Я пишу тебе письмо

— Анюта!!! — кричит Алена, и в этот же момент ее рассудок будто бы отрезвляется. Розовощекая Аня, сидящая напротив огромной, высокой ёлки, с выпученными, бегающими по всей комнате туда-сюда глазами и держащая в руках бокал, на дне которого оставалось немного вина выглядела особенно по забавному. Это был, как сразу же подумала Аленка, мем «ты в конце учебного года». — Е-бать… — Ане явно было уже не очень хорошо от первого в жизни дня, в котором она пила, да так, что в ее лексиконе впервые проявился мат. — Что ты сказала? — переспрашивает Алена, уже в сотый раз перечитывая то самое, заветное сообщение. — Ой… — Аня прикрывает рот ладонью. — Еб… Офигеть в смысле!!! Вот это тебя занесло. Алена смотрела на подругу, стараясь не смеяться в голос. В животе порхали бабочки, к щекам приливал румянец, глаза сияли, а в сердце было одно заветное желание: жить. — Да уж. — Алена, улыбаясь, опускает голову на плечо Ани, прижимая телефон куда-то к сердцу. До этого года она и подумать не могла, что чьи-то такие слова вызовут в ней столько эмоций… Ведь раньше ей они и вовсе казались ванильными, а взаимоотношения людей — чем-то переоценнным. — Слушай, в ответ что писать? Алена глянула на Аню, которая уже спала, склонив голову на бок, так и не поставив на место бокал. Тень от пушистых ресниц падала на острые, бледные скулы, аккуратные, тонкие губы были приоткрыты, а жидкие тени на веках немного скатались, да и прическа, старательно уложенная сияющим лаком, растрепалась, и пряди из нее смешно торчали в разные стороны. — Ну, самой надо подумать… — Алёна дрожащими руками вновь открывает вкладку телеграмма на своем телефоне. Вышел из сети… Интересно, тоже прибухивает там что-ли? На часах полпервого, люди из многоэтажных домов спускались по лестнице, чтобы позапускать салюты. Возле центральной ёлки уже собралось куча народу, веселые дети во все горло пели какие-то новогодние песни. Алена, постучав себя по щекам, чтобы привести сознание в порядок, быстро сообразив, схватила блокнот с Аниного стола, ручку — с него же, отодрала из него один листик, и спустя несколько минут на нем красовалось: «Ань, я к Станиславычу, утром все расскажу, не беспокойся, когда проснешься — пиши» Алена, все такими же, трясущимися руками завязывала на шее шарф в клеточку, предварительно украв ключи у Ани, с мыслью «ничего, ей все равно потом трезветь». Она натянула на себя капюшон, и выбежала из дома подруги, громко топая своими массивными ботинками по лестнице, а потом, прыгая в них же в каждый сугроб, бежала в такой знакомый район, пытаясь как-то унять бешено бьющееся сердце. Пытаясь петлять между огромного количества людей, которые вышли в город, Алена пробиралась по темным улочкам, сворачивая, скорачивая путь — так, как учил Евгений Станиславович. По пути Алена задела плечом развесистое, массивное дерево, и куча снега, который украшал его массивную крону, оказался на Алениной голове, шее и спине. Она, матерясь, раскрасневшаяся после выпитого, ещё и вдобавок вся в снегу, все равно продолжила путь к дому Станиславовича. Какой-то пьяный мужик, лежащий на скамейке, обнимая бутылку пива, при виде Алёны, заорал: — Блять, чё за снежный гном! — Пошел нахуй! — заорала Алена в ответ, и когда он, с гнусным «чёё», начал подниматься со скамейки, убежала в сторону того самого небольшого парка с мостом, слыша в ответ: — Я тебе эту бутылку щас знаешь куда засуну!!! Алена бежала по лестнице, задыхаясь. Онемевшим на морозе пальцем судорожно нажимала на звонок, пока не услышала шаги, раздающиеся за дверью. Евгений Станиславович стоял на пороге, облоктившись на открытую дверь. Ехидным взглядом смотрел на запыхавшуюся, красную Аленку, на чьем смешном капюшоне была толстая прослойка снега, как и на плечах. Но в этом взгляде была и какая-то нежность, хотя Евгений Станиславович, видно, изо всех сил держался, чтобы не засмеяться. Вена на скуле слегка отсвечивалась, ярко выражалась ямочка. Даже в праздник он особо не наряжался. Серые тренировочные штаны, босые ноги, и большая, темная футболка. — Заходите, чего стоите тут. — он притягивает Алену за руку к себе, плотно закрывает дверь, начиная стряхивать снег с ее куртки. — Я люблю Вас, Евгений Станиславович! — громко говорит Алёна, смотря ему прямо в глаза. Евгений Станиславович не отодвигается, а аккуратно снимает с худых плеч куртку, совсем мягко целует в лоб. — Я Вас тоже. Мы об этом… Говорили. — тихо отвечает он, и в эту же минуту чуть ближе осматривает Аленино лицо, мягко перехватывает ее ледяные пальцы. — Господи, откуда Вы шли, так замерзнув… Сейчас, подождите, у меня сельдерея нет, чтобы его сварить, но могу имбирное вино приготовить, это долго, но лучше же, чем без рук остаться… Алена мягко останавливает его своим смехом. Он молчит, но его тело моментально покрывается мурашками. — Все нормально, у меня нет обморожения. — улыбается Алена, шмыгая носом. — Ага, конечно. — Евгений Станиславович цокает языком, и уходит куда-то вглубь своей комнаты, а возвращается с огромным, теплым свитером. — Надевай давай. Аленина золотистая макушка, вся покрытая растаявшими снежинками, появилась из широкого горла свитера. Он был ей огромным, но зато Алёне сразу стало теплее. — Сейчас, подождите, — Евгений Станиславович снова переключается на «Вы», а Алена вновь начинает мечтать о том, что это все закончится. Граница будет смыта окончательно, Евгений Станиславович перестанет мучаться с обращениями, он станет для нее ее Женькой. Женечкой, как угодно. Официальность уйдет, растворится, как и его документы в кабинете Александра Рафаиловича, надо просто потерпеть… — Чай Вам сделаю, могу ещё ванночку для ног, и, если хотите, ещё несколько кофт дам, у меня их немного, чтоб прям подошли, но… И можете их не отдавать! Алена смеётся, не веря, что это все на самом деле происходит. И вообще весь этот учебный год какая-то симуляция. — Не надо, ну Женя! Срываясь на это «Женя», сердце Алёны будто бы начинает жить новой жизнью. Которая не знает границ, в которой не нужно ничего бояться. И это чувство мимолётной свободы, ощущение счастья, такое секундное, которое вот-вот заберут снова, заставляет ее потом слегка подрагивать. Спустя несколько минут Алена сидит под несколькими пледами, держа в руках кружку с чаем, который будто бы готовился из кипятка, и вдобавок ещё в шарфе. — Алена, не надо пропускать учебные дни, сейчас люди болеют долго, не успеете выздороветь все равно. — поучительно говорит Евгений Станиславович, ловкими, тонкими пальцами крутя ножку бокала. Алена чихает, и он сразу дёргается. — Будьте здоровы! — Спс, — коротко отвечает Алёна, и, слегка оживаясь, спрашивает: — Так слушайте, Вы чё типа… Реально меня того, и чё мы теперь делать будем? Евгений Станиславович понимает, что Алена специально хочет, чтобы он вновь произнес эти слова, и, садясь к ней чуть ближе, наливая себе шампанского в бокал, наклоняется к ее уху. Горячее ухо Алёны щекочет изнутри теплое дыхание Евгения Станиславовича, а от его слов и грудная клетка будто бы ещё теплее становится. — Да, люблю. Он смеётся, наблюдая за ее реакцией, Алена, не зная, куда себя деть, теребит слегка покрасневшие пальцы, а Евгений Станиславович кладет свою голову ей на плечо, отпивая глоток шампанского. За их спиной гремят новогодние песни, вдали виден салют. — И чё мы теперь будем делать… — Алена смотрит на его непослушные волосы, все ещё боясь прикасаться. Вдруг опять какой-то мираж, опять потом скажет, что нет, не время. — Вы ведь понимаете, что пока я не могу ничего прямо говорить, кроме как того, что люблю Вас? — А чё ещё нужно? Я этого и добивалась. — хриплый голос довольной Алёнки звучит совсем по-другому, более счастливо. В него возвращаются звонкие нотки. Евгений Станиславович улыбается, а Алена ещё раз отмечает про себя, насколько же он вкусно пахнет. — Ну, вступать в отношения… Я очень боюсь, что кто-то узнает. Нужно быть ко всему готовыми. — Я понимаю. — перебивает его Алена, снова борясь с желанием просто заткнуть его поцелуем, повалив на диван. Не зная, куда деть глаза, она смотрит в стол. — А я боюсь, что это затронет Вас, в наихудшем смысле… Чебы Вы там не пиздели, я, в первую очередь, не прощу это себе. — Я, признаться, что угодно думал, но не это. — Евгений Станиславович кивает, отпивает ещё немного. — Что мой первый год в учительской карьере будет таким. Что все в моей жизни настолько изменится. — Да ладно Вам, — Алена улыбается. — На Вас все наши девушки пялятся, мне порой даже и кажется, что и парни уже тоже. — Интересно. — …Все равно к Вам бы полезли. — Но я никогда не думал, что именно полюблю. — Евгений Станиславович смотрит на Алену, мягко убирая прилипшие к ее лбу прядки волос, а потом легонько дует ей в макушку. Алена жмуриться, а он улыбается. — Я так старался эту дистанцию соблюдать… Да и сейчас, но в другом смысле. Чтоб это не меня не затронуло, а Вас. — Кстати! — Аленка достает из штанов того самого тюленя, протягивает его Евгению Станиславовичу, смеясь: — На Вас похож. Держите. Он, улыбаясь, вертит в руках игрушку, шепчет что-то вроде «спасибо», а потом очень мягко и быстро целует ее в теплые губы. К ним бежит Шурик, подняв рыжий хвост с белым кончиком «трубой», на его шее красуется смешной, золотистый колокольчик. — Кот выглядит праздничнее хозяина. — смеётся Алена, а Евгений Станиславович подхватывает Шурика на руки, пока тот