, — понял Том, глядя в ее глаза. — Видит во мне бездушное чудовище, каким меня некогда считала. И, возможно, она права. Но иногда требуется отстраненность, чтобы действительно помочь». — Самое важное — зарядить маховик, — произнес он тихо, чтобы слышала только она, но достаточно твердо. — И я все исправлю. Время — единственное, что действительно имеет значение. Не настоящий момент, а возможность его изменить. Стереть все это, переписать заново. Вернуться и не допустить, чтобы Томас стал тем, кто он есть. Он заметил непонимание на лице Снейпа, недоверие в глазах Гарри, настороженность Люпина, который смотрел на него так, словно видел впервые. Ему было все равно. Пришло время действовать. — Что ты задумал? — Гермиона схватила его за руку, ее пальцы впились в запястье с неожиданной силой, оставляя маленькие полумесяцы от ногтей на его бледной коже. — Доверься мне, — ответил Том, глядя ей прямо в глаза, позволяя ей увидеть то, что обычно скрывал ото всех — проблеск искренности в глубине. Непонятное выражение промелькнуло на ее лице — смесь страха и надежды. — В последний раз, когда я тебе доверилась, — прошептала она, — я стерла тебе память. Слова повисли в воздухе между ними, как невидимая нить, связывающая их общее прошлое — прошлое, которого он не помнил, но знал из смутных обрывков. — И сохранила этим меня, — парировал он с легкой усмешкой, не давая ей увидеть, что эти слова задели его, как острие ножа, аккуратно скользнувшее между ребрами. Том шагнул к ней и, не задумываясь, притянул к себе. Их губы встретились в поцелуе, который не был ни нежным, ни страстным — скорее клятвой, обещанием. Он ощутил вкус соли — ее слезы или пот от битвы? Это вызвало неожиданную волну эмоций, которые он не мог классифицировать. Не привязанность — он не был способен на такое чувство. Скорее, острое осознание того, что она была единственным человеком, кто видел его насквозь и все равно оставался рядом. Не боясь, но и не питая иллюзий. «Весь мир рушится вокруг, а я здесь, целую девушку, которая может быть единственной, действительно понимающей меня, — осознал Том. — Неуместное время. И я почти чувствую себя… человеком». Он отстранился, не желая прерывать контакт, но зная, что должен. — Позаботься о них, — сказал он, глядя в ее карие глаза, в которых читалось столько всего — замешательство, страх, надежда, решимость и что-то еще, чему он боялся дать название. Гермиона смотрела на него взглядом, который он видел так редко — проникающим сквозь все слои его тщательно выстроенных масок. Он вызывал в нем неприятное чувство уязвимости и одновременно странное облегчение. Она видела его настоящего и все равно беспокоилась. Не о том, что он может сделать, а о том, что может случиться с ним. Это осознание было новым, непривычным, как чужая волшебная палочка в руке. — Том… — начал Гарри, делая шаг к нему. Он вытянул руку, словно пытаясь удержать, но его прервал новый взрыв, сотрясший стены замка с такой силой, что древние камни задрожали. Воздух наполнился пылью, крики и заклинания смешались в хаотичный гул. Обломки колонны падали прямо на них подобно каменному дождю. Гермиона выкрикивала защитное заклинание, ее волосы развевались от магической отдачи, Снейп толкал Гарри в сторону с неожиданной заботой, Сириус прикрывал собой Марию. Мгновения — вот из чего состоит жизнь. Одно сейчас, другое через секунду. И все же, когда-нибудь он научится управлять ими всеми. Прежде чем кто-либо успел его остановить, Том сконцентрировался, позволяя своему телу раствориться, превращаясь в столб густого черного дыма. Он взмыл вверх, вошел в замок сквозь пролом в крыше, оставляя позади крики и проклятия, унося с собой лишь образ потрясенного лица Гермионы, запечатленный в памяти.***
