Я пишу тебе письмо

В этот момент Алёне казалось, что ясное небо, которое аккуратным ободком словно обрамляло весь участок, теперь и не такое ясное. И что чувство полного счастья, невесомости и свободы просто уходит, а на место него приходит другое: ощущение прошлого, которое стягивает твою шею до такой степени, что дышать не можешь. И тревожность такая, что руки дрожат, хочется все бросить и убежать. Хотя Алену и не пугали тогда слова Артура, они же по сути ни во что не вылились, да и забыла она его… Вообще, все негативные жизненные моменты с приходом именно Жени словно испарились. А сейчас ее будто снова туда толкнули. Артур ещё более загорелый, стоит, смотрит. Будто и не было всего того. И летом его глаза словно светились еще ярче, и уголки губ расплывались в улыбке еще более натянуто. — Ты чего? Алена отходит, убирает бутылку за спину, незаметно, но этого маленького шага хватает, чтобы Артур рассмеялся, а ей ещё больше захотелось убежать — к Жене, в какое-нибудь уютное место, и сидеть там, не выходя в этот поганый социум. — Я? Ничего. — Алена огрызается. Артур ловким прыжком касается ветвей рядом стоящей яблони, после чего откусывает сочный кусок от красного яблока, приговаривая: — А что ты тут делаешь вообще? И, вот насчёт всего, вообще всего… Он не успевает договорить: — Приехала тут, к родственникам, и вот не надо сейчас про что-либо говорить, я все забыла, простила, пока! Алена быстрой походкой разворачивается в сторону их домика с Женей, и только звонкий, насмехающийся голос Артура ее останавливает: — Станиславыч это твой родственник оказывается? Ладони Аленки пронзает холод, она вновь подходит к Артуру, тяжело дыша, да и от страха, и от неприятного, тягоносного чувства на душе не хочется разбираться, но вот сейчас она скажет, сколько можно молчать! — Слушай, блять, вообще-то это мое личное дело, и тебя это волновать не должно! Разошлись и все. — Да я все знаю. — Артур выглядит непоколебимо спокойным. — Я ж здесь живу, здесь наш участок… И насчёт того, что это твое дело. Ты права. Мне все равно, я просто не понимаю, зачем мне врать. — Если ты не помнишь, мы хуево расстались и ты мне угрожал ещё потом. Алена смотрит в небо. Почему-то очень тяжело смотреть ему в глаза. — Я вот к этому и клоню… Прости. Артур говорит искренне, Алена это чувствует. Но все равно прошлый осадок и чувство, что сейчас снова может быть подстава свободно мыслить не даёт: но может, если она ответит сейчас уклончиво-положительно, весь этот диалог закончится? — Прощаю… Просто неожиданно все это. — Я хотел тебе написать, там уже подписался обратно, потом понял, что не вариант все это, лучше лично поговорить — и тут на те случай! Знак, не иначе. Но я очень плохо, хуево, твоим языком выражаясь, поступил тогда. Мне очень стыдно. Обещаю, такого больше не повторится. Алена переводит украдчивый взгляд с неба на морщинку на лбу Артура, шепотом произносит: — Я ж говорю, прощаю. — И вы сейчас с ним вместе живёте? Алена бросает на него испепеляющий взгляд. — …Понял, не вариант так говорить. — Ну сейчас да, я живу в его доме. — признается Алена, с надеждой, что такой знак «доверия» успокоит Артура, и они наконец-таки разойдутся. — Ну Станиславыч, — они проходят по истоптанной тропинке вместе, на расстоянии друг от друга, и пятью шагами, не больше. — себе школьницу отхватил, и теперь счастлив. — Истории любви бывают разные. — подмечает Алена, удивляясь: откуда в ней это все? Ее вообще когда-либо в жизни интересовала эта тема, человеческой привязанности? Ей даже разбираться в этом не хотелось. Творческая по натуре Аленка в делах любовных всегда полагалась на рациональное умение мыслить и научные факты. До сентября. До сентября этого года. — Вот как ты заговорила с ним. — Артур поглядывает на Алену, она отвечает моментально: — Я всегда такой точки зрения придерживалась! И вообще, слушай… — В том то и дело, что не всегда придерживалась. Любовь затмевает разум, не так ли? Но не мне тебя судить. — Ничего не затмевает. И не суди. — Алёне не по себе, но она все равно добавляет: — И несудимым будешь! — …А ещё ты не видишь очевидных признаков неискренности под этой розовой пеленой, и даже на прошлое человека, которого любишь, забиваешь… Алена демонстративно закрывает уши, но каждое произнесённое Артуром слово все равно бьёт по ним. — Все, заткнись! Если продолжишь такое нести… Всякое. — она заикается, брови ползут вниз. — Я вообще подумаю о том, нужно ли тебя прощать! — Понял. — Артур пожимает плечами, а Алена убегает, и золотистая, непослушная коротковолосая шевелюра стремительно исчезает под ветвями густой ивы, а вскоре и вовсе скрывается там, за горизонтом. Алена подбегает к дому запыхавшаяся, на адреналине. Только сейчас, сгорбившись едва ли не пополам, в голову приходит вопрос «а зачем я бежала то так». — Как будто хотелось убежать от этого всего, как от ночного кошмара. — думает Алена, разгибается в спине, быстрым, избирательным взглядом проводится по всему участку. Рассматривает зелень, ершоватую дорожку, усеянную камнями и ведущую в лесную местность, разбросанные предметы для жарки шашлыка, заостряет свое внимание на деревянной скамейке, поднимает взгляд чуть выше — лежит. Женя со сосредоточенным лицом что-то черкает в тетради, на спутанные, лохматые волосы словно невзначай упал маленький, кленовый лист — Женя щурится, смешно морщит нос и зажмуривает глаза, от попадающих в них лучей солнца. Слыша приближающиеся шаги, поднимает взгляд: — Чего ты запыхалась то так… Алена плюхается рядом, одна босоножка летит куда-то в сторону, и ее оголенная стопа ощущает на себе щекотливые движения растущей вдоль скамейки травы. Алена не будет врать. И все равно уже на то, что раньше лгала всем подряд, Женя — это другое. — У тебя там Данилеян в соседах блять. Она ощущает то, как Женя напрягается, также чувствует, как он не хочет этого показывать. Вена на его оголенном из-за задравшегося края футболки начинает пульсировать, но спустя несколько секунд он делает еле заметный вдох, и вновь на его лице появляется равнодушная гримаса. — Бывает. — Это вся реакция? — Алена удивлённо поднимает бровь, усмехнувшись. — Ну, Ален, ведь реально, мир очень тесен… Порой приходится со всякими… — Женя делает паузу. — людьми уживаться. Алена понимает, что дальше не пойдет: мало ли, разозлится или что-то такое. «Все нормально» в переводе с Жениного это «ничего ненормально, но я об этом не скажу и вовсе, или скажу, но потом». — Ну и жара. — Женя прикрывает ладонью глаза, встаёт, берет Алену за руку, она моментально счастливо улыбается: — Пошли вон туда, под берёзу, там хотя бы тенек есть! Алена садится под берёзу с огромной, раскидистой листвой, которая закрывала собой пол пространства вокруг себя: здесь совсем не ощущались эти двадцать семь градусов, и тень, оставленная от ветвей дерева, была холодной, что сидеть на ней было приятно. Алена проводит долгим взглядом летящую мимо нее стрекозу — она держит курс прямо, к ближайшему каналу. Женя ложится рядом, откидывая голову Алёне на колени. Мягкие, непослушные волосы ласкают Аленины оголенные бедра, она играется с каждой прядью, перебирает их, задумчиво разглаживает ямочку на подбородке, когда поднимает глаза — ощущает на своем лице дуновение лёгкого ветра. — Работу надо найти. — пока он говорит, Алена любуется. — Хочу всё-таки по специальности работать… — Снова учителем? — Алена нажимает на ямочку на подбородке, Женя шипит, она звонко смеётся: — И опять кто-нибудь как я, блять… — А мне больше никто и не нужен. — Женя вбрасывает вот «такое», что заставляет Аленино сердце биться чаще, и снова переключается на привычную монотонность: — И жить ещё на что-то надо, а идти в лаборатории работать, в другие города… — Никаких других городов, ты чё! — Алена испуганно хватает его за руку, Женя ласково смеётся: — Да я просто пример сказал… — Так ты чё типа пойдешь снова учителем? — Алёна зарывается кончиками пальцев в затылок. — А в какую школу, шарагу? — Подальше. Может, на окраине. — А как же «педагогика