тянется смешным, мокрым носом к Алениной щеке. Лизнув Алену в щеку, довольный Шурик прижимается к груди Евгения Станиславовича. — А я впринципе праздники не очень люблю, чего наряжаться то… — А почему? — удивляется Алена. В ее глазах отражается ёлка Евгения Станиславовича, которая увешана всевозможными игрушками. Вон, на верхней ветке висит какая-то смешная панда в скафандре, чуть ниже — фигурка Наруто, и все ветки обрамлены ещё мишурой такой красивой, ало-красного цвета. — Я даже не помню, как они у меня проходили. Вон только один нормальный Новый Год был, у мамы, кстати… Мне было 7 лет, мы на каток поехали, там на меня коньки надели, поехал, отпадал, но понравилось. Мама ещё тогда пошутила, что спортсмена из меня не выйдет, но я все равно каток до сих пор с какой-то… Знаешь, тоесть, знаете, любовью вспоминаю. Там хорошо. Алена внимательно слушает, а потом, не выдерживая, говорит: — Налейте шампанского, а, по-братски. — Аленина рука тянется к бутылке на столе, но Евгений Станиславович перехватывает его, воспитательским, строгим взглядом смотря на Алену. — А Вы сегодня уже… Ну… — Бухали? Да. Но плиз, я не вывожу, я хочу ещё. Меня от шампанского не вштыривает, я дойду домой. — говорит Алена, влюблёнными глазами пялясь на бутылку шампанского, и Евгений Станиславович сдается, наливая ей совсем на дне, и протягивая бокал с укоризненным лицом, но на которым отчётливо читается «ну, что с тобой поделаешь». Алена после шампанского сразу веселеет. — Бля, кстати про коньки. Я вообще никогда в жизни не каталась, я боюсь блять. — А надо бы. — Евгений Станиславович улыбается. — Это хорошее занятие, на самом деле. — Да Вы вообще нахуй видели, как там люди падают, это ж всю сраку отбить! — восклицает Алена, вновь включая в разговор активную жестикуляцию. — Но я кстати, когда пиздючкой была, часто представляла, какой бы фигуристкой была. У меня с матерью, сами знаете, хуево до батиной мадамы было, но я помню, как она по этому фигурному катанию фанатела, у нас телик, в моем детстве, забит им был постоянно. Я смотрела на этих девочек и думала: бля, а я б наверное не смогла бы катать эти… Выступления в одном стиле, типа они знаете, под сопли катают в основном. Я б и под сопли, и под что-нибудь зажигательное хуярила! — Например? — Ну вот, сумерки мои любимые… Хотя б вампирскую тему взять. — Алена начинает мечтать, поднося руки к груди, устремляя взгляд в потолок. — Сумерки… — Евгений Станиславович посмеивается, а Алена закатывает глаза: — Бля, а у Вас чё, получше идеи есть? — Ну не знаю, вообще фигурное катание это тема серьезная… — Евгений Станиславович думает. — Но вот играть образы из произведений как каких-нибудь, та же Мастер и Маргарита. Воланд, Мастер… А ещё я б песни на каток завозить, а не просто мелодии. — И как захуярит на весь лёд Меладзе, со своим белым мотыльком! — Алена откидывается на спинку стула, слегка ударяется спиной, шипит. Евгений Станиславович обеспокоенно смотрит на нее, а она, смеясь, отстаивает нижнюю губу: — Да все нормально, ебнулась немного. Вы чё, теперь на мое любое резкое движение так будете реагировать, глаза — пять копеек и тому подобное? Евгений Станиславович слегка расслабляется, и просто продолжает молча пить шампанское. — Так вот ещё про фигурное катание, — переводит тему Алёна. — Я ещё блять думала, у них же там эти, тренеры… Мне кажется я б вообще нахуй ни с кем не сошлась. Прикиньте блять, тренер Тетеря наша, мы б разосрались в первый же день нахуй! — Вы ж ладите. — Да, но под ее контролем я б долго не придержалась… Или блять Железо наше. Это был бы не коуч, а конч какой-то. — А прикиньте, Глейхенгауз. — глаза Евгения Станиславовича слегка увеличиваются в размере, и он переходит практически на полушепот: — С его то постоянными доебами. Он бы на любую спорную ситуацию обижался, ещё б и видео какие-нибудь снимал про это, и всем жаловался. — Ага, — Алена смеётся. — А Тутка бы, наверное, как женщина не тупая, искала бы способы заработать. Типа одна фигуристочка — одно ее пальтишко любимое, Луи-Виттон или Гуччи какое-нибудь. — Мне кажется, из Татьяны Николаевны вышел бы прекрасный тренер. — говорит Евгений Станиславович, все также улыбаясь, и Алена тут же подхватывает: — Да, Господи! В ней есть все: и терпение, и умение подход находить. А я ещё думала, что я б если и была фигуристкой, со своей удачливостью просто бы во всякие скандалы вляпывалась, а потом бы и вовсе сорвалась с их диет этих, и все блять, перестала бы прыгать, всякие хуяксели эти… И это был бы мой закат как фигуристки. Они проболтали о фигурном катании ещё полчаса, наступал следующий день. Евгений Станиславович и Алена ещё даже не вселожились, но все равно плотно ощущали, как стоит на пороге 1 января. Глубокая зима, светлеет совсем поздно, поэтому даже в 4 часа на улице ярким светом горела в синем небе луна, а городской гул казался вечным. Они смотрели какое-то новогоднее шоу, Евгения Станиславовича клонило в сон. — Уже 4:35… — говорит Алена. — Бля, ну маме скажу, что у Ани… И тут Алена вспомнила их последний диалог с матерью, про «мальчика». Она рассказывает об этом Евгению Станиславовичу, тот смеётся. — Ну, скоро это будет правдой. — Евгений Станиславович слегка очуньвает, зевает. — Уже почти утро… — нервничает Алена. — Не уходите, пожалуйста. Сердце Алёны начинает стучать где-то в горле, и она медленно переводит прямой взгляд на Евгения Станиславовича. Он сразу же замечает вопрос, который застыл на ее лице, и добавляет: — Я хочу с Вами… Посидеть, не знаю. При том сейчас ведь каникулы. — Я согласна. — отвечает Алёна. — Но я очень хочу спать, это какой-то пиздец, я нормально спала последний раз только летом, ещё сейчас с праздниками этими окончательно режим собью… — Давайте со мной. — Алена начинает мысленно гадать, насколько сильно биологу в голову ударило шампанское, что он говорит сейчас такие вещи, но не отказывается. Евгений Станиславович берет какую-то толстую, огромную книгу, ложась в кровать, Алена ложится рядом. Совсем близко, касаясь своим плечом его, худощавого, на котором болтался край серой футболки. — А чё это за книга? — спрашивает Алена, ерзая в кровати, и Евгений Станиславович, мягко притягивает ее к себе чуть ближе, тем самым обеспечивая Алёне более удобное и комфортное место. Их ноги практически сплетались. — А у Вас такой нет? — удивлённо спрашивает он, показывая Алёне обложку. «Санкт-Петербург. Школа номер 15. Документальные записи» — Ебать, это про нашу шарагу? — Аленина макушка оказывается на груди Евгения Станиславовича, ее бедра плотно прилегали к его бёдрам, от чего он шумно вздохнул. Алена с хитрым прищуром посмотрела на Евгения Станиславовича, но он отвел взгляд, делая вид, что ничего не произошло: — Учебное учреждение, Ален. — …Пиздец, ну Вы уже как это самое, школа хоть сказали. — Алена случайно касается своими пальцами руки Евгения Станиславовича, открывая книгу. 2001 год. Татьяна Николаевна стоит в центре со всеми своими учениками, знакомых лиц практически нет, кроме Этери Георгиевны, которая стоит напротив. И историка — Глейхенгауза, в молодости он выглядел ещё более неказистым и странноватым, с глуповатой улыбкой. Этери ещё на фотке не такая фифа, как сейчас, в дорогущих пальто от мужа, а в каком-то свитере, поверх которого — меховая жилетка. Ее руки находятся на плечах Загитовой и Медведевой, Женя стоит с какой-то почетной камерой, а Алина улыбается во все тридцать два. — О, смотрите. — Евгений Станиславович рукой указывает на прикреплённое фото Алины на следующей странице. — Блин, она такая хорошенькая. — замечает Алена, рассматривая лицо Загитовой на фотографии. Выглядит очень женственно, но детские черты лица преобладают: аккуратно уложенные волосы, красивая улыбка. Под фотографией какая-то вставка с текстом: «Хочу брать пример с Жени в дальнейшем. До 10 класса я практически не знала, что делать со своей жизнью, но мое дорогое окружение, особенно Женя, сподвигли меня к мыслям о будущем. Сейчас я стараюсь двигаться в лингвистической сфере, чтобы поступить в ВУЗ. Я благодарна нашей школе за знакомство со многими замечательными людьми, за то, что здесь я дала шанс самой себе. Я надеюсь, у выпускников все получится.» — О, а здесь Медведева… — говорит Алена, переводя взгляд на фотографию Жени. На ней — лента выпускницы, она стоит возле какого-то роскошного здания, держа в руках аттестат, на губах — красная помада. Она выглядит старше Алины, но выглядит тоже красивой, просто ее красота была какая-то… Другая. «Хочу пожелать будущим выпускникам чтобы они, в первую очередь, нашли себя. Чтобы не боялись, чтобы их цели осуществились, больше всего, конечно, я переживаю за моего дорогого друга — Алину, которая, как и многие, раньше не знала, что делать в будущем и куда поступать, а уже сейчас она показывает огромные успехи в учебе и является гордостью школы. Хочу сказать спасибо Питерской школе номер 15, в первую очередь, за знакомство с Алиной, и, несомненно, за качественную подачу образования». Алена и Евгений Станиславович переглядываются. — Блин, я кстати часто об этом думал… О них. — первым заговаривает Евгений Станиславович, и, мягко дёргая Алену за плечо, показывает на аббревиатуру, выделенным на одной из страниц книги золотисто-серебристым цветом: «А+Ж». — Алина и Женя… Они везде вместе показываются, во всех архивах, а потом, судя по слухам, которые про них сейчас