Тайная комната встретила его тишиной, нарушаемой тихим капаньем воды со сводов. Здесь не было боя, не слышалось криков — идеальная гробница. Холодные каменные стены, покрытые изящной резьбой в виде змей, чьи глаза, казалось, следили за каждым его движением, мерцали в слабом зеленоватом свете, источник которого было невозможно определить. Огромная статуя Салазара Слизерина безмолвно взирала на своего наследника, ее каменный взгляд был столь же безразличен, как и тысячу лет назад. «Вернуться туда, где все началось, — пронеслось в голове Тома, пока он шагал по сырому полу. — Есть в этом своеобразная симметрия. Здесь я впервые почувствовал настоящую силу. Здесь я впервые заставил мир дрожать от моей воли. И здесь же я завершу круг». Воздух в Тайной комнате был тяжелым от влаги и древней магии, выдержанной веками. Том вдохнул полной грудью, ощущая, как сама атмосфера места насыщает его энергией, приветствуя законного наследника. Капли воды, падающие с потолка в небольшие лужи, отмечали течение времени. Том знал, что за этими каменными губами, в темной глубине статуи спал Василиск — древний, могущественный, принадлежащий ему по праву крови. Верный слуга и, в каком-то смысле, единственный друг в том первом витке времени, когда Том еще был один, до встречи с… со всеми ними. До того, как путь с предначертанной судьбой начал разветвляться. «Единственный друг, — мысль отозвалась горечью. — Гигантская змея, бездумно следующая приказам, была моим самым близким существом. В некотором смысле, Василиск понимал меня так, как не могли понять люди. Бессловесно, инстинктивно, на уровне крови». Том медленно подошел к застывшему изваянию. Свет от его Люмоса отражался в мутных лужах, создавая призрачные узоры на стенах. — Говори со мной, Слизерин, величайший из Хогвартской четверки, — прошипел он на парселтанге. Каждый слог, произнесенный на змеином языке, оживлял саму комнату — стены вибрировали в ответ, а вода в лужах рябила, образуя концентрические круги. Каменный подбородок статуи начал медленно опускаться с низким скрежетом, нарушившим вековую тишину, и Том услышал шорох огромного тела. Василиск выполз из своего убежища, его чешуя мерцала в полумраке изумрудным блеском, переливаясь всеми оттенками зеленого. Каждое движение его колоссального тела было наполнено грацией, казавшейся невозможной для существа таких размеров. Желтые глаза, подобные двум огромным топазам, были полуприкрыты тонкими веками — древний змей заранее защитил своего господина от смертоносного взгляда. — Хозяин вернулся, — прошелестел Василиск, приближаясь к Тому, его раздвоенный язык дрожал. — Я чувствую в тебе перемены. «Он видит меня насквозь, — понял Том с трепетом, который тщательно скрыл. — Даже с закрытыми глазами он видит больше, чем я сам готов признать». Огромная змея скользила вокруг него кругами, изучая, ее чешуя едва слышно шуршала по каменному полу. Василиск приблизил свою массивную голову к Тому, и тот ощутил его дыхание — древнее, пахнущее кровью. Он протянул руку, легко коснувшись чешуи, чувствуя под пальцами идеальную гладкость и твердость. Это существо было с ним с самого начала, еще когда он впервые открыл Тайную комнату, неопытный, но полный амбиций юноша, ищущий силу и признание. «Прости, — произнес он мысленно, зная, что никогда не скажет этого вслух. — Ты заслуживал лучшего хозяина». Но сантименты ничего не значат в реальном мире. Особенно сейчас, когда на кону стояло так много. Том сделал глубокий вдох, сосредотачиваясь на своей цели, позволяя решимости затопить все прочие чувства. — Грейоратионис! — его голос прозвучал твердо и уверенно, отражаясь от стен Тайной комнаты многократным эхом. В воздухе вокруг Василиска начали проявляться сложные руны, светящиеся холодным синим светом. Они вспыхнули ярко, на мгновение осветив всю Тайную комнату. Между рунами пробежала неровная, змеящаяся дорожка синего цвета, от которой к Василиску поползла кружевная паутина, подобно морозным узорам на стекле. Она окутывала огромное тело змея, проникая сквозь чешую, соединяясь с самой его сущностью. Воздух перед Томом задрожал, наполняясь невидимыми потоками магии, которые закручивались вокруг него подобно смерчу. Он чувствовал, как древняя сила Василиска, накопленная веками, медленно, но верно перетекает к нему — нет, не к нему, а к маховику на его груди, который с каждой секундой становился все горячее. Том ощущал, как артефакт пульсирует сквозь ткань водолазки. Он достал маховик и увидел, как его внутренние кольца начинают медленно вращаться, набирая скорость, впитывая магическую силу, которую он вытягивал из Василиска. Мы берем жизнь, чтобы питать свою. Поглощаем, чтобы существовать. Разрушаем, чтобы создавать. И ради