это не мое» и прочее? — Алена недоумевает. — Я посмотрел вакансии на фармацевтов… Без комментариев. А с педагогикой, мне кажется, погорячился, но и повод был, согласись же. — Ты у этого повода сейчас на коленях лежишь, блять. — Алёна улыбается, наклоняется, целует лоб персикого цвета, поглаживая подушечками пальцев выпирающую вену на нем: — А вот что мне делать, ебать, блять, я вообще нахуй не знаю, чё в этой взрослой жизни делать то, я блять вареники с ягодами пожарила один раз, и так пол помыла, что он вздулся нахуй! — Ален, это нормально. — Женино «Ален» всегда звучит настолько нежно и ласково, что Алена, которая раньше никогда не предавала своему имени особого значения, в такие моменты начинала его даже любить. — Ну не у всех же сразу получается, а я помогать тебе буду. Вон, у тебя первый курс, нужно купить многое, вместе поедем, бытовым вопросам тоже научу, я в технике не очень, но гвоздь забить могу, перестановки — тоже… А с документами возня, так из этого половина моей профессии состояла, тоже со всем помогу. Алена вновь наклоняется, целует в мягкие, приоткрытые губы, их носы соприкасаются, она немного задерживается на верхней губе, и когда наконец-таки отрывается, говорит: — Спасибо. Перед глазами Алёны пролетает около пяти бабочек, и она, проводя их долгим-долгим взглядом, впредь до того, пока красно-оранжевые крылья не скрываются за зелёным, освещённом холмом, там, вдалеке. — Жень. — А? — А у тебя здесь есть… Ну… Места красивые, любимые? Просто у меня никогда в жизни не было дома за городом, вся хуйня, понимаешь, даже не понимала этого. — Алена задумчиво потирает висок. — А сейчас смотрю, красота пиздец, но ведь за пределами тоже что-то есть, да? — Конечно. — Женя приподнимается, едва не ударяясь с Аленой лбами, в глазах — вновь эти яркие сверчки посреди ночи. Он встаёт со скамейки, Алена — следом за ним. — Вообще много всего, но сейчас покажу свое любимое, пошли, а? Тут не так уж далеко, придется только через небольшой лес пройти, но это того стоит, поверь. Алёна сразу же начинает кивать, Женя, не медля, хватает ее за руку, и летящей походкой они бегут на встречу чему-то неизведанному для Алены, но одновременно и к чему-то такому, что хочется увидеть. Сердце стучит где-то в пятках, радостное предвкушение смешивается с ощущением полноценного летнего счастья в воздухе. Высоко в небе видны силуэты птиц, ветер становится более явным — листва от зелёных деревьев кружится в вальсе, а потом плавно приземляется на луг, усеянный цветами. Спустя несколько минут они выходят к потрясающему месту, Алёне кажется, что такой природной красоты — чистой, по своему родной она и вовсе никогда не видела. Два зелёных параллельных берега, которых отделяла друг от друга широкая река, ее течение казалось бесконечным. Лучи яркого солнца играли на ней, придавали ей больше бликов, вода казалось по настоящему живой, вон подует на нее ветер — совсем немного, ласково, и она словно забурлит даже, будто действительно живая. На левом берегу в гордом одиночестве паслась белоснежная лошадь, а верхушки многочисленных, распустившихся деревьев казалось ещё чуть-чуть — и вовсе до неба достанут, до пушистых, как вата, облаков, раскиданных по ясно-синему небу. Впереди стоял мост. Высокий, старый, явно много повидавший за свою жизнь — он вел в место, которое ярко выделяли крыши небольших домиков. — А здесь мне мама праздник на День Рождения устроила, на 8-й, как сейчас помню! — Женя тычет пальцем в большое поле, рядом с которым было много раскидистых деревьев, от такого огромного выхода к кислороду даже кружилась голова. — Устроили здесь, все было… Даже всех моих одноклассников позвали. Алена молчит, на минуту останавливаясь, опускает взгляд. — Ну и почему у меня такого детства не было, блять… — ругается Алена, потом продолжает, с более тихой интонацией, для Жени открываться было не тяжело, тяжелее было открываться для себя. — Все с малолетства ещё пошло, вообще, вся история моя ебанутая. Родители вечно срались, всем на меня похуй. Женя сжимает бледную ладонь в своей чуть крепче. А он ведь знает, что надо ответить, но сейчас просто чувствует — слова не нужны, эта речь риторическая. Нужно просто быть рядом. — …И я часто думаю, а если бы тогда, все сложилось иначе, семья благополучнее и все такое, вдруг сейчас бы все лучше было, со мной? Женя медлит, прежде чем ответить. — И мы бы, возможно, тогда бы не встретились. Никогда же не узнаешь. — Женя прерывается, но ладонь не выпускает. — Пошли туда. Указывает свободной рукой под мост. — Под мост? — Алена выгибает одну бровь. Женя улыбается как улыбается. — И совсем ведь ещё юноша, — думает Алёнка, пока они пробираются под то самое место. — А мне из-за этого образа учителя, границы, казалось, что там камень непоколебимый… Такое чувство, будто за этими рамками я забыла, что он тоже человек. — Так, а здесь давай помогу. — Женя поглядывает то на Алёну, то на место под мостом, которое пока плохо видно — Алена видит только многочисленные, уже нерабочие провода. — Тут высоко очень… Он подхватывает ее на руки, после чего получает смачный подзатыльник, и в придачу: — Женя, отпусти меня блять! Ебанулся в край, что-ли? Блять, пиздец! Он тихо смеётся, усаживает Алену на каменного «быка», то бишь опору моста, и потом садится рядом, подгибая под себя колени. — Еба-а-ать… — с такой высоты наблюдать за всем этом видом кажется ещё более невероятным. — Красотища невъебенная! — Ага. И просторно так. — Женя довольно улыбается, то, что Алёне понравилось показанное им место его заметно радует: — И вернёмся к чему говорили. Если ты не против, конечно. — Я только хотела предложить. — Жестокое детство даёт осознанную юность. — Женя говорит резко, будто бы «прятал» эту фразу до определенного момента. — Мне так Татьяна Николаевна говорила. Хотя у меня и детство было хорошим, но она всегда, цитирую: «Все равно этот закон жизни надо знать!» Алена задумывается, подсаживается ближе. — Может быть. А ты в судьбу веришь? — Нет, ну это уже глупость. — Женя словно набирает воздух для длительной баталии, а Алена, тем временем, очень жалеет, что не взяла с собой сигарет. — Каждый строит свою жизнь как хочет, и все в любой момент можно изменить… — Биолог момэнт. — Алена его прерывает, Женя ласково убирает выбившуюся золотистую прядь ей за ухо. — Ну это ж охуенно, вообще, вот это все романтизировать, что все неслучайно, что путь у нас у каждого уже где-то там, сверху прописан… — А ещё так свихнуться можно. — Женя криво усмехается. — Вот чтоб каждый человек так думал, что от него ничего не зависит, что все сверху. — Ой, иди ты! — Алена, смеясь, толкает его, он отбивается, также заливаясь бархатным смехом в ответ. — Ну, все, все! — Женя сдается спустя несколько секунд, после того как Алена начинает его щекотать, он щурится, зажимается в разные стороны, задыхаясь от смеха: — Я потом это, может, подумаю, над концептом судьбы… Они оба отдышиваются, и когда ощущение нехватки воздуха проходит, долго смотрят друг другу в глаза, не отводя взгляд и вовсе. — Хорошее место, все-таки. — подытоживает Женя, он резко смущается, Алена, видя это, вновь хочет «подразнить», быстро целует в щеку, неуловимо, а потом ерошит непослушные волосы на голове. — Женя, у меня есть ебанутая идея… — Алёна начинает вкрадчиво, пока тот старательно пытается скрыть румянец, появившийся на скулах. — Смотри, по этому мосту много людей ходит вообще? А сидят здесь, на этих местах, много? Или сидели? — Нет. О нем вообще мало кто знает, ибо здесь людей совсем мало живёт. В мою юность по нему ещё люди ходили, так, раз в день, но сейчас вообще никого, так как дворика с коттеджами там больше нет. А про сидение… Я вообще не видел, чтобы здесь сидел кто-то, кроме меня. Хоть что-нибудь бы после людей осталось, надписи какие-нибудь, или, как по привычке: кожура от семечек, так даже этого нету. — Бля, а давай сделаем типа наш уголок здесь? — Наш? — Женя переспрашивает, Алена смущается, совсем немного, но спустя секунду наслаждается