говорят, они сейчас даже не общаются. — А+Ж… Ебать, они прям как мы… — как слоупок восклицает Алена, смеясь. Евгений Станиславович грустно усмехается. — Этери Георгиевна бы сказала, что история повторяется. — говорит он. — А Вам что-нибудь известно про них? — спрашивает Алёна, чувствуя, что Евгений Станиславович погружается в свои мысли. — Ну кроме общеизвестного: что Алина стала богатой чикулей, живущей за бугором, и что Женя в аспирантуре… — Вроде нет. — он обхватывает пальцами свой подбородок. — Хотя… Татьяна Николаевна говорила, что Алина в мед сначала хотела, потом не срослось. — Ну это никак на их историю, думаю, не повлияло. — Алена обхватывает свое тело руками, вновь ерзая в кровати, а Евгений Станиславович укрывает ее одеялом, на возмущенные возгласы Алёны отвечая, что «Вы все ещё можете заболеть». — Бля, вот как каникулы закончатся, у Тутки все нахуй про них порасспрашиваю! Алена также рассказывает Евгению Станиславовичу про записку от Жени, которую она нашла в журнале их класса. Тот удивляется, а Алена добавляет: — Бля, а может они были того… Ну… Как Димка с Сашкой. — Ну а почему нет? — неожиданно спокойно отвечает Евгений Станиславович, и в ее глазах он начинает казаться ещё более уважительной фигурой. — Этери Георгиевна, ближайший их соратник, которая явно знала про них многое, такому бы не препятствовала. — Мне иногда вообще кажется, что Тутка и о нас догадывается… — признается Алена, а Евгений Станиславович перехватывает ее ледяные пальцы, от чего она смущается. — Вы чё? — Я ничё. — отвечает Евгений Станиславович, пытаясь пародировать лексикон и манеру речи Алёны. — Снова у Вас руки холодные… Может подняться, сварить всё-таки вино это из имбиря… — Нет! — кричит Алена, желая толкнуть Евгения Станиславовича на кровать и припечатать там, но снова, из-за своего страха, останавливается. Он это замечает: — А Вы меня чего касаться то перестали? Извини, извините, если что, просто я это замечаю, и я боюсь, что что-то случилось… Алена вываливает всю правду, чувствуя, как легче становится дышать, после откровенного признания: — Я боюсь, что я опять чёта резкое сделаю, к чему Вы не будете готовым, оттолкнете, и снова будет это неприятное чувство миража, будто ничего и не было. Алена уводит взгляд в стену, а губы Евгения Станиславовича очень нежно и мягко касаются ее виска. — Прости. — говорит он, — простите, реально, то что тогда так получалось… Я люблю Ваши прикосновения, вообще, касайтесь меня когда хотите, я обещаю, больше такого не повторится. — Правда? — Алена поворачивается к нему, и просто обнимает за шею. Евгений Станиславович теплый, на нем лежать — как на грелке. — Правда. Евгений Станиславович улыбается, а Алена запускает маленькую ладонь в непослушные волосы, вырисовывая на них какие-то узоры, слегка приподнимается, целует в макушку, и оставляет ещё несколько маленьких поцелуев на ушной раковине. — У меня больше этого чувства невыносимого такого, болезненного, что мы что-то не так делаем, нету. А тогда оно все ещё было… — говорит Евгений Станиславович, а Алена вновь удобно располагается на нем, прикрывая глаза. — Правильно. — бормочет Алена, засыпая. Она слегка съезжает с груди Евгения Станиславовича, просто оказываясь рядом. Она чувствует, как он легонько улыбается, своей этой нежной улыбкой, и, видя, что Алена уже сопит, тянется. к прикроватной лампе с приглушенным, оранжевым цветом. Он выключает его, накрываясь одеялом полностью, и ложится также близко. Их лбы соприкасаются, и они засыпают под одним одеялом. Алена иногда просыпается от каких-то неприятных снов, но Евгений Станиславович сразу же успокаивает ее поцелуями в лоб, и она засыпает вновь, но уже с лёгкой улыбкой на лице. Утро начинается с того, что Евгений Станиславович сидит за своим столом, в доме ощущается та самая, первоянварьская атмосфера. Он сидит, склонившись над какими-то бумагами, волосы с длинной, отросшей челки падают на глаза, но Алена сразу же отмечает, что, почему-то, именно это хочет изобразить. Алена бежит к своему рюкзаку, висящему в холле, достает оттуда скетчбук, пролистывает несколько страниц, до белого, нетронутого листа, ещё раз оглядывая свои старые рисунки: вон орущий Даниил Маркович с хвостом макаки, а вон разъяренный Железо, который превращается в поросёнка, а потом — несколько портретов актеров из «Дневники Вампира», Элис из «Сумерек», пейзажи Питерских многоэтажек, которые вызывали странные, но определенно теплые чувства.  — Доброе утро. — говорит Евгений Станиславович, не поворачиваясь. — Ален, я сейчас, только документы дозаполняю… Господи, пускай Рафаиловичу кирпич на голову упадет, как же он меня заебал. — Доброе. — Алена устраивается на дальнем расстоянии от Евгения Станиславовича, ей не хочется, чтобы он видел, как она его рисует. Алена хочет сделать сюрприз. Алена прорисовывает детально всё: глубокие глаза, непослушные волосы, красивые руки с длинными пальцами, там она больше всего «мучается», пытаясь изобразить их максимально реалистично. Прорисовывает каждую родинку, ямочки на щеках, еле заметную прожилку на скулах, красивую, длинную шею… Спустя полчаса Алена подходит к Евгению Станиславовичу, мягко целует его в родинку на тыльной стороне шеи. — Ага, скоро закончите. Уже тридцать три минуты прошло! — говорит Алёна, Евгений Станиславович поворачивается к ней, удивляется: — Реально полчаса что-ли… — Тридцать три минуты, я засекала. — Алена протягивает ему рисунок. Это была первая работа, которую Алена вырвала из своего скетчбука, Евгений Станиславович смотрит на нее ещё более ахуевшим взглядом. — Мне было интересно, сколько времени я потрачу на это. — Очень красиво. — говорит он, явно любуясь. — Бля, я не знаю… Спасибо, получается? Ну я в аху… Пребываю в шоке, тоесть, меня раньше никогда не рисовали. Евгений Станиславович смешно смущается, зарываясь пятерней в свои волосы. — Вы очень красивый. — говорит Алена, усаживаясь на кровать, вновь раскрывая свой скетчбук. Почему-то впервые за это полугодие ей хотелось рисовать. Внезапно пропавшая напрочь мотивация из-за слишком занятого графика вернулась после самой счастливой ночи в ее жизни. Эти новые эмоции, желание жить, дарило также и желание творить, вновь брать в руки карандаши, визуализировать… Евгений Станиславович подходит к ней, на вопрос «можно», сразу же получает положительный ответ, и уже спустя секунду рассматривает все Аленины рисунки. — Глейх как живой! — комментирует он. — О, а это что? Тонкий палец Евгения Станиславовича указывает на Аленин рисунок, напоминающий граффити: кирпичная стена, нарисованная акварелью, на которой пестрила надпись «Ангелы панка» — Это название книги, посвященной КиШ, авторства Либибавой. — Алена сразу загорается, а Евгений Станиславович, улыбаясь, и мягко целуя Алену куда-то за ухо, продолжает листать, комментируя каждую работу. — Же… Евгений Станиславович! — неожиданно восклицает Алена, и валит его на диван. Маленькие ладони крепко вцепляются в сильные, худощавые плечи, прижимая их к дивану. — Алена, если Вы так этого хотите, то… — он моментально смущается. — Можем попробовать, но ещё не время, Вы ведь понимаете, я ещё Ваш учи… — Чего блять? — удивляется Алена, ложась на него сверху, и хватая его за руку, тонкими пальцами проходясь по совсем слегка, но рельефному бицепсу. Она мягко держит его за запястье, рассматривая длинные пальцы. — Я хочу Ваши руки нарисовать. Попозируйте. Евгений Станиславович молчит. До него доходит суть сказанного им несколько секунд назад. — Да, хорошо. Сами, вообще, бля, — он заикается, краснея ещё больше, говорит прерывисто. — Пальцы ставьте… Мои. Как Вам нужно. Алена поднимает одну бровь, уголки ее губ расплываются в ехидной улыбке. Она берет карандаш в руки, скетчбук прижимает чуть поближе к себе. — А о чем Вы подумали? — Как будто Вы не понимаете. Алена очень аккуратно, мягко сгибает его безымянный и средний палец, слегка приподнимая запястье, в тайне любуясь. — Вот так. Замрите. — говорит Алена, бросая у себя в скетчбуке нужные пропорции, прищуриваясь, отодвигая взгляд. Евгений Станиславович выдерживает целых полчаса, держа руки в одном положении. — А-а-а-лен, ну долго ещё… Я уже их не чувствую. — Евгений Станиславович запрокидывает голову назад, и Алена, перегибаясь через полдивана, оставляет лёгкий, нежный поцелуй на его кадыке. — Почти готово. Евгений Станиславович еле заметно улыбается, начинает вести себя более сдержанно, и терпит уже впредь до конца. Спустя 5 минут на двух страницах Алениного скетчбука красуются руки Евгения Станиславовича, исполненные простым карандашом. Во всех ракурсах, с постоянно меняющимся светом. И почему-то эту страницу хочется себе оставить, от нее веет чем-то своим, и чем-то особенным, этот разворот навсегда будет не таким в ее скетчбуке. Алена, подвигаясь к Евгению Станиславовичу, мягко целует его в губы, проводится языком по нижней губе, придерживая его голову. Кусает его за верхнюю губу, едва ли не до крови, а потом встаёт с дивана, ощущая на своих лопатках пристальный, внимательный взгляд Евгения Станиславовича. Они проходят на кухню. На кухонном столе Евгения Станиславовича впервые царит беспорядок, появившийся после праздника. Валяются обертки конфет, на столе красуется недопитая бутылка шампанского, а сам он стоит возле открытой дверцы холодильника, выбирая салаты, оставшиеся после ночного застолья. В старом тостере