чего? Ради шанса сделать все иначе. Логика, с которой Том всегда относился к жизни, сейчас подвергалась испытанию. Что-то внутри него переворачивалось от процесса, который он запустил. Василиск дернулся, его огромное тело содрогнулось от невидимого толчка, а в желтых глазах появилось что-то новое — непонимание, почти обида, как у преданного питомца, которого хозяин вдруг ударил без причины. Раздвоенный язык трепетал быстрее, словно змей пытался понять. — Хозяин… почему? — прошелестел Василиск. Его шипение стало слабее, словно звук просачивался сквозь сжимающуюся глотку. — Что я сделал неправильно? Вопрос пронзил Тома. Безусловная преданность существа, которое сейчас страдало от его рук, вызвала что-то похожее на сожаление — эмоцию, которую он так редко испытывал. «Ничего, — хотел ответить Том, чувствуя непривычное давление в груди. — Ты следовал своей природе, как и я своей. Разница лишь в том, что я могу выбирать, а ты — нет». Том не ответил, сосредоточившись на заклинании, хотя оно давалось все труднее. Синяя паутина охватывала огромное тело змея все плотнее, высасывая жизненную силу и магию, направляя ее в маховик времени, который Том держал перед собой. Артефакт раскалялся, но Том не разжимал пальцев. «Каждая капля его жизни — еще одна секунда, которую я могу изменить, — думал Том, наблюдая, как тускнеет изумрудная чешуя Василиска. — Каждый год его существования — возможность стереть год моих ошибок. Хватит ли тысячи лет магической жизни, чтобы исправить все мои грехи?» Василиск издал протяжный, почти жалобный звук, от которого мурашки пробежали по спине Тома. Это был звук, который он никогда не слышал от могучего существа — поражения, боли и непонимания. Мощное тело начало сжиматься на глазах, словно кто-то вытягивал из него не только магию, но и саму материю. Чешуя тускнела, теряя свой изумрудный блеск, становясь серой и безжизненной. В глаза Том старался не смотреть. В этот момент он почувствовал, как что-то холодное касается его лодыжки. Опустив взгляд, он увидел, что кончик хвоста Василиска обвился вокруг его ноги — не угрожающе, а словно… цепляясь за него в последнем жесте привязанности. — Прости, — прошептал Том, впервые вкладывая в это слово искреннее сожаление. Оно прозвучало странно даже для него самого, будто говорил кто-то другой, кем он мог бы стать, но не стал. Маховик в его руке раскалился добела, и Том почувствовал, как жгучая боль охватывает его руку. Золотые кольца артефакта стали вращаться сами по себе, сначала медленно, затем все быстрее, пока не превратились в размытый диск, испускающий свет, который соперничал с сиянием рун. «Мое искупление, — подумал он, глядя на вращающиеся кольца, на механизм, способный изменить ход времени. — Мое проклятие. Моя свобода. Все мои возможности и все мои пути, заключенные в маленьком золотом круге». Том чувствовал, как маховик вибрирует, неспособный удержать в себе такой объем энергии. На мгновение он испугался, что артефакт не выдержит. Но затем механизм стабилизировался, кольца остановились, а свечение стало ровным и сильным. Синие руны растаяли в воздухе. Василиск лежал неподвижно, его тело сжалось, превратившись в тень самого себя. Но по едва заметному движению ребер Том понял — змей еще жив. Обессилен, практически лишен магии, но жив. «Я не смог убить его», — осознал Том, глядя на поверженное, но дышащее существо. Он взвесил маховик на ладони. Тот ощущался иначе, тяжелее, словно вместе с магией Василиска впитал в себя нечто большее — истории, воспоминания, саму суть времени. Идеально заряженный, готовый к использованию. Ключ к прошлому и, возможно, к лучшему будущему. Том смотрел на золотой диск. Вся власть мира. Не над пространством, но над временем — единственным, что по-настоящему неумолимо. Он мог бы переписать историю, изменить судьбы, создать новую реальность. Мог бы уйти прямо сейчас. Вернуться в 1940-е, откуда пришел, имея знания о будущем. Прожить все заново и попытаться изменить ход событий. Не стать Волдемортом, не стать Томасом Гонтом. Выбрать совершенно иной путь, не запятнанный кровью невинных, не искаженный безумием и жаждой власти. Пальцы замерли на колесике настройки времени, готовые повернуть его, отсчитать нужное количество