тем, как ласково и по-своему звучит это: — Наш. Вот я натаскаю например какие-нибудь хуйнюшки, что о тебе напоминают и просто что-то красивое, а ты тоже… Вот на бетоне можно написать ещё что-то, или нарисовать, чтоб прям пиздато смотрелось! И сидеть здесь холодно, у меня ещё срака замёрзла, как пиздец, можно какой-нибудь красивый плед принести, и книги. Женя слушает быструю речь Алёны внимательно, не перебивая, и иногда настолько вкрадчиво всматривается в худощавое, бледное лицо с острым подбородком, что так и кажется, что любуется. Именно этой яркой жизнью и светлой юностью, что из Алёны просто шла потоком. — Блин, а здорово. — Женя согласно кивает, Алена радостно хлопает в ладоши, целует его в щеку. — У меня правда проблемы со всем этим, восприятием эстетичного, я таким даже не занимался никогда. Обустройством чего-либо. — Боже блять, какого обустраивания! — Алена смеется, и ее звонкий голос будто бы ударяется о еле видный рельеф реки. — Просто хлама натаскаем нужного. И ещё прикинь, придти сюда, спустя время… И поностальгировать вдвоем, типа как молоды мы были и вся хуйня. — Вдвоем. — Женя прижимает ее к себе чуть сильнее, зарывается носом в лохматую макушку. Они сидят так несколько секунд, совсем немного, но вот это ощущение, от которого начинает подрагивать все: ощущение того, что даже молчать вдвоем вот так комфортно. Оно делает таким счастливым, вселяет такую дикую надежду, что даже идти больше никуда не хочется. Пускай все это застопорится, пускай время отменит свое течение, чтобы этот момент длился как можно больше. — Сюда лепи! — Алёна смеётся, видя, как Женя неумело, но очень старательно пытается прикрепить фотокарточку на которой изображен вид дачи к бетону с помощью скотча. — Дай помогу. Она с гордым видом отбирает у Жени скотч, отрывает его зубами, и, преисполнившись чувством собственной важности, приклеивает уголки фотокарточки. Он смотрит на нее с явно выраженным сарказмом, губами шепчет тихое «спасибо». Алена осматривает получившееся нечто. Бетон, сулящий «поддержкой» моста и крышей для людей, сидящих в этом месте — весь увешан памятными вещами. Вон Алена увесила так называемую «арку» совсем старой, но красивой гирляндой с зелёными листочками, не электрической. Фотографии со времен школы, вырезки цитат тогда ещё Евгения Станиславовича из школьной газеты, которые показались ей кринжовыми, но «в них что-то было», несколько ее рисунков Жени, нарисованных на коленке, на тонкой бумаге, но красивых, похожих. Женя вешает фотографию Шурика, синим маркером пишет на бетоне «В небе над нами горит звезда, Некому кроме нее нам помочь» — это цитата из песни КИНО, которую так часто повторяла Алена, и в скором времени эта строчка стала ассоциироваться только с ней. Закрепляет скотчем также и криво вырезанную, но ярко разрисованную Валентинку от Алёны, подаренную ей ему на 14 февраля. Вернее, изначально она была от анонимного отправителя, но на ее обратной стороне четко виднелась подпись Марковича с рядом стоящей двойкой за конспект, а с такими оценками у него из всей параллели ходила только одна ученица. Алена стелит розовый плед под них, приносит несколько книг и ставит их между неработающими проводами: те, которые она читала во время этого учебного года. — Ещё сюда бы чего. — Женя тычет ладонью в центр стены, который так и остался пустым. — Бля… Может… — Алена думает. — О, а давай как эти, у Тутки, Загитова и Медведева, А+Ж? — Они не очень хорошо закончили. — сухо и грустно замечает Женя, моментально поникнув. — Ну и что! А мы — хорошо. — Алена быстро пишет фиолетовым маркером кривые «А + Ж», и, размышляя буквально несколько секунд, обводит это все в сердечко. Женя усмехается, кивает, и достает одну из книг. — Давай ещё здесь посидим, здесь так хорошо. — Женя открывает книгу, ложится на плед, Алена ложится рядом, кусая его за плечо. Он шипит, даёт ей щелбан по лбу — после чего сразу же получает лёгкий подзатыльник и агрессивный, с нотками несерьёзной злости поцелуй в губы. В тот день солнце светило особенно ярко. Май 2001 года. — Нет! — Женя испуганно отодвигается на шаг, и Алина моментально начинает винить себя: если Женю реально что-то вывело из себя, значит, действительно задело. И зачем она только пристала к ней, с вопросом таким? К серьезному человеку, у нее мысли все только про магистратуру. А сейчас ещё обидится и разговаривать перестанет, а потом Алина и по своей вине и дружбу потеряет, и все… — Это ненормально, Алин, я ведь не из таких, ты чего, я просто, просто… Каждое слово Жени словно нож вонзается в сердце Алины, и она уже тысячный раз жалеет, что вообще подняла эту тему. Слишком больно. — Я сконцентрирована только на образовании сейчас, поэтому ничего даже такого не хочется. — отрезает Женя, и ее оттенок кожи наконец-таки приходит в нормальный цвет. — Вообще. — Ясно. — отвечает Алина. И как же радуется ее сердце, когда дверь открывается, и Женю зовёт к себе Этери Георгиевна — нужно все переосмыслить. Нужно унять эту боль. Ненормально, я не из таких… Получается, Алина для Жени — настоящий человеческий порок? Она неправильная, не такая? И если бы Женя знала, она бы просто прекратила с ней общаться? В такой момент уже и небо не казалось таким ясным, и конец учебного года не таким уж радостным и атмосферным. В одну секунду все изменилось, словно на нынешний и такой любимый Алиной мир натянули серый купол — купол безысходности и боли, которого откинуть просто не хватает сил. — Мне кажется, мне не идёт синий. Женя красуется перед зеркалом, уже в тысячный раз заправляя выбившуюся прядь волос за ухо, дрожащей рукой скрепляя ее невидимкой. При ярко белом освещении ее синеватые, сияющие тени на веках кажутся ещё ярче, выглядит она невероятно красиво, стоит признать. Даже когда горбится от неуверенности и мельтешит ногами, даже когда сейчас так явно не уверена… Алина смотрит на нее, опустив вниз голову. — Тебе все идёт. — мямлит она еле живым голосом. Они продолжили общаться, как обычно. Даже после такого разговора, Алина просто дала себе слово больше к этой теме не возвращаться. Ибо она не сможет без Жени, пускай даже она и считает её «неправильной», пускай даже если и каждое ее появление приносит Алине боль… Лучше так, чем в одиночку, с дырой в сердце. Надоело все преодолевать, пускай в своей и без того нелегкой жизни останется хоть что-то похожее на лодку мёда. — Чего ты усталая такая? — спрашивает Женя, про себя клянясь, что последний раз оборачивается вокруг зеркала, чтобы посмотреть, как на спине выглядит синяя корсетная затяжка. — От Адьяна отбивалась. — Алина встаёт с маленького стульчика. — Опять, «пойдем, Алиненок, потанцуем». Ещё Алиненок этот… Мерзко. Женя поджимает губы, Алина видит, как напрягаются ее руки, но она как будто видит наблюдение Алины боковым зрением — по крайней мере, Загитовой так кажется, и спустя несколько секунд вновь расслабляется. В актовом зале гремит что-то похожее на «Медведева». — Уже зовут? — спрашивает Женя, лихорадочно отряхивая платье. — Угу. — Алина вновь опускает голову. — Удачи. Женя бросает короткую улыбку, и нелепо придерживая длинный подол платья, максимально стараясь не упасть лицом в деревянный пол на этих жутко неудобных шпильках бежит за аттестатом. Возвращается, сияя. Демонстрирует его Алине, озвучивая абсолютно все свои мысли: — Аттестат. Красный! Наработала все-таки, потом в университет, потом в магистратуру, Алина, Алина, у меня ж получится? Она выглядит как ребенок, которому наконец-таки отдали любимую игрушку. Усталая Алина не может ответить ничего больше чем: — Конечно. Женя шумно сглатывает, осекается: началась вечеринка. — На вечеринку пойдешь? — спрашивает Алина, рассматривая носки своей обуви. Женька морщится: — Да не-е-е. Они там все напьются и приставать начнут, нафиг надо. — А как же «провести последний школьный день на всю катушку»? — Алина с озорной улыбкой склоняет голову набок. — У каждого понятия той самой катушки разные. — Женя снимает золотую медаль со своей шеи, откладывает ее в синюю