жарятся куски батона, а Алена запрыгивает за стол, достает из своего рюкзака доширак в пакетике, добавляет в него специи, поливает маслом, мнет его в руках в крошки, а потом начинает есть сухие, слипшиеся, перченые макароны. Евгений Станиславович косится на нее, а потом, не выдерживая, говорит: — Вы ж так здоровье посадите, — он начинает суетиться за кухонным столом, достает высокчившие из тостера поджареные куски хлеба, а из холодильника — варенье. — Нужно нормально есть… Вот, я Вам сейчас хотя бы тосты с вареньем сделаю, ещё кофе, если у Вас после него тахикардии не будет, могу залить сиропом каким-нибудь, у меня ещё есть мандарины, могу сделать какой-нибудь фруктовый салат… Алена громко пережевывает сухой Доширак, мнет пакет, ржёт с Евгения Станиславовича, пока он намазывает варенье на тосты. — Ну Вы и хозяюшка, это пиздец, Вы что-ли никогда сухими дошираками не питались? Прикиньте, я ещё и на голодный желудок энергетики пью. Евгений Станиславович тряпкой протирает пыль на столе, убирает весь мусор, потом садится за один стол с Аленой. Слушает абсолютно все, что она говорит, попивая свой чай, смотрит на нее каким-то своим особенным взглядом, ни разу не перебивая, а иногда вставляет и что-то своё, тихим, спокойным голосом, таким контрастирующим с Алениным: звонким, ярким. Все каникулы Алена и Евгений Станиславович проводят вместе. Гуляют в местах, где людей из школы встретить нереально, Алена часто сидит у него дома, играя в настольные игры, а иногда — рисуя. На просьбу Евгения Станиславовича «поставить ему руку, чтобы тоже получались шедевры», реагирует безотказно, после каждой удачной попытки Евгения Станиславовича нарисовать сидящего на подоконнике Шурика Алена его целует, причем долго-долго, не желая отпускать. Зима идёт быстро, но насыщается огромным количеством приятных моментов. По выходным Алена бежит от мамы гулять с Аней и Димой, когда Дима уходит, Алена рассказывает Ане все моменты с Евгением Станиславовичем, сияя. Третья четверть проходит также: в обществе Станиславовича, Ани, Димы, и иногда подключащегося к ним Самарина. Алена с каждым днём начинает понимать, что, наверное, ещё никогда никого в своей жизни не подпускала настолько близко, как Евгения Станиславовича. Она по-настоящему любит, в какие-то моменты он даже будто бы заменяет ей кислород, и это ощущение того, что да, он — ее, но ещё из-за обстоятельств не совсем до конца, ощущение того, что из раза в раз она прикасается к чему-то запретному, просто срывает голову. Алена занимается с Евгением Станиславовичем биологией, его кабинет становится практически родным, на ее просьбы «учить анатомию для ЕГЭ-билетов на ее теле», Евгений Станиславович смеётся, как обычно прищуривается, и просто целует её в щеку. Алену это корежит, ей хочется абсолютно всего, но она всегда вовремя включает понимание. С мамой отношения вышли на какой-то запредельно высокий уровень, по сравнению с прошлыми годами, но Алена все ещё мямлит на ее просьбы «придти и познакомить с мальчиком», а Евгения Станиславовича о таких заявках не уведомляет. Аня веселеет, но почему-то в школу часто приходит особенно уставшей — Алена думает, что это из-за дополнительных. Слухи про Алену и Станиславовича все ещё ходят, но их всегда опровергают: то Камила с Майей, которым он резко перестал быть интересен, то Аня. А Артур как-то и вовсе исчезает из всей жизни класса, он начинает общаться только в совсем узких кругах, и его яркая фигура в их коллективе будто бы становится серой, хотя из головы Алены все ещё не выходят те самые его слова. Единственное, что является в такое время словно ложкой дёгтя в банке мёда, это отношение учителей к Алёне, и к ученикам впринципе. Прессинг вырастает, слова о том, что ближайшая их перспектива — это не ВУЗ или хороший колледж, а стройка, уже не кажутся каким-то дальним эхом, а подходят совсем близко, будто стоят и дышат возле уха. Алене порой кажется, что на нее срываются все, держать планку успевающего ученика становится все тяжелее, ибо психика просто не вывозит вечных оров и недовольств. Весну Алена встречает слегка в усталом и раздражённом виде. Конец марта-начало апреля в этот раз в Питер приходят особенно видно, от такой суровой зимы будто и не остаётся и следа. Уже к апрелю где-то совсем не остаётся снега, а к маю и вовсе лопаются почки, а листва зеленеет. — Я хочу с ним потрахаться. — говорит Алена Ане, а та внимательно сверяет свою работу с каким-то метками в конспекте. — О, у вас будут практические уроки биологии. — ржёт Аня, пока Алена усаживается на подоконник. Наконец-таки можно было снять привычные худи и надеть что-то более летнее. В Питер медленно приходила жара, об этом сулил облегающий Аленину небольшую, но упругую грудь черный топик с белой надписью выполненной в граффити-стиле, короткая юбка в черно-красную клетку, на которой красовался черный пояс, из которого шли три цепочки. На Алёне — черные колготки в сетку, и все ещё массивные, черные ботинки с цепями. На шее, как обычно, чокер, только более широкий, а на ушах красуются все те же проколы, как и как на губе. — Аня, это не смешно, блин, я уже не могу на него смотреть нахуй! — кричит Алена, и Аня понимающе кивает, все ещё не в состоянии выйти из своего саркастического настроения. — А мне вот интересно, — Аня подпирает щеку кулаком. — А Вы типа во время практического урока по половому размножению тоже на «Вы» друг к другу обращаться будете? — Ебать… — Алена прикрывает рот ладошкой, демонстрируя черный лак на ногтях, кучу колец на тонких пальцах, и кожаные браслеты на запястьях. — Я об этом как-то не думала даже… Я так привыкла, но, если честно, всегда его в своих мыслях называю Женей. — Пипец, — Аня качает головой, усмехаясь. — Я так это и представляю: «Мне взять глубже, Евгений Станиславович???» Алена в шоке смотрит на подругу, ее бирюзовые глаза с подкрашенной черной слизистой становятся, как пять копеек, а рот, накопленный темно-красной помадой, приоткрывается. К щекам припадает жар. — Аня, откуда у тебя такие мысли? — Ты думаешь будущие золотые медалисты не думают о сексе? — Аня поднимает одну бровь. Ясно, все тихони потом… Вот такие. Алена отворачивается к окну, смотрит на наконец-таки позеленевшие макушки деревьев, стоящих вдали, то, как на них падает свет солнца, и нервно теребит ремешок своего чокера. Она не понимала, почему «Мне взять глубже, Евгений Станиславович», ей понравилось. Именно в такой интонации, с таким обращением… Она судорожно глотает, начинает думать о всяком. Жар с щек не сходит, и Алена снова начинает думать, что она какая-то неправильная, а от этого заводится сильнее. Взгляд Алёны с Ани неожиданно переводится на коробку, стоящую возле шкафа Этери Георгиевны. Алена, осматриваясь, понимает, что весь класс решил просто «ливануть» с урока общества, ибо Светлана Владимировна простит, а Алене хотелось посидеть с Аней, да и бланки порешать, поэтому с толпой она не пошла. Этери, наверное, тоже ушла, ибо в открытом шкафу не было видно ее пальто от Луи-Виттон, как и шарфа. Алена подходит к коробке. — Это что? — Аня подтягивается, шипя из-за затекшей спины, подходит к Алёне. Садится напротив нее на корточки, рассматривая коробку, обклеенную газетной бумагой, и перевязанной какой-то красной лентой. На ней написано: «от девочек: АЖ» Алена и Аня переглядываются, и Алена решительно открывает коробку. В ней — какие-то брошки, блокноты, важные заметки, фигурка какой-то красной балерины: Алена сразу узнает, откуда она, это был сувенир из большого театра, том Анны Карениной и золотистая и серебристая ручка, которые связаны резинкой, в которой лежит записка: «экзаменационные ручки, на память. Вы помните, Этери Георгиевна, но серебристая моя если что. Женя» Все тот же май 2001 года. — О-о-о, а теперь встань вот так… — Алина выдавливает тюбик с акварелью на измазанную палитру, на ее персиковой щеке — мазок розовой краски, а руки до локтя также вымазаны. Она стоит в черной футболке, на талии — повязанная ветровка, а волосы затянуты в тугой хвост. — Женя, поправь шляпку, я хочу ее тоже запечатлить. Медведева стоит возле Софийского собора, в красной шляпе, в длинной юбке в пол, на ее губах — бордовая помада. Позирует, прикладывает руки в черных, полупрозрачных перчатках к подбородку, глаза, похожие на чёрную смородину, поедают взглядом Алину, чья макушка выглядывает из огромного мольберта. — Вот, почти готово. — Алина улыбается, последний раз проводится кистью по центру мольберта. Ее глаза сияют при ярком солнце, а блеск на губах отражает городскую арку. — Всё! Довольная Алинка откладывает кисти, издалека рассматривая работу. Женя, приподнимая длинную юбку, старается аккуратно спуститься по лестнице к ней, не споткнувшись на длинных, черных каблуках. Останавливаясь рядом со своим же портретом, глубоко вдыхает, выдавая изумлённое: «Вау!» Рассматривает картину со всех ракурсов, а Алина, наблюдается за ее реакцией, улыбается ещё больше. — Да ты талант, Загитова! — восклицает Женя, а Алина вновь начинает томным взглядом рассматривать ее смуглое лицо, которое освещал падающий на него луч солнца. — Капец… Блин, в художники иди лучше, они многое потеряют! — Прикинь, Жень, а я даже благодарна дедам этим… — Алина собирает кисти, перевязывая их резинкой, и кладет их в свою большую, поношенную сумку. Застёгивает ее, и они движутся к школе, решая пройтись пешком. Женька