часов, дней, лет. Магия маховика отзывалась на прикосновение, ожидая команды. Любопытная ирония — потратить столько сил на получение возможности уйти, и в решающий момент понять, что уходить не хочешь. Перед ним, быть может, лежал единственный путь к свободе: отмотать время, изменить все, стать кем-то другим. Но свобода — понятие относительное. Свобода от чего? От себя? От последствий? От… них? Том смотрел на маховик, пульсирующий магией, словно видел его впервые. Раньше время было для него всего лишь инструментом, еще одной силой, которую нужно подчинить. Но теперь он начал понимать его настоящую ценность. Время — это то, что мы проживаем с другими. Наши встречи, разговоры, конфликты и примирения — все то, что нельзя просто стереть и переписать, не изменив саму ткань того, кем мы стали. Не утратив что-то существенное. Возможность вернуться, прожить жизнь заново, без ошибок Томаса. Но какова цена? Стереть все, что произошло здесь. Стереть то, чем он стал. Отказаться от… привязанностей? Слово все еще казалось чужеродным, но других он подобрать не мог. Сколько оборотов? Вопрос пульсировал в его сознании. Месяц? Год? Полвека? Где та точка, в которой все пошло не так? Когда именно он стал чудовищем? В тот день, когда впервые открыл Тайную комнату? Или еще раньше, когда убил своего отца? Или, может быть, он родился таким? Ответа не было, только эхо его собственных сомнений, отражающееся от стен древней комнаты. Маховик в его руке соблазнительно поблескивал золотом в тусклом свете, обещая возможности, о которых другие могли только мечтать. Искушение было огромным — переписать историю, стереть все ошибки, начать с чистого листа. Но… как он узнает, что его уход не приведет именно к этому? Вопрос повис в воздухе без ответа. Отголоски битвы наверху наконец добрались даже сюда, приглушенные десятками метров камня и земли, но все же ощутимые — вибрация в полу, тревожное предчувствие беды. «Парадокс времени», — размышлял Том, вертя маховик в пальцах. Что, если именно его уход и создаст ту реальность, которую он пытается предотвратить? Что, если его отсутствие здесь оставит их всех на растерзание Томасу? Перед мысленным взором возникли образы: Гермиона, ее глаза, в которых читалось столько доверия, несмотря на все, что она знала о нем; Гарри, с его бескомпромиссной решимостью защищать тех, кого любит; Драко и Теодор, слизеринцы, чья преданность была зыбкой, но потенциально ценной. Когда именно они стали значить для него больше, чем просто фигуры на шахматной доске? Когда Гермиона впервые посмотрела на него не как на чужого? Когда Гарри предложил свою дружбу без условий? Или это было что-то неуловимое, постепенное изменение, как вода, точащая камень? Подобные мысли были новыми для него — отношения, привязанности, чувство ответственности перед кем-то, кроме себя. Раньше он бы назвал это слабостью. — Нет, — твердо сказал Том, вновь надевая маховик на шею и пряча под рубашку, чувствуя его вес, его тепло, его обещание. — Я не могу бросить тех, кто мне дорог. Дорог. Необычное слово для того, кто всегда считал людей лишь инструментами, средствами достижения цели. Когда он начал дорожить ими? И что это говорит о нем? Что он меняется? Или что он всегда был способен на такие чувства, но подавлял их? Может быть, дело в том, что впервые в жизни его приняли таким, какой он есть — со всеми его изъянами, с его прошлым, с его потенциальным будущим. Приняли не из страха, не из расчета, а просто потому, что увидели в нем что-то достойное. Том обернулся последний раз на почти безжизненное тело Василиска, который когда-то был символом его силы и власти, а теперь лежал перед ним, жертва его нового пути. — Я вернусь за тобой, — пообещал он на парселтанге, хотя сам не был уверен, почему это вдруг стало важным. Может быть, это и есть начало изменений. Не грандиозные жесты, не исторические события, а маленькие решения, незначительные на первый взгляд, но меняющие самую суть того, кто ты есть. Затем, сконцентрировавшись, он снова превратился в столб темного дыма и взмыл к поверхности, к хаосу, к битве. Его форма скользила по древним трубам, поднимаясь все выше и выше, подобно тени, ищущей свет. К тем, кого, вопреки всему, решил не оставлять.