коробку рядом. — Пошли лучше в скверик тот. С тобой. — Там темно… — Алина испуганно смотрит в окно, за которым уже всплыла луна. — Там подсветка от фонарей будет и красиво очень. — Женя настаивает, и Алина всё-таки не выдерживает упорного, пристального взгляда и соглашается. В тот вечер ярко ощущался ветер перемен, неизбежно наближающегося лета. От которого тело покрывалось еле заметными мурашками, а в сердце вселялась некая надежда в сочетании со страхом надвигающихся изменений. Женя и Алина стоят возле большой, деревянной беседки окрашенной в синий цвет, что так красиво блестит при лунном свете. На расстоянии несколько сотен метров всё ещё слышны песни, играющие в актовом зале. — И ты уезжаешь. — говорит Алина. В ее глазах отражаются стоящие на поручнях беседки фонари. — Да… Алин, но мы будем видеться. — А вдруг ты меня забудешь. Женя неожиданно обхватывает тонкие запястья своими пальцами, заглядывает в глаза. — Я тебя никогда не забуду. И тут на Алину находит то самое чувство, которого она так сильно боялась. Чувство того, что пора. И по началу оно совсем маленькое, незаметное, да и жить с ним можно, но чем дольше Женя вот так смотрит ей в глаза, так крепко держит ее руки — тем дольше становится невыносимей. Сердце Алины стучит, словно бешеное, все природные звуки, такие как стрекот уже прилетевших стрекоз, звуки от сверчков, заседших в камышах, там, возле речки — к которой идёт прямая работа из этого скверика, даже басистые голоса одноклассников, которые ушли вышли в стадион — все, абсолютно все становится неуловимым и неслышным. Алина резким движением поддается вперёд, обхватывает острый подбородок своими дрожащими пальцами и целует Женины губы. Неумело, но очень напористо, так, чтобы этот момент она запомнила. Полностью отдаваясь чувствам, совсем забыв об их разговоре, происходящее казалось каким-то чудесным сном, после которого проснешься разбитым. Ветер поднимал пряди волос Алины, ласкал оголенную шею, а она все не отрывалась, боясь, что сейчас откроет глаза, и все это пропадет, словно его и не было. Она была готова на все, лишь бы это не заканчивалось, чтобы не чувствовать эту невозможную, бесконечно тянущуюся боль после. — Алина. Голос Жени раздается словно гром посреди ясного неба, моментально разбивается где-то в районе груди Алины миллионом осколков. В этот момент Алине кажется, что даже прилетевший с юга жаворонок, сидящий на ветке дерева рядом с ними, и то улетел, испугавшись ее интонации. Алина отрывается. Вся красная, взлохмаченная, с сияющими глазами, которые ещё немного — и будут на мокром месте. Взгляд Жени пустой, стеклянный. Но Алина понимает, что в нем есть что-то ещё: страх. Такая непривычная, совершенно не идущая Жене эмоция сейчас так явно проявлялась на ее лице, что Алинке становилось все больше не по себе с каждой секундой. — Нет. Это неправильно, слышишь? — Женя говорит неуверенно, и Алина первый раз в жизни слышит, как прерывается ее голос. Как меняется его интонация, как он переходит со звонкого на совсем низкий и забитый. — Я люблю тебя, Женя. И делай с этим, что хочешь. И живи с этим, как хочешь. — отвечает Алина прямо, рукой стараясь незаметно прощупать свой пульс. Голос впервые звучит так уверенно, но физическое состояние оставляет желать лучшего. — Алина, любви между двумя девушками не бывает! — Женя переходит на гнев, отходит. — Это неправильно, это болезнь. Мне жаль, что ты запуталась в себе, я не меняю к тебе своего отношения, но… — Болезнь? Хорошо. — Алина огрызается, пытаясь сдержать слезы и не выдать в речи то, как к горлу подкатывает неприятный ком. — А ты тогда тоже, получается, больная? Ты ведь тоже ничего к мужчинам не испытываешь. — Мои взгляды на жизнь просто не сконцентрированы на романтике! — чем больше говорит Женя, тем сильнее в ее физиономии разрастается страх. — Я тебе уже говорила. — Женя, мне всегда было больно это скрывать. Я отрицала это в себе, пыталась погасить, хотелось прервать с тобой все связи… — Алина переходит на полушепот. — Мне было больно, но я все равно была видеть тебя каждый день, я хотела этого, хотя изнутри меня это разрушало. Я люблю тебя, ты меня понимаешь? Не как подругу, не как старшего товарища… Женя молчит, опустив взгляд. Алине кажется, что она тоже на грани истерики. — Алина, а я тебе говорю, что это нужно рефлексировать. Это — болезнь. — И я вообще не имею ни единого шанса на то, что ты чувствуешь ко мне хоть что-то взамен? — Алина понимает, как обречённо и глупо звучит этот вопрос после всего сказанного Женей, но не задать его язык не поворачивается. Надежда умирает последней, и умрет она внутри Алины сегодня, этом вечером. Щеки Жени вспыхивают ещё больше, когда она наконец-таки поднимает взгляд, Алина видит, как сияют от слез бездонные, карие глаза. — Алина, это болезнь! Хватит! — Хорошо. — тон Алины моментально меняется, ей хочется куда-то спрятаться, а лучше и вовсе исчезнуть — под землю, не иначе. — Хорошо, прости. И, срываясь с места, бежит в сторону спального района. Подальше от всего. Тогдашний вечер острейшим, жесточайшим ножом впился в сердце Алины и жил в нем до сих пор. Конец учебного года, омраченный этим разговором, чувство непонятного страха — который хочется просто сгребсти с себя, убрать любой ценой. Невыносимая боль, про которую все говорят «пройдет», ненависть к себе, сомнения. Слово «болезнь» — как печать, даже спустя несколько лет. Как позорное клеймо, которое, когда идёшь по улице, словно видит каждый прохожий. Последний раз Алина пребывает в школе перед поступлением в ВУЗ. Совсем уже другая, но всё ещё потерянная. Даже в лице что-то изменилось, она оставалась все такой же красивой, но в нем будто бы появились какие-то нотки неизбежного взросления. Перед этим заглядывая в Фейсбук, на страницу Жени, последний раз Алина туда заходила полгода назад. Пролистывает несколько фотографий, отмечая про себя, что Женя внешне практически не изменилась — только перемены, вызванные усталостью ей не к лицу. Скорее даже именно для Алины они выглядели чуждо. Трудно признавать тот факт, что их юность медленно прошла, и теперь Алина с головой в деле по поступлению, а Женя студентка. И теперь они уже обе не видят красоты в обычном, а мечтают не о том, чтобы всегда сохранять их особенную связь, а об отдыхе. «С любимой» Алину перекосило от фотографии поцелуя Жени с какой-то девушкой. Секунда. Две. Понимания. — Болезнь, ну-ну. — Алина сглатывает. За год став менее эмоциональной и жёстче по отношению к окружающим людям, такая эмоция все равно вызвала в Алине неприятные воспоминания. Будто сейчас она снова тот самый невинный наивный подросток, безответно влюбленный и на что-то надеявшийся. И которого не приняли, а вышвырнули, причем с настоящим позором. А теперь ещё, как оказалось, она просто «не такой» оказалась. Или, чего ещё хуже, подопытным кроликом: Женя на ней своим категоричным ответом, «болезнью» выместила просто свое непринятие себя. А сейчас прошло время, уже все поняла, приняла, и можно. — Значит, может, ещё и чувствовала ко мне что-нибудь… — боевой дух Алины с которым она шла в школу последний раз в своей жизни медленно испарялся, и в душе просто огромным комом висела тоска. И самое главное, что она не понимала, что обиднее: первый или второй вариант. Думая об этом всю дорогу, она так и не заметила, как дошла до столь знакомого кабинета. — Женя тебе привет передавала. — Этери Георгиевна снимает с себя белоснежную кожанку и вешает ее на учительский стул, Алина огрызается моментально, словно за все время на имя «Женя» выработался рефлекс: — Мне все равно. — Алин, ну люди сходятся, расходятся… — Этери заметно мямлит под строгим взглядом Загитовой, и замолкает, так и не успевая договорить. — Мне папка нужна, которая для приемной комиссии. — Алина делает вид, что ничего не произошло. Этери вздыхает, протягивает руку к полке, висящей у нее над головой, протягивает Алине папку в красном переплете. — На. Алин, и слушай, ты вот там когда будешь пытаться сориентироваться, мне звони, если будут вопросы… Со всем помогу. Алина осматривает кабинет пустым взглядом. 11-й класс здесь прошел ни о чем, запомнился только выпускной, на котором они все поехали на каток, в жару, в плюс двадцать, и постоянная учеба. ВУЗ требовал слишком многого, а вкладываться Алине было больше в некуда, кроме как в учебу, ежедневные посиделки на дополнительных и пользу приносили, и боль на время убивали. Она осматривает стены, видит выцарапанное циркулем Алиной же на шкафу «А+Ж» в сердечке. Этери Георгиевна столько ругала за это, говорила, что заставит языком вылизывать, родителей подключит, чтобы новый шкаф заказывали, а все равно надпись оставила. А сейчас от этой надписи тошнить хотелось, настолько все это очернилось. Как и коробка воспоминаний, которую они собирали с Женей, в качестве подарка Этери Георгиевне. Как и их школьный журнал с цитатами, где были цитаты и ее, и Жени, все, все где была Женя теперь казалось каким-то ненастоящим, несуществующим вовсе. Что хотелось бы навсегда смыть из памяти, а не получалось, оно так и оставалось каким-то невидимым пятном — от него не должно быть эмоций, но как взглянешь — все равно необъяснимую боль ощущаешь. — Спасибо, Этери Георгиевна. — Алина коротко, но искренне улыбается классной преподавательнице, закидывает на плечо лаковую сумочку и двигается в сторону автобусной остановки. Этери Георгиевну Алина уважала. Даже несмотря на то, как раздражали её попытки учительницы наладить между Женей и Алиной связь, это можно было объяснить: она их с Женей практически с малолетничества знает, и в ее голове закрепился этот образ «всегда вместе», и в такой тяжёлый разрыв любых взаимоотношений просто невозможно было поверить. А ведь Этери Георгиевна ещё и причины не знала, Алина сказала, что личное, но делиться о своей ориентации даже со столь близким преподавателем не хотелось. Слова про «болезнь» слишком сильно ударили ей в голову, хотя Алина прекрасно понимала, что Женя не права. Но все равно ещё раз заводить об этом тему, это было как пластырь с ещё незажившей раной отрывать. Алина думает обо всем и едя в метро. Боль, одна сплошная боль. Это когда-нибудь вообще пройдет? За прошедший год она хотя бы научилась жить с этим фактом, а сейчас, когда вскрылось то, что она, возможно, просто «не такая» существовать в этом мире казалось невозможным. И любовь, чувства к человеку, любая тема, сводящаяся к этому била по Алине словно реквием. И самое главное, от чего было неприятнее всего: Алине было все равно, что у Жени теперь кто-то есть. Было все равно на этого «кто-то», один вопрос был у нее в голове: почему не она. Алине хотелось когда-нибудь ответить хотя бы на одно сообщение от Жени, когда успокоится ещё больше, но после такого любое желание прошло. Так шло несколько лет. Мысли о болезненной влюбленности то возвращались, то покидали Алину вновь, ровно также в ее жизнь приходили и разные девушки. К которым она что-то чувствовала, но в том то и была проблема, что это было «что-то», а не любовь или симпатия. В жизнь Алины, помимо девушек, пришло и другое гражданство, личная машина и большой участок на берегу моря. А также высшее образование и красный диплом, ну ещё и свой небольшой бизнес. Материальными вещами заглушалось желание услышать ответ на свое болезненное «почему», игнорированием всё ещё поступающих от Жени писем — чувство порой накатывающей злости. — Ваш самолёт в Санкт-Петербург прибудет через несколько минут. — приятная женщина в аэропорту улыбалась Алине, пока она складывала все необходимые документы в свою дорогую сумку. Мысль о том, что сейчас она всё-таки возвращается в свой дом — как ни крути, в России, в Питере, она выросла, вызывало тревогу и странное ощущение внутри. Даже если эта поездка и не навсегда, все равно хотелось, чтобы она запомнилась, и не болью, а чем-то хорошим и родным. Есть в самолёте не хотелось, карие глаза, обрамлённые черной подводкой внимательно наблюдали за тем, как поднимается в высь самолёт.

***

— Жень, а мне ведь придется ехать на консультацию. — Алена смотрит долго-долго в окно, наблюдает за пролетающей в небе капустницей, пока та не скрывается за верхушками деревьев. Солнце светит прямо в лицо, воздух жаркий, природа стоит на пике лета, и ощущение неизбежного студенчества подходит незаметно. Не желая ничего плохого, но все равно от него не по себе и жутко. — В центре? — он отрывается от какой-то книги, вплотную подходит к Алёне. Она ощущает теплое дыхание и его легкое сопение на своем оголенном плече. Женя кладет свой подбородок Алёне на макушку, наблюдает за пейзажем за окном вместе с ней. — Угу, ебануться, ехать далеко так отсюда, заебали, я так боюсь этого всего… — Я тебя довезу. — Жень, — Алена поворачивается к нему лицом. Моментально упирается взглядом в грудную клетку. — А это… Ну, блять, того, сильно страшно? — Консультации? — он улыбается. — Вообще, вся эта ебатория перед ВУЗом. Мне там ночевать ещё, в клоповнике, общаге, ибо она длится три дня, но сука, все равно стрёмно как-то. Другая жизнь. — Да не страшно ничего. Просто непривычно, что сейчас все начинается заново словно. Как… — он думает, дёргая щекой. — Это как новая глава в книге, понимаешь? — Понимаю. — Алена послушно кивает. — А что тебе туда взять надо? — Ну надо в этот сарай что-нибудь на три дня завезти, хуй его знает. — Без проблем. Все купим, довезем. — Женя приобнимает костлявые плечи, и Алена в ответ очень крепко обвивает длинную шею своими руками, притягивая к себе. Целует куда-то в родинку на шее, губами закусывает кожу, оттягивая. Женя шипит, подхватывает Алёну на руки. В этот раз она реагирует намного спокойнее, даже матов сорвалось впервые не сотня, а всего-то два. Да и то после каждого Женя затыкал ее поцелуем, а потом, когда донес до кровати — неудобной, старой, бережно уложил на белоснежную простынь и мягкую подушку. Обхватывает губами мочку уха Алёны, поглаживает всей ладонью изгиб тонкой талии, задевая выпирающие позвонки совсем легонько — подушечками пальцев. Прерывается, берет в лёгкие чуть больше воздуха, после чего покрывает поцелуями шею и ключицы. Алена мычит, прижимается к Жене всем телом, пока его язык исследует ее рот. Щипает его тыльную сторону шеи, отвечает на поцелуи более агрессивно — обхватывает икрами его подкачанные бедра, пока Женя поглаживает ее предплечья. Алена сходит с ума от такой близости, и ведь это даже не секс, но все равно в Жене хочется раствориться полностью. Такие близкие тактильные взаимодействия сближают ещё больше, хотя, казалось, куда дальше — она шепчет ему всякие нежности, которые первыми приходят в голову, прямо в рот, целует его нос — Женя смеётся, ласково убирает выбивающиеся пряди обратно в пробор. Она словно «прокатывается» по выпирающему бугру в его штанах, дразнит, когда царапает грудную клетку — Женя обхватывает упругие бедра своими руками, припустив их совсем немного, кусает за ключицу. Захватывает кончиками пальцев видную полоску белья на бедрах, оттягивает ее, и припадает к губам вновь, пальцем нажимая на клитор через одежду, от чего Алена прикрикивает. Она, находясь вне рассудка, водит ладонями по его плечам. Женя отвечает в ответ что-то наподобие «люблю, люблю тебя очень сильно», и прижимается ртом к уху Алёны — чтобы она слышала его стоны. Когда она обмякает, как и Женя, он начинает чувствовать, как сокращается пульс в ее ногах — он просто обнимает ее. Аккуратно, глубоко дыша, бессильно целует в висок. — Ахуенно. — Женя смеётся из-за того, что каждый момент близости Алена комментирует, причем не чем-то вроде «это было вау», а гопарским матом. — Сука, ну как я без тебя там, целую неделю… Алена жмурится, строит грустную гримасу. — Там ни с кем нельзя? — Неа. По одиночке все. — На связи буду каждый день, обязательно. Ты там только не переживай, все хорошо, ты поступила, слышишь? Просто вот таким образом первокурсники привыкают к студенческой рутине. Алена кивает, говорит что-то ещё — как обычно, своим аналитическим матом, ерошит Женины волосы, а потом целует его в лоб.