красивая такая, пускай на нее посмотрят, даже если Алине будет неприятно от этого, а Алине загореть хотелось, эта бледность уже надоела. — Хоть я и говорила, что их идея, касающаяся обязательной работой над портретами золотых медалистов кажется мне глупой, рисуя тебя я получила удовольствие. Женя смущённо улыбается, они выходят к парку. Она, снимая перчатку, тянется к щеке Алине, и щеки второй моментально краснеют. Дышать становится тяжелее, и жара, на которую она не обращала внимание весь день, кажется просто фоном, по сравнению с тем, как Алине становится невыносимо сейчас. — У тебя здесь краска. — Женя берет влажную салфетку из своей сумочки, сдаваясь с борьбой «вытереть пальцем», и вытирает щеку Алины. — Все, больше нету. Алина касается худыми пальцами своей слегка влажной щеки, чувствуя, что жар теперь приливает не только к щекам, а ко всему лицу впринципе. — А вообще спасибо, мне казалось, я вообще, блин, позировать не умею, мне это все так чуждо. — признается Женя, и когда они доходят до школы, она снимает шляпу. Алина тянется за резинкой на своем хвосте, распутывает ее. Чертыхается: — Блин, волосы, как солома… — Ой, подожди! — спохватается Женька, и достает из своей сумки маленький гребень розового цвета. — Дай расчешу. Алина доверчиво поворачивается к Жене спиной, пока та аккуратно расчесывает ее волосы. Пальцы Медведевой скользят по каштановым волосам волнистой формы, гребень справляется со своей работой особенно нежно, разводит слегка спутанные волосы у корней и посередине. Алине очень приятно. Она не хочет, чтобы это заканчивалось, хочет, чтобы оно продолжалось как можно дольше: как человек, который практически никому не доверял себя, был скуп на тактильность, сейчас ее позволение Жене расчесать свои волосы было верхней ступенью настоящего доверия. У Жени ещё дыхание такое тёплое, которое будто мягко обволакивало макушку и лоб Алины, и руки, нежные, умелые… — Блин, капец. — когда Медведева «заканчивает работу», Алинка встаёт со стула, рассматривая свои руки, до локтя заляпанные красками. — Подожди, я схожу к умывальнику… И скрывается за дверью. Женя остаётся одна, кладет гребешок обратно в сумку, и пытается унять бешено колотящееся сердце. Была б ее воля, не было бы всяких глупых предрассудков, она бы расчесывала так Алину вечно. И вообще бы от нее не отходила. Жене было особенно тяжело принять свое отличие от других, которое заключалось в том, что Алину хотелось к себе будто бы… Присвоить. Чтобы она только ее была и все, а ещё на Алинкины губы хотелось постоянно смотреть, бороться с желанием их поцеловать, и никогда не хотелось выпускать ее из своих объятий. Хотелось помогать ей с этими клятыми заданиями, делать все, чтобы Алинка была счастлива. И чтобы она все ещё воспринимала такое отношение со стороны Жени к себе, как… Просто как жест доброй воли от старшей подруги. Чтобы она не догадалась, что с Женькой что-то не так, что она не умеет по-здоровому с людьми общаться, без такой в них потребности и без этого, уже потерявшего любые границы, собственничества. Женя растирает свои щеки, пытаясь придти в себя. Такие мысли определенно дурно на нее влияют, после них и вовсе невозможно нормально существовать. С мыслью о собственной ненормальности, с мыслью о том, что да, она отличается от других — но в каком смысле… Кабинет Этери Георгиевны выглядел особенно уютным. Цветы на подоконнике жили своей жизнью, выглядели необычайно ухоженными: хоть сейчас срывай и в букет собирай. Свет, простирающийся через тонкие жалюзи, освещал огромный шкаф в конце класса, пикантным, золотистым цветом падал на деревянные парты, а календарь с каким-то летнем пейзажем ещё немного — и будто и вовсе упадет на совсем новый линолиум. — Медведева! — дверь открывается, в кабинет забегает Адьян. Как обычно, при параде, в своей этой дурацкой белой рубашке, с растрепанными, темными волосами, облегающих джинсах: Женьке он не нравился. Мало того, что одевается как-то не очень, так ещё и постоянно возле Алины ошивается. — Чего? — спрашивает она, и он садится на парту возле нее. — Скоро ж этот, дискач у 10-11 классов. Заги пойдет, вы ж подруги, ты ж знаешь наверняка… Женя раздражённо передёргивает бровью. — Ну, она сейчас готовится к экзаменам, которые сдавать будет, подготовка идет напряжённо, да и она такие места шумные не любит. Вряд ли. Женька очень старается делать свой голос менее раздраженным, но у нее совсем ничего не получается. Адьян молчит, нет, терпит, ему определенно что-то нужно, поэтому за «хамоватую интонацию» не предъявляет. — Слуша-а-а-ай, — он склоняет голову на бок, растягивая гласные. — Ну попроси ее пойти, а… Организуй нам встречу, ну Женька, Женечка… — Слушай, а ты не охренел? — голос Жени становится ещё грубее, и она смотрит на Адьяна испепеляющим взглядом, он пятится, но в его глазах по-прежнему мольба и надежда. — Не буду я ничего организовывать! Если бы ты ей нравился, у вас бы давно все получилось. — Ну за косарь организуешь? — Ты совсем что-ли? — Окей, полтора… Тебе ж ещё и общагу в твоем ВУЗе снимать, вон я тебе ее уже оплачиваю. — наглая улыбка расплывается на хитром лице Адьяна, а Женя сжимает губы: — Нет. — Да тебе то чего? Ну потусим мы с Алиненком, я ее поцелую, потом — она меня… Шея Женьки покрывается крохотными мурашками. — Слушай, иди отсюда, пока эта указка не оказалась у тебя в заднице. А то она так и просит. — отвечает Женя холодно, грубо, и Адьян смеётся ей в лицо: — Медведева, да что с тобой? А кого Алинка по твоему целовать должна, тебя, что-ли? Щеки Жени вспыхивают второй раз за день, и она борется с желанием наброситься на этого… Даже человеком не назвать, с кулаками. — Нет! Все, иди отсюда! — она толкает его в спину, потом даёт утвердительный пинок под задницу, и Адьян вылетает из кабинета. Женя закрывает его, спускаясь вниз. Ее желание присвоить к себе Загитову, никуда не отпускать, оберегать, давать ей все, даже то, чего она не просит — неправильное. Женя больна, ей надо лечиться, это ненормально… У нее впереди насыщенная студенческая жизнь, а она бегает, ревнует какого-то еще по сути ребенка, ведь Алина действительно выглядит, да и по какому-то мировоззрению кажется намного моложе. И сейчас она просто оборвала ей возможное свидание. Хотя… Алинка вон какая красивая, к Жене, это уже, как ритуал, в неделю раза три подходят всякие парни с параллели, да и одноклассники, по типу Адьяна, расспрашивают про нее, спрашивают про парня и все такое. Женя всегда отвечает отрицательно на любые их просьбы устроить свидание, как и сейчас, а потом ненавидит себя за это. Ее плечи трясутся. Ее чувства ненормальны, все ненормально… Желание стать для Алинки лучше, чем любой какой-нибудь парень, дать ей больше, все это кажется абсолютно нездоровым. — А вот и я, — тонкий, смешной голос Алины раздается по кабинету, она закрывает дверь, подходит к Жене, смотрит на нее своими круглыми глазами: — Что с тобой, тебе плохо? — Не, все хорошо. На солнце перегрелась. — отмахивается Женя, садясь за стул. — Тут Адьян приходил, просил вашу встречу устроить, я отказала. Женя пытается хоть раз сказать Алине правду, чтобы ей самой стало хоть немного лучше, чтоб желание вымыть рот с мылом, отмыться от всего этого, в чем она погрязла, отошло хотя бы на несколько часов, и поэтому сейчас она готова к любой реакции Алины. Пускай она злится, пускай вообще ее любыми словами кроет, хотя Женя знает, нет, уверена, что Алинка так не сделает, но она имеет на это полное право. — Реально? — удивляется Алина, а потом улыбается. — Капец, спасибо! Как он меня достал уже. — Ты не расстроилась? — Нет, а почему должна? — Ну… Я практически сорвала тебе свидание. — Женя опускает взгляд. — Да брось, мне вообще парни не нравятся! — неожиданно восклицает Алина, а потом резко прикрывает рот рукой, понимая, что она только что сказала. Женя удивлённо смотрит на нее. — Ну… В смысле. Знаешь как у девочек бывает, интересуются мальчиками и все такое, ходят на свидания, нуждаются в поцелуях. Вот у меня этого вообще никогда не было. — У меня тоже. — признается Женя. — И даже не хотелось. Просто ну есть парень и есть, пускай будет, а так пускай он меня не трогает! — Да… И мне никогда не хотелось. — кивает Женя, и понимает, что сейчас они с Алиной, в ее понимании, говорят об одном, но в понимании самой Жени — о совсем разных вещах. Алинка просто ещё наверное не созрела. Она как фрукт, который просто должен созреть. Она ведь и не общалась ни с кем особо, до Жени, это нормально, что не хочется никаких связей. А ведь Женя один из самых социализированных людей в школе, она общалась практически со всеми, а парня никогда не хотелось, ни в каком смысле. Поэтому Алина нормальная, а Женя нет, и она понятия не имеет, как лечиться и куда убежать, в первую очередь, от себя. — Жень. — неожиданно говорит Алина. Она опускает взгляд, и Медведева моментально отмечает, насколько голос ее… Особенного человека становится неуверенным, робким и каким-то беззащитным. — Ты вот говоришь, что тебе никогда парни не нравились, да? Сердце Женьки падает. — Ну да… — А ты когда-нибудь что-нибудь испытывала ну… К своему полу? Этот вопрос Алины звучит так, словно эхо бьёт по каменным стенам, и у Жени, что-то в душе, такое тонкое, неуязвимое, обрывается, и она встаёт перед выбором: ответить правду, и получить то, что приготовила для нее судьба, либо и вовсе солгать.

***

— За-е-ба-ли! — Алена со всей силы бьётся головой об стол Евгения Станиславовича, и тот очень быстро, практически подбегает на стуки. Оказывается рядом, приподнимает Алену за плечо, смотрит в глаза строго, но в его взгляде также ощущается и беспокойство. Лицо Алёнки — красное, волосы взлохмаченные, а глаза и вовсе на мокром месте, со слегка смазанными черными тенями. Она наконец-таки начала проявлять интерес к косметике, если интересом можно назвать уж очень полюбившийся ей черный карандаш и помаду бордового оттенка, которая тоже слегка потрескалась на пухлых губах, пошла разводами. — Ты… Вы чего? — спрашивает Евгений Станиславович, а Алена, поворачиваясь к нему, сначала начинает прерывисто дышать, пытаясь успокоиться, потом у нее ничего не получается, и она просто срывается на крик: — Боже мой, как же они меня все заебали, блять! Этот Глейхенгауз, Чмохенгауз, сука, он мне сегодня поставил 3 блять, 3, ему нахуй мой конспект не понравился! Пускай он этот конспект в свою дырявую сраку засунет, сука, потом блять, даже Тетеря орет на меня нахуй, даже она, блять! Все нахуй орут, что я нихуя не сдам, что пошла моя медаль нахуй, да блять, отьебитесь от меня все нахуй, ебаные пидорасы, блять! Сука, ещё блять, пишу сегодня ебаную математику, и передо мной какой-то пидорас встал, подумал, что у меня шпоры!!! Она тараторит, еле дышит, а Евгений Станиславович заключает ее в свои объятия. Не разжимает кольцо из рук, и когда Алена совсем немного успокаивается, переходит на шепот, будто бы сорвав голос, он оставляет очень мягкий, практически неуловимый поцелуй у нее возле кожи под глазом. — Вы можете мне вообще, всю комнату растормошить, если Вам станет от этого лучше… Алена качает головой, не желая выбираться из его объятий. — Мне Вы нужны. Это мой лучший антистресс, понимаете? Он кивает, мягко целует Алену в макушку, пальцами пригладив пару выбивающихся прядей. Долго-долго смотрит Алёне в глаза, потом, нежно улыбаясь, обнимает ее ещё крепче, а Алена сжимает своими тонкими руками худую, сильную спину. — Я так сильно люблю Вас, это пиздец. — говорит Алена, отчаянно цепляясь за шею Евгения Станиславовича. Они стоят так целую минуту, а потом Евгений Станиславович мягко толкает ее на кровать, укрывая пледом. Прижимает к себе, начав покрывать аккуратными, еле ощутимыми поцелуями все лицо Алёны. Его губы, такое ощущение, были везде: Алена успокаивалась, на душе стало тепло. Ее вообще никогда в жизни так много не целовали, и это оказалось приятнее, чем она думала. Евгений Станиславович целовал ее брови, кожу над губой, в родинку под глазом, пульсирующую венку на виске, на губах останавливался подольше. — Тебе, то есть Вам, нужно отдохнуть, понимаешь? Бля… — говорит он, прикрывая ладонью рот. — У меня вообще не получается к тебе на Вы обращаться, после всего… — Ну и не надо. Короче блять, я хочу трахаться. — резко говорит Алена, следом за каким-то уравновешенным, одухотворённым настроением, который, как бывает, приходит после истерики, на нее вновь нахлынивает возбуждение. Эхом в голове раздается их сегодняшний с Аней разговор, но сейчас ведь об этом можно говорить, учебный год почти закончен, ЕГЭ через две недели, Евгений Станиславович 1 июня уже не будет ее учителем. Евгений Станиславович, мягко говоря, охуевшим взглядом смотрит на нее, а Алена сразу же принимает ангельское выражение лица, вылупив на него свои огромные, бирюзовые глаза, и начав невинно хлопать длинными ресницами. — Это хорошо, конечно, но пока невыполнимо. — он очень мягко, будто бы платонически, обнимает ее за плечи. — И вообще, мы здесь, вроде как, варианты ЕГЭ решаем, нет? — Мне от этого ещё больше повеситься хочется. — Алена обхватывает своими ногами его бедра, кладет ладонь на его грудь, подвигаясь ближе. Евгений Станиславович тянется за поцелуем, получая его, довольно улыбается, его руки тянутся к шее Алёны, и дыхание у него становится каким-то другим, более прерывистым, томным. Как и взгляд, из обычного, спокойно-равнодушного он становится каким-то особенно пристальным, Алена внимательно наблюдает за тем, как темнеет его тускло-зеленая радужка. Его пальцы аккуратно оттягивают блондинистые, короткие волосы Алёны, и он зарывается всей пятерней ей в затылок, оставляя там всю ладонь. Другой рукой вновь задевает тот самый чокер, на худой, бледной шее, которая уже от возбуждения пошла красными пятнами, и оттягивает его, слыша, как Алена начинает задыхаться ему в рот. Евгений Станиславович вновь целует ее, и Алена дрожащими руками, в этот раз забирается чуть дальше — под футболку, водит руками по выпирающим лопаткам на спине, когда прямо возле своего уха слышит тихий стон Евгения Станиславовича — не выдерживает, царапает одну из лопаток, проводясь по ней слегка отросшими ногтями. Слыша его шипение, целует его в шею, оставляя несколько засосов, будто бы извиняясь. Ерзает на чем-то твердом, все ещё сидя, буквально оккупировав его бедра. Евгений Станиславович, уже явно не в состоянии держаться, резким движением приподнимает юбку в красно-черную клетку, и цепи от ее ремня слегка ударяют его по рукам. Он кладет разгоряченные ладони на Аленины пылающие бедра, обтянутые колготками в сетку, рукой слегка оттягивает гартер на левой ноге, и прижимает Алену к себе чуть ближе. Целует куда-то в ключицу, одной рукой водит по черному топу. Алена что-то ему шепчет, ее синевы в глазах практически не видно — теперь ее глаза по цвету напоминают океан перед штормом. Евгений Станиславович зажимает двумя пальцами вставший сосок, целует в щеку. — Пи-з-дец. — по слогам сбитым шепотом говорит Алена, слегка выгинаясь в спине. Демонстрирует полностью оголённые ребра, которые от худобы очень сильно выпирают. Евгений Станиславович рваным движением задирает и без того короткий топ, Алене начинает казаться, что она кончит прямо сейчас, но держится, отчаянно кусая себя за губы до такой степени, что серьга из нижней губы чуть со звонким бряканьем не вылетает на пол. Евгений Станиславович целует ее ребра, аккуратно, совсем нежно, будто бы контрастируя с напором прикосновений. Опускается чуть ниже, одной рукой зажимая кожу на бедре, вроде совсем легонько, но Алена понимает, что с утра наверняка увидит на этом месте синяк. Когда она ощущает его дыхание где-то на уровне замка своей юбки, ее голос становится особенно каким-то ослабленным, щеки краснеют: — П-пожалуйста. Евгений Станиславович оставляет поцелуй под ее ребрами, и, слегка усмехаясь, убирает свои руки отовсюду, возвращает топ в прошлое состояние, и мягко целует Алену в лоб: — Вам лучше? Алена затуманенным взглядом смотрит на него. Евгений Станиславович уже практически пришел в себя, а у Алены все ещё пылали ребра, тело будто чувствовало его прикосновения везде. И как же хотелось продолжить, как же сейчас ныл низ живота! — Было б ещё лучше, если бы это продолжилось. — буркает Алена, касаясь подушечками пальцев своей губы. Она только сейчас понимает, что ее рот растрескан настолько, что больно его открывать. Евгений Станиславович, игнорируя ее слова, обеспокоенно наклоняется перед ней, мягко приподнимая ее подбородок. — Тебе губы смазать надо. Все потресканные, потом вообще может кровь пойти. Сейчас приду. Евгений Станиславович исчезает из комнаты. — За аптечкой пошел, как обычно. — думает Алена, и переводит взгляд то на окно, то на свою бешено вздымадщуюся грудь, со все ещё набухшими сосками. Она чувствует, как на шее, после «игры» Евгения Станиславовича с ее ошейником-чокером появилась красная полоса. Алена слышит, как включается раковина в ванной, как бьёт поток воды по керамике. Евгений Станиславович появляется в комнате с маленькой баночкой вазелина, садится рядом с Аленой, слегка наклоняется, чтобы быть на одном ракурсе с ее губами. Зачерпывает тонким пальцем совсем немного прозрачного вазелина, и подносит палец к губам Алёны. Размазывает его сначала по верхней губе, потом по нижней. И Алёне в этот момент кажется, что ее сердце сегодня точно восстановится. Она даже не чувствовала той боли, когда Евгений Станиславович намазывал вазелин в открытые, мелкие ранки, из которых могла сочиться кровь: она ощущала его пальцы на своих губах и все. Закончив, Евгений Станиславович убирает вазелин обратно, и, возвращаясь к Алёне, говорит: — Я пойду суп приготовлю. Если хотите, могу ещё в магазин сходить, за вкусняшками, которые хотите… Евгений Станиславович завязывает полотенце у себя на талии, подходя к плите и включая ее. Алена сидит на высоком стуле. — Лучше мозги себе купите. — шепотом говорит Алена, не злобно, но в голове все ещё чувствуются нотки пережитого. Евгений Станиславович через плечо вопросительно смотрит на нее, начав чистить картошку. — Ну блять, у меня вообще так сердце остановится, блять, когда Вы, ну… Такой! — восклицает Алена, подходит к нему, берет со стола морковку, пытаясь также ловко почистить ее ножом, в итоге режется, кричит громкое «Блять», и спустя несколько минут Евгений Станиславович дует ей на палец, из которого течет струйка крови, и обворачивает его пластырем. — Осталось всего 2 недели. — говорит он, выкидывая упаковку от пластыря в урну. — Я не могу… Вот так вот, пока я всё ещё я числюсь учителем. — Я понимаю. — вновь буркает Алена, рассматривая свой палец, плотно укрытый пластырем. — Я не давлю на тебя… На Вас. Он, улыбаясь, закидывает все начищенные овощи в кастрюлю. Алена наблюдает за бегающим возле кастрюли Евгением Станиславовичем, и все ещё не понимает, как в одном человеке может умещаться такой контраст. Он ещё недавно её душил, целовал так, как последний раз, бедра поглаживая, а сейчас стоит возле плиты, как настоящая домохозяйка, хоть иди и маме хвастайся, какой у тебя… Блять, парень хозяйственный. А ещё Алена думает о том, как хорошо иметь близкую связь с биологом. Рядом с тобой буквально ходячая медицинская энциклопедия ходит, которая ещё и на практике хороша, не в такой, которая на диване была, хотя и в такой тоже хороша, а в плане палец обработать, подбородок… Вечер проходит относительно спокойно. Суп был готов уже спустя полтора часа, горячий, обалденно вкусный, был подан на стол. Алена, параллельно ужиная и решая варианты по ЕГЭ, постепенно отходила от шока, да и сердцебиение восстановилось, и думала она, в основном, только об экзаменах, делясь своими переживаниями с Евгением Станиславовичем, а он успокаивал, что у него особенно хорошо получалось. За окном вечерело. Солнце садилось, освещая своим тускло-медным оттенком крыши многочисленных Питерских многоэтажек, по улице веяло лёгким ветерком, которые еле заметно, практически невидимо обволокивал крону уже распустившихся деревьев. Уже возвращались с юга птицы, трава, все знакомые дорожки, зеленели, и местные дворики, находящаяся в совсем бедненьких районах приобретали более красивый вид. Уходила и зимняя депрессивная меланохоличность, на место ей постепенно приходил расцвет мая. Яркий, свободный — он будто бы внушал идею того, что все будет хорошо. И это стрекотание сверчков и каких-то насекомых, которое особенно сильно ощущалось вечером, в глубинах неухоженных трав, успокаивало. Люди шли с учебы, кто-то — с работы, вон, на 9-м этаже соседнего дома, который особенно выделялся среди ряда других своей обшарпанностью и неряшливостью, курил какой-то мужчина, а вон на роликах, по неровному тротуару, спотыкаясь, катались какие-то 7-классницы, падая, громко смеясь.

***

— Чо лыбитесь? Сергей Викторович, выплевывая клубничную жвачку в рядом стоящую с ним зелёную урну, встал в середину стадиона, полностью окружённый выпускниками 9-х и 11-х классов. Позади него стояли Этери Георгиевна, Александр Рафаилович, Александр Георгиевич и Евгений Станиславович. Последний еле держался на ногах, хотя, как говорил Алене, выспался. Роль играла и вновь резко поднявшаяся жара: даже вчера не было так жарко, сегодня действительно не было чем дышать. Утро понедельника началось со внезапной линейки для всех выпускников, которые решили провести не в актовом зале, а на стадионе, ибо в первом было ещё более душно. Погода, несмотря ни на что, все равно радовала Алену, эта атмосфера приближающегося лета ее немного подбадривала. Синее небо, на котором облаков — на пальцах одной руки пересчитать, летний ветер подхватывает в вальс падающие с березы аккуратные листья, кружа в нём, не опуская. В воздухе ощущается и запах рядом находящегося карьера, ясное солнце освещало здание старой школы, а на поле, находящемся рядом со стадионом, уже расцвели одуванчики. Находились в хаотичном порядке, но все красивые, пестрые: золотистые, издалека напоминающие какие-то пушинки. Возле выпускников уже прокружило несколько бабочек: Алена четко отметила пролетающего мимо Ани монарха, по ярко-оранжевым крыльям с черными точками. — Короч, — Викторович откашлялся. — Выпускники, вам же в школу потом ходить весь июнь… Вон Станиславыч увольняется. Он кидает короткий взгляд на Евгения Станиславовича, и тот пытается не улыбнуться, хотя у него получается плохо. Алена также бросает на него улыбчивый взгляд, биолог ловит его, но не отвечает. Боится, что увидят. Аня смотрит на них обоих с заигрывающей улыбкой. — Но тем не менее, несколько недель он все ещё в июне будет в нашей шаражке. — Школе. — поправляет его Этери Георгиевна, обмахивая вспотевшее лицо какой-то тетрадью. Этери выглядит, как обычно, забавно и особенно выделяющейся из толпы: на ней леопардовая облегающая футболка, под которой просвечивается черный топ, рваные скинни-джинсы с подворотами и золотистые сандалии. — Этерь Георгиевна, ну чо вы, а! — обиженно отвечает Дудаков, и продолжает: — Короч, так как мы наш школьный театр «Хрустальный» проеба… Он косится на Этери Георгиевну, которая начала держать конспект на расстоянии от своего лица, будто желая кому-то им врезать. Она смотрит на Сергея Викторовича укоризненно, ее и без того тонкие брови сейчас будто бы превратились в ниточки. — Они отказались им заниматься, нам нужно пофиксить очень много сценариев, и этот театр восстановить. Поэтому пока вы здесь, школьнички, будете возиться с документами, прошу вас и этим тоже позаниматься. Александр Григорьевич, Вы не знаете, где эти сценарии брать-то? Сергей Викторович обращается к Горшкову, тот каким-то отупевшим взглядом сначала смотрит в дерево, потом, будто бы по щелчку, отрывается от него, произнося простое, обычное: — Я ничего не знаю и не знал. Этери Георгиевна цокает языком, Евгений Станиславович молча наблюдает за этим всем, потом, под шумок достает из кармана брюк телефон, зависнув в нем, а толпа выпускников переговаривается. — Ты будешь этим заниматься? — спрашивает Алена у Ани, собирая свои волосы в высокий хвост. — Я не против. Все равно я поступать не буду. — Подожди, чё? — удивляется Алена, а ее глаза увеличиваются в размере в раза три. — Аня, ты чё, у тебя ж медаль золотая… А батя твой, Стас, он как? Он же так переживал, даже я помню! — Он поддержал. — Аня открывает бутылку воды, которую высовывает из своего шоппера. — Я не хочу, Ален. Я этим уже полгода живу. — В шарагу хочешь что-ли? — Нет. Вообще, — Аня как-то странно улыбается, но ее глаза выглядят счастливо: — Я бы пока хотела держать это в секрете. — Даже от меня? Ань, бля… — Пока только папа и знает. Ален, ну потерпи. Алена кивает, что-то бормоча, и на какой-то момент ей кажется, будто она ощущает на себе чей-то долгий, пристальный взгляд. Потом это неприятное чувство ее опускает, она ссылается на усталость из-за учебы, но вскоре резко поднимает взгляд. Рядом с ней, на расстоянии полтора метра, стоит Артур, и, увидев, что Алена смотрит на него, резко опускает взгляд. Алена, качая головой, уходит. Понедельник выдаётся очень расслабленным: две физкультуры последними уроками, которые Сергей Викторович велел просто прогулять. Сказал, чо вас, бедных выпускников исхудалых, ещё скачать, идите погуляйте, но домой только по окончанию учебного дня, и так конец года. — Я к Станиславовичу. — говорит Алена Ане, которая сидит, о чем-то увлеченно болтая с Димой и Сашей. Алена бродит по освещённым лучами солнца улочкам, обойдя всю школу. Евгения Станиславовича нигде не было. Она спросила у него в телеграмме, где он, он пока не прочитал, и за это время Алена решила пройтись к тому самому, особенному месту, качелям. Ершистая трава щекотала оголённые щиколотки Алёны, пока она бодрой походкой шагала по асфальту. Серые дороги, на которых неопрятно торчали маленькие камни, отсвечивали оранжевым цветом, вокруг столь знакомого района наконец-таки обросли травой уже такие родные и близкие к сердцу холмы. Местность, похожая на парк, теперь и вовсе не была похожа на ту версию себя, зимнюю: снег сошел полностью, теперь она была заполнена людьми, в это место будто бы возродилась жизнь, сопровождающая гулом студентов и школьников. Алена, подходя к заветному месту, отмечает про себя те вещи во внешнем виде района, которые не замечала во время зимы: вон огромный зелёный жестяной забор, чьей верх красиво разукрасило солнце, рядом с ним — массивные деревья, дальше — многоэтажки, за небольшим лесом — целая улица с приземистыми коттеджами, и вот, знакомое обрамление из крон деревьев. Алена заглядывает за них, видит те самые, деревянные качели. На них сидит Евгений Станиславович. — Ебануться, а я тебя… Вас по всей школе ищу! — восклицает Алена, нарушая тишину столь гармоничного места. — Могли бы хоть телеграмм открыть. — Здесь интернет не ловит. — он пожимает плечами, что-то старательно отмечая в листах, которые расположились у него на коленях. — А вообще извините, я спал. — На качелях? — Алена удивлённо поднимает бровь, садится рядом. Слегка раскачивается на качелях, смотрит в небо. — Угу. — Устали… — Алена подвигается ближе, мягко целует в родинку под глазом. — Да… Это пиздец, меня так утомила эта линейка. Жара ещё эта, ну ладно, не суть. Я короче сейчас смотрю эти сценарии, про которые Викторович говорил. — Евгений Станиславович показывает Алёне листы, с которыми сидит, Алена начинает перебирать их, пока тот договаривает: — У них, оказывается, Хрустальный этот постановки ставил нормальные такие, для школы. Вон здесь у кого-то даже спектакль по Дон-Кихоту был, Ромео и Джульетта… Ну, это базовое. А ещё брали даже Парфюмера и Фриду. — Нихуя. Но его, вроде как, Тутка возглавляла, да? — Ага. Потом девочки и мальчики играющие в этих постановках просто вырастали, выпускались, и потом Этери, как я понимаю, решила это дело закрыть… — Дудыч же говорил, что проебали. — Проебали в том плане, что Этери, насколько я знаю, давала многим роли, которые им не нравились, отсюда были и конфликты. Вообще шумное место было, для школьного учреждения — тем более. — Евгений Станиславович задумчиво смотрит в небо. — Кстати, так чё с этими то сценариями делать? Я так и не поняла нихуя, ещё Горшков этот, долбоеб старый, так и не сказал опять ничего… — А, так вот про это. — Евгений Станиславович вновь берется за бумажки. — Хотят опять набор детей устроить, но вот теперь Этери хочет подходить более с умом, каждому — свое. Вон например, на одну из ролей будут брать девочку, Аделию, она тараторит сильно, и в сценарии ей нужно речь укоротить так, чтобы и смысл сохранился, но и чтобы и Аделии было комфортно. На синонимы, например. И тут целая характеристика детей, что как им надо, и под них сценарии подогнать. — Но тут работать неудобно… — Согласен. — Евгений Станиславович! — Алена легонько бьёт его по плечу. — А пойдемте на речку, а. Которая за школой. — Ален, я не знаю… — Как не знаете? Там охуенно просто! А сейчас сезон в самом разгаре, и людей будет не много, ибо вода холодная. Но там ведь круто, реально… — Алена говорила все это с горящими глазами, и Евгений Станиславович, не в силах выдержать такой натиск, с нежной улыбкой прогибается под ее желание: — Ладно, хорошо. Но транспорт до нее не ходит, пешком придется. Через леса… Они идут по тропинке, которая, по внешнему виду, вела прямо в ясное небо. Шла извилисто, обволакивая каждый холм, с низу до верха: по бокам от нее зеленая трава уже была усыпана всевозможными лесными цветами, а в левой стороне и вовсе находилось около километра зелени. Людей здесь практически не было, изредка встречались какие-то туристы, которых было легко отличить по огромным рюкзкам на спине. Заросшие кусты казались ну очень высокими, через них было особенно тяжело пробираться. Вокруг них забором стояло «стадо» одуванчиков, Алена срывает один, сдувает с него пестики, которые моментально подхватывает ветер, и они спустя долю секунды оказываются в волосах Евгения Станиславовича. — Ой, у Вас тут… — он, с улыбкой вздыхая, останавливается, поворачивается к Алёне спиной, ждёт, пока она вытащит из его волос все пушинки. Алена справляется быстро, потом дует ему в затылок, убирая последние, и мягко целует Евгения Станиславовича в макушку. Они, наконец-таки, спустя час, выходят к реке. Бурлящая, синеватая вода, которая, будто покрытая инеем, струилась в одну непрерывистую, длинную, широкую линию, а края ее обрамлял песочный берег. Было чувство, будто у нее и вовсе нет границ, она все шла и шла куда-то в гору, вдали, там, откуда шло солнце, казалась и вовсе кристально-голубой. Ветви старой ивы склонялись над рекой, обмакивая свою листву в ней, несколько рядом стоящих дубов походили на некую арку, а лес впереди придавал этому месту какой-то загадочности, которая уж очень была близка к людям. Это, такое ощущение, как будто был Питер, которого никто не знал. Тихий, умиротворённый, это место определенно не было похоже на какие-либо другие. Алена уселась на берег, под ее ногами откатилось несколько камушков. Провернувшись по шершавой поверхности, они с глухим звоном откатились в реку. Евгений Станиславович сел рядом, обхватил руками колени, долгим, пристальным взглядом посмотрел в небо, разложив возле себя сценарии театра «Хрустальный». Запели птицы, поднялся небольшой ветер, высокая травинка начала щекотать оголенную икру Алёны, а золотистые, прямые волосы на ветру растрепались, также и приоткрылся ворот черной рубашки, ещё больше оголяя ключицы. Зазвенели на ветру ее цепи, обрамляющие шею, и дышать стало как-то свободнее. — Хорошо здесь очень. — говорит Евгений Станиславович, и Алена кладет свою голову ему на плечо. И в этот момент, момент некого осознания, хотелось просто одного: чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы все было хорошо. Чтобы все это не осталось просто воспоминаниями… Чтобы Алена, спустя года, все ещё видела его глаза перед собой. В небо устремился журавль. Алена провела его взглядом, впредь до того момента, пока яркое оперенье не скрылось где-то там, за облаками. Алена целует Евгения Станиславовича в родинку на щеке, закрывая глаза, вновь опускает свою голову ему на плечо. — Я больше всего на свете боюсь, — признается она, и ее голос звучит крайне беззащитно, тихо: — Что вот это все останется просто воспоминаниями… Евгений Станиславович крепко прижимает Алену к себе, будто бы чувствуя ее настроение, река начинает бурлить чуть громче, а ветер хлестает по щекам. Нежно, не сильно, но вполне ощутимо. — Не станет, слышите? Я не переживу, если вообще что-то случится, что-то оборвется… — отвечает Евгений Станиславович, целуя Алену в губы, придерживая ее тонкий, худощавый подбородок рукой. Он впервые говорит несвязно, но это волнение в слегка подрагивающем голосе звучит настолько искренне. — Все будет хорошо у нас, все будет хорошо… У нас. Алена цепляется за его плечи, целует куда-то в шею. Волосы Станиславовича будто бы за время посиделок здесь пропахли ароматом реки и леса, она глубоко вдыхает это: она не хочет забывать, ей хочется запечатлить в своей памяти абсолютно все, что связано с этим человеком, каждый момент, каждую секунду. Слышится гул. Люди, пришедшие на реку, решили устроить здесь какой-то свой концерт, иначе по-другому объяснить творящееся объяснить было нельзя. Заиграла гитара, атмосфера чуть оживилась. — Ого, они до сих пор здесь устраивают что-то. — Евгений Станиславович улыбается, Алена смотрит на бурлящую реку, но прислушивается. Певчий, женский голос разливается по всей окрестности, обхватывая и лесную часть, и саму реку: Алена слышит каждое слово. Я уплываю, и время Несет меня с края на край, С берега к берегу, с отмели к отмели Друг мой прощай. Знаю, когда-нибудь С дальнего берега Давнего прошлого, Ветер весенний ночной Принесет тебе вздох от меня. Ты погляди, ты погляди, ты погляди И не осталось ли что-нибудь после меня Алена мысленно подпевает, и какое-то странное, но безусловно теплое чувство разливается по ее телу. Она держит Евгения Станиславовича за руку, не сводя глаз с реки. Вспыхнет ли, примет ли Облик безвестного Образа будто случайного, Примет ли облик безвестного образа Будто случайного. Это не сон, это не сон, Это вся правда моя, это истина. Смерть побеждающий вечный закон, Это любовь моя это любовь моя… Вечером того дня шёл дождь.