***

— Все собрала? — Женя пробегается глазами по списку ещё раз, бумажному, как обычному, пока они выходят к его машине. — Да, все. Ты как дед, блять, со списками этими. — Женя открывает машину, Алена садится на переднее место, он сразу же закрепляет ее ремнем безопасности, перед этим положив одну дорожную сумку в багажник. Кладет руки на руль, поворачивается к Алёне в этих нелепых солнечных очках: — Я Ваш водитель. — Бляяя, не напоминай. Она ржёт в голос, целует его в плечо, и они отъезжают от дома, пока ее сердце бьётся сильно-сильно, так, словно ударяется о грудную клетку. — Давай, всё будет хорошо. — Алена вновь паникует, стоя на станции в метро. Вцепляется в Женины плечи, будто бы боясь, что он исчезнет — вдыхает его запах, а он и не думает отпускать, шепчет успокаивающие слова ей на ушко, целует в щеку несколько раз: — Буду звонить. Каждый час, каждую минуту! — он улыбается, Алена грустно усмехается: — Я долбоебка такая, конечно. Прости, блять, это всего лишь неделя какая-то, консультация, а я блять такой шум развела… — А тебе не за что извиняться, это нормально. — он пожимает плечами, перепроверяя ещё раз, все ли сумки взяли. Заправляет волосы Алёны ей за ухо, очень крепко обнимает, да так, что у нее плечи сводит, и резко так приятно в холодной подземке становится: тепло, и нервный накал спадает. — Я буду скучать. — Алена, слыша эти слова, прижимается к Жене ещё сильнее, дышит в его ключицу. Слышит, как приближается нужный поезд: люди рядом начинают куда-то торопиться, на керамических плитках виден янтарный свет от фар. И гул, поднятый в метро, свидельствует об одном: метро до Комаровки прибыло. Женя приподнимает пальцами острый подбородок, запечатляет глубокий поцелуй на приоткрытых губах, и Алена, когда он отрывается по привычке нехватки воздуха, смеётся, слегка толкает его в бок. — Давайте, Евгений Станиславович, удачи. — она щурится, Женя в шоке открывает рот, брови ползут куда-то вверх, кричит в ответ что-то: — Ах ты! В шутку пытается догнать исчезающую в купе макушку цвета пшена, освещённого солнцем, а когда она скрывается за толпой людей окончательно, стоит и ждёт, когда поезд двинется. Алена ещё долго смотрит через окно на столь любимые, родные тускло-зеленые глаза с карим пигментом. Которые она увидит только через неделю. Даже время, которое казалось мимолетным, до клятого 5 сентября, сейчас казалось чем-то бесконечным, особенно когда оно проходило без Жени. И следующей остановкой была улица Пешеходная.

***

Алена, почему-то, дрожащими руками отвергает дверь в свою комнату в общежитие. Консультация длилась три часа, последний час Алена просто просидела в телефоне, но в этом одиночестве было как-то не по себе. Хотя она и весь путь пропереписывалась с Женей, все равно его здесь очень не хватало. Сейчас ещё и комната была без соседки, и за окном уже давным-давно стемнело. И общежитие ещё пустое все, только иногда был слышен какой-то шорох. Хотя коменда показалась хорошей женщиной, веселой, пожалела «бедных студентов меда», да и сказала, что если что-то надо — пускай Алена обращается к ней. И что у Аленки глаза такие красивые, на океан похожие. Комната изнутри выглядела прискорбно. Вон висит на одном гвозде полка, по внешнему виду родом из 50-х, скрипучая кровать, из которой торчит пружина. Неработающий холодильник, ободранные занавески — одно утешение, хотя бы вид из окна красивый, показывает прямо на центр, да и зелени много. И всю эту жизненную непригодность можно было бы стерпеть, Алена была в этом уверена: вон здесь грязные обои заклеить плакатами какими-то, прибраться на столе, но ощущение страха, непонятного одиночества нельзя было просто так убрать. Непонятный страх спать одной, и главная мысль: неужели она так привыкла к Жене за все это время, что сейчас просто не может без него? Она садится на кровать, пытаясь найти в дорожной сумке свою ночнушку: в итоге сдается и просто надевает на себя огромную ей Женину футболку, которую она благополучно отжала у него ещё на той неделе, пока он спал. И почему-то становится спокойнее, хотя тревога всё ещё до конца не проходит. Она встаёт с кровати, проверяет ещё раз, закрыла ли дверь, прислушивается даже к собственным шагам. Когда растилает кровать, обессиленно падает на нее. Простынь жёсткая такая, будто бы на картоне ложишься, а когда просто в стену ободранную смотришь, в голове одно: безысходность. И с болью в висках раздаются слова одного из главных преподавателей, он в актовом зале долго-долго на Алёну смотрел, потом они разговорились, и когда Алена сказала, что будет работать изо всех сил, он рассмеялся и ответил, что «вы все такие, но обычно потом это в жизни ничего не значит, и нужно готовиться к худшему». Сердце Алёны забилось быстрее из-за этого воспоминания, и она достала из сумки свой ноутбук. Включила его, уложив его на диван, подошла к включателю света: комната озарилась блеклым, неприятным оранжевым освещением, от которого пекло в глазах. Входящий в Скайпе. Женя. Алена ещё никогда так быстро не нажимала на «принять звонок», сразу же приняла удобную позу, и в усталых, отстраненых от внешнего мира глазах впервые появилось хоть какое-то счастье. Увидев Женю на весь экран, сидящего в своей пафосной пижаме, в знакомой комнате, это был их зал, и Шурика, который бродил по шкафу на фоне, у Алёны будто бы отлегло на сердце. Женя щурится, как обычно, когда уголки его губ приподнимаются в улыбке, и на голове бардак. — Ален, ну как ты? Алена размышляет над тем, прикрыть ли свои настоящие ощущения или вылить всю правду, но спустя секунду принимает всё-таки второе решение: — Это пиздец полнейший, блять! Меня так на этих консультациях запугали, сука, я в ахуе… На ее крики со шкафа с громким гулом спрыгивает Шурик, и в три прыжка оказывается у Жени на руках. — А что они сказали? — Да вообще пиздец, запугали, типа готовьтесь к худшему… — Ой, ну это база. Нормально тебе там будет учится, не легко, но и не так уж прям. Алена грустно усмехается, достает из кармана зажигалку, подносит к ней кончик сигареты и делает одну затяжку. — А комната как? Это общага твоя? — Женя вытягивает шею в верхний левый угол экрана, Алена берет ноутбук в свои руки, кружась с ним по комнате: — Клоповник пиздец. Вон как ебнется сейчас эта полка… — Ее ещё несколькими гвоздями забить нужно. — он осматривает «аппартаменты» Алёны со взглядом эксперта, когда она шепчет что-то шуточное-укоризненное, ржёт во весь голос. — Кровать нормальная ещё, у нас вообще двухэтажная была. Шкаф тоже заебись. — Мне плохо. — наконец-таки признается Алена. — Очень. На душе тяжело и тревожно как-то, и я спать одна боюсь… — Я могу говорить с тобой хоть всю ночь. И мне без тебя тоже… Алена замолкает. — …Плохо. Спать одному стало непривычно очень. — У тебя хотя бы Шурик есть. — Ну да, отдушина такая. — он смеётся. Ласково так, по-своему. Алена, до этого чуть не плачущая, впервые за весь день улыбается. — Держись там, хорошо? Это всего лишь неделя. Я тоже очень-очень сильно по тебе скучаю. — Я хочу тебя обнять сейчас и больше ничего. — Алена всхлипывает без слез, сама удивляясь, откуда в ней столько сентиментальности стало. — И я. — они долго смотрят друг другу в глаза через экран ноутбука, а потом Женя говорит: — Кстати, насчёт своей работы. Я нашел вакансию в какой-то крайней питерской школе на окраине. — Так-так. — Но говорят дети там это какой-то пиздец, все классы — неблагополучные. — Но ведь мы тоже были неблагополучным классом. — отвечает Алена, убирает окурок сигареты в пепельницу. — И у тебя получилось. А с зарплатой как? — У учителей она везде одинаковая. Вот думаю, может попробовать подать туда. — Э, — Алена поджигает ещё одну сигарету. — Только когда я приеду! Вместе пойдем! — Так я и об этом. Она зевает, выключает свет так, что единственным освещением в комнате остаётся еле горящий янтарный ночник в виде полумесяца, заляпанный красками и стоящий на тумбочке рядом с кроватью. — Я хочу спать, но мне страшно. — Алена сворачивается клубочком возле ноутбука, Женя поглапоглаживает Шурика по голове. — Давай я тебе почитаю что-нибудь. — А ты? Твой сон? — Да у меня с ним всегда проблемы, тем более все ещё существует дневной. — отвечает Женя, отходит от своего стола, и берет какую-то книгу с книжного шкафа. — Есть вот… Таинственный сад. — Вообще что угодно. — Алена укладывается на спину. — Меня успокаивает твой голос. Женя молчит, но Алена чувствует, что он улыбнулся. — Бля, — когда он чертыхается это всегда выглядит смешно. — Лишь бы инет не слетел. — Кстати, а как ты вообще интернет подключил? Он там у тебя с трудом ловит блять, хоть на дерево лезь. — Ой, это долгая история, с антенами пришлось ебаться… — Ну главное что только с антенами. — Ален, — Женино «Ален» всегда звучит особенно нежно. — Ну с кем ещё? — Ну мало ли. — она ржёт, смотрит в потолок. — Так чё там с книгой этой? — Все, начинаю читать. Засыпай спокойно, я рядом. — Алена расплывается в улыбке. — Когда Мери Леннокс прислали жить к дяде… Засыпать под теплый и родной голос Жени было легко. Тревога спала, когда он был рядом, даже если за несколько сотен километров — Алена все равно ощущала его близость, даже так. И жёсткая подушка, некомфортное одеяло, все словно отошло на второй план, да даже посторонние звуки не казались больше такими страшными, они как ужасающий стул с одеждой в комнате темным вечером, кажется издалека монстр, а потом всего-то навсего нужно включить свет, чтобы увидеть в этом чудище просто предмет быта. Консультации проходит быстро, особенно когда вся неделя проходит в переписках, видеозвонках с Женей. Его документы в Питерскую школу 749 всё-таки приняли, осталось ждать юридического оформления. Алена выбегает из поезда настолько быстро, что сидящие рядом на асфальте голуби, невозмутимо клюющие семечки, разлетелись в разные стороны, а несколько стоящих напротив компаний на нее обернулись. Дорожная сумка больно била по коленям, пока Алена неслась к изголовью вокзала — бешеным взглядом ища знакомые, взлохмаченные волосы в толпе. — Женя! — увидев знакомую фигуру в толпе, Аленина улыбка до ушей, казалось, стала ещё ярче. Она бежит ему навстречу, уже начиная смеяться, и спустя секунду накидывается с объятиями: обхватывает ногами его бедра, прижимается носом в изгиб шеи: — Блять, Боже, наконец-таки… — Тшш… — он сжимает её в своих объятиях, перехватывает дорожную сумку из ее рук. — Давай помогу. Они стоят так ещё минуту, словно не видели друг друга не неделю, а целый год. Целуют друг друга, рассказывают, прерывисто: не про все, у них ещё будет на это время. — Давай через парк пройдем к парковке. — Ты опять на машине? — Алена бежит за ним вприпрыжку, заглядывая прямо в глаза, пока Женя несёт ее сумки. — Да, мчал к тебе… — Бензин ведь, дорого с этим ебаться. — Нормально. Главное что быстрее приехал. — они выходят в сквер, и Алена вдыхает свежий воздух полной грудью. Жара спала, а ещё в этом парке было особенно много птиц: их пение удалялось об стволы дерева, и лёгким, аккуратным бризом выливалось высоко-высоко в ясное небо. Людей было немного, от чего можно было услышать уличных музыкантов. — Женя. — А? Алёна берет его за руку, проводится подушечкой пальца по его ладони. — Слушай, а как ты относишься к парным татухам? Только давай без этой хуйни, типа кринж-хуинж и так далее. Я понимаю, что выглядит глупо, но хочу пиздец. — Хм, — свободной рукой Женя обхватывает свой подбородок, задумчиво разглаживая ямочку на нем. — Ну, глупо выглядит, конечно… Он получает щелбан в лоб. Отпрыгивает в сторону, растирает место ушиба, смешно щурится: — Ну ты ж сама сказала! — Мне можно, тебе — нет. — Алена высовывает язык. — …Ладно, но смотря какую. — Женя идёт на компромисс, открывая багажник своей машины. — Только не какие-нибудь парные розочки или знаки бесконечности, это вообще без комментариев. — Давай набьем дату, когда мы первый раз с тобой встретились. — Женя открывает дверь машины, пропускает Алёну вперёд, а она продолжает: — Это банально, но… Я так хочу запечатлить это. Наше 5 сентября. — Я вообще никогда не думал о татуировках, если честно. — машина трогается с пути, а Алена вновь переводит затуманенный, влюбленный взгляд на руки, обхватившие руль. — Но я тоже недавно словил себя на мысли, что хочу, чтобы такая дата была рядом со мной. Или на мне. — Го на тыльной стороне запястья. — Алёна берет его за свободную руку, целует в тонкое запястье, обрамленное выпирающими венами. — Вот здесь. Женя смущается, заглядывает Алёне в глаза: — Посмотрим. Тату-салон который на пятой остановке в метро? — Угу. Мне Саня посоветовал, можно записаться хоть прямо сейчас! Машина Жени останавливается прямо напротив непримечательного, серого многоэтажного здания, нижний фасад которого был плотно разрисован граффити. Ярко-бронзовая дверь переливалась на солнце, толпа курящих подростков остановилась возле нее, что-то бурно обсуждая. Еле держащаяся вывеска сверху гласила, что сегодня тату-салон работает без перерыва. — Куда? Здоровенный, толстый зататуированный мужчина с кольцом в носу останавливает Женю и Алёну прямо возле стола в центре приемного зала. Смотрит своими заплывшими, темными глазами — во взгляде читается добрая насмешка. — А… А записаться можно? — Женя, как обычно, в социализации начинает неприлично тупить. Мужик заливается громким смехом, едва ли не хрюкает, неаккуратно отпивает глоток кофе со своего стаканчика, на котором изображен лев. — Нет конечно. Женя понимает, как глупо выглядит, вновь сбитый с толку из-за собственного страха, Алена уже открывает рот, чтобы что-то ответить, но тут с верхнего этажа послышались чьи-то шаги. — Сивый, ты охуел? Громкий, глухой, слегка прокуренный голос раздается во всей студии. Появившаяся с верха рыжеволосая девушка с каре, ярко-зелеными глазами, татуировками на шее и руках направлялась к толстому мужчине. Алена будто завороженная долго смотрит на ярко очертанный рельеф пресса, который освещает солнце, на проколотый пупок, на накачанные ноги, обтянутые черными лосинами, на то, как выделяются сильные плечи под коротким спортивным топом. — Не переживайте, он всегда так с новенькими шутит. — девушка подходит к мужику вплотную, даёт ему смачный подзатыльник. — Вы куда, собственно? Женя приходит в себя, сглатывает: — Да хотели на тату, вместе вон сходить. Рыжеволосая девушка кивает, пока мужчина приходит в себя после подзатыльника. — Саша… Ну блять, ну не при клиентах же пиздить меня! — он потирает затылок, недовольно зыркает на нее, но ее это ни капли не смущает: — Заслужил значит. Саша достает из своей барсетки со львом какую-то визитную карточку, протягивает ее: — Кто у вас тут главный? Решайте. Алена и Женя переглядываются. Саша фыркает, вручает карточку Алёне. — Александра. Короче, сегодня людей нет — если готова, проходи в 56 дверь, забью тебе. Но будет больно, может быть кровь, крики, сопли, боль, слёзы, если не терпишь — сразу говори. Парня это тоже касается. Наш Антоха в отпуске, Ильюха тоже, только я осталась, поэтому и тебя тоже забью. Алена смотрит на нее и понимает: такая сильная женская фигура ее привлекает настолько, что она впервые чувствует такой сильный авторитет к кому-либо. У Саши даже взгляд такой уверенный, прямой, ее ничем не смутишь будто: вон, унижает мужика больше ее в три раза на виду а клиентов, а он слушается, хоть бы хны! — Чего смотришь? — Саша спрашивает укоризненно, но глаза, обрамлённые черными смоки все равно добрые. Это видно даже через призму строгости. — Иди давай. Парень потом. Алена выходит из временного транса, быстро мигает, отвечает что-то неразборчивое, и такой же летящей походкой оказывается возле 56-й двери. На ней вывески, стены все — в плакатах. Внутри картина идентичная: только ещё и гремит какой-то американский рок 90-х на всю, стены украшены граффити ручной работы, в центре — уже обыденная огромная голова льва. На правой стене помимо граффити висит несколько плакатов — все, с панк-группами, какими-то музыкантами, несколько абстрактных картин и огромная композиция музыкального зала. Рядом со стулом, на котором распологаются картриджи, иглы и другие необходимые инструменты стоит большой шкаф с стеклянной дверцей, Алена не успевает рассмотреть все то, что стоит в нем, ибо Саша уже заходит в кабинет, она видит только серебряный кубок за какие-то заслуги, на котором запечатлена большая цифра «2». — Это за конкурс. Второе место среди СНГ-шных тату-салонов, который 17 февраля проходил. Завалила первый этап, так бы золото было. — Алена наблюдает за тем, как Саша надевает черные, латексные перчатки. — Не обидно? — Алена распологаются на кресле. — Ну, сначала было очень. До сих пор думаю, что золота тогда заслужила, но вот прошло некоторое время и понимаю, что этот серебряный кубок был, скорее, как благословение. — Алена впервые видит, как Саша улыбается. — Что бить будем? — В общем, я хочу дату… — Пара же, да? — Саша наклоняет голову вбок, прищуривается. Алена замечает, какие длинные у нее ресницы. — Ладно, не мое дело… — Да чего скрывать-то? Да. — Просто он так на тебя смотрит, — Саша надевает черную маску. — Невозможно не заметить. А зовут тебя как? — Алёна, он — Женя. Саша кивает. — Алёшей будешь. И Алёне с каждой минутой становится все комфортнее и комфортнее в обществе огневолосого тату-мастера. Ее манера общения, спокойствие в абсолютной силе — все это настолько располагало к себе, что пока они отвлеклись от темы основного визита, Алена едва ли не рассказывает Саше историю всей своей жизни. Алена быстро штрихует примерный эскиз тату — так, чтобы было понятнее, хотя Саша и говорила, мол, не нужно, это моя работа, сама сделаю: Алена просто показывает нужный шрифт. — Поняла. — она включает провод в розетку. — А чего вообще это 5 сентября означает? Мне всё ещё кажется, что я лежу не в свое дело, но пойми, у нас здесь правда все конфиденциально, крысим конечно про клиентов, но не про их личную… Алена ржёт на весь кабинет. — Да мне похуй. Просто первый раз встретились в этот день, в школе, он только к нам преподавать пришел… И тут Алена понимает, что сболтнула что-то лишнее. Повисает неловкая тишина, но ни взгляд, ни дыхание Саши никак не меняются: она только готовит иглы. Когда приходит ещё несколько секунд, она поднимает голову, неудоменно смотрит на Алёну, подняв одну проколотую бровь, видя замешательство на лице Алёны, Саша начинает смотреть ещё более удивлённо: — А как я должна на это отреагировать по твоему? — Ну… Запретная любовь и все такое. Это не поощряется обществом. — Ну смотри, — Саша переключается на полушепот: — сейчас будет больновато… В общем, если бы ты пришла с каким-то пузатым старым педофилом, то я бы косо и посмотрела, наверное, хоть это и узколобое мышление. А так… И вдобавок, я ведь не знаю вашей истории целиком. — Он уволился. Ради меня. Весь учебный год отшивал, блять, у меня его «Я Ваш учитель» уже в печенках сидело, а я все равно бегала… — И в итоге крепость рухнула, да? — Саня улыбается вновь, а Алена только сейчас видит, что у нее и в языке пирсинг, оказывается, и в носу сережка. — Ну уволился, отшивал… А что твое чудо-юдо преподавало хоть? — Биологию. И прикинь блять, — Алена вовремя спохватывается. — Ой, а на ты ведь можно? — Я не такая старая, мне всего лишь 21 год. — А, ну тогда продолжу. И я ещё в мед пошла блять, сначала лишь бы на дополнительные его ходить… — Так ты в меде? Нихуя себе. — Да. Но вот всё равно, вот оглядываюсь в прошлое… — глаза Алёны тухнут, и она отводит взгляд. — Думаю, что неправильно поступила, позорище, запретная любовь и все такое. — Запретная любовь добавляет сладости. И не вижу я в этом ничего такого, ну поверь. Любовь не имеет ни статуса, ни пола, если все это по обоюдному согласию. И похуй, что говорят другие. Причем это во всех сферах жизни работает. — Алена понимает, что тату это не так уж и больно, как она думает, игла фигурирует по ее тонкой коже безжалостно, задевая даже вены, но это все ощущается как неприятная щекотка, скорее: — Вон мне говорили, нахуй тебе этот тату салон, когда на банковское дело поступила, доучивайся… Я бросила его на первом курсе, ибо душа только к рисованию лежала. И я не пожалела, что решила свой салон открыть, хотя от семьи пиздец потом нагоняй был, но сейчас смирились, вроде. Зато я счастлива. Саня наклеивает на тыльное запястье Алёны, на котором сейчас красовалась маленькая дата: 05.09 готическим шрифтом защитную пленку, встаёт из своего рабочего места: — Сейчас, секунду. Ко мне пришли. В дверях появляется девушка с красными волосами, чуть выше самой Саши. Красивая, с аристократичной внешностью, вырвиглазной черной помадой на губах, в смешных джинсах-клеш: — Ну чё, скоро ты уже? — ее голос был намного нежнее Сашиного, и вообще лицо ее было миловедней, не таким строгим. Саша подходит к ней, целует в губы. Алена изумлённо поднимает брови, но не говорит ничего: ну, они почти в одной лодке. — Иза, ну потерпи. Сейчас мне девчонку вон добить и хахаля ее. — они смешно шепчутся, Саша рядом с этой «Изой» будто бы превращается в какого-то милого котенка, она поворачивается в сторону Алёны, переходит на ещё еле слышный шепот: — Парня, то есть… — Ааа. Ну, значит, жду тебя. — Иза скрывается за дверью вновь, а Саша подходит к Алёне с ещё одним куском пленки. Наклеивает его поверх, плотно припечатывает ладонью: — Ещё пенку дам тебе, и говори своему этому, учителю, чтобы приходил. Алена встаёт, благодарит Сашу: — Спасибо, реально… — Да чего спасибо то, всего лишь дата, даже не рукав какой-нибудь. И удачи вам. Приходи ещё к нам. Алена кивает, немного смущается, и моментально спускается на первый этаж: — Смотри, какая охуенность! — Алена тычет своей татуировкой в лицо Жени, он бережно обхватывает ее запястье, поглаживая его подушечками пальцев. — Вон эту хуйню только, пленку убрать и вообще заебумба будет… — А прикольно, реально. — Тоесть уже не кринж, да? — Алена победоносно усмехается. Женя помалкивает, цокает языком: — Ну, допустим. — Саня эта прелесть, — тараторит Алена, когда они едут в сторону дачи. Оба уже с татуировками, счастливые, и наконец-таки уже можно поделиться впечатлениями. — Хорошая такая, мы болтали долго… — Мне она показала ещё несколько эскизов и мне понравилось. — Ебануться, Евгению Станиславовичу понравилось что-то неформальное! — наигранно восклицает Алена, Женя фыркает, ведя руль. Она целует его в щеку, прикусывает мочку уха. — Ален, ну не дразни, а. — когда они останавливаются возле дачного домика, Женя припарковывается, Алена проводится пальцами по его шее, оставляет на ней лёгкий поцелуй, а потом, смеясь, отдаляется, наблюдая за реакцией Жени. — А так да, действительно понравилось. Мне даже захотелось присмотреться, может, ещё что-нибудь набить… — Твои будущие ученики уже в экстазе. — Алена ловит носящегося навстречу Шурика, целует его в розовый нос. — Пойду приготовлю нам что-нибудь. — Женя, взяв ключи, подходит к деревянной двери дома. — Ален, что будешь? — Я с тобой! — Алена топает следом за ним, пока Женя вставляет ключ в замочную скважину, Алена кладет ему голову на плечо, только и слыша, как открывается дверь. Как же было приятно спустя неделю, казалось, совсем небольшой срок, наконец-таки оказаться в таком уютном месте! Красивым, своим, сейчас казалось абсолютно все, каждая мелочь: каждый дурацкий магнитик висящий на старом холодильнике, старинная ваза, которая вот-вот упадет с края стола. Это ещё раз доказывало, что особенными для нас места делают именно воспоминания, не иначе. — А вообще готовить вместе, ну блять, это так романтично, ну вот сам подумай… — И потом вместе спасать кухню от пожара тоже. — Женя смеётся, оставляет быстрый поцелуй на кончике носа Алёны. Она хмурит брови: — Да нормально! И вообще, я, блять, многое умею, хочешь, типа… Дошик сухой вместе приготовим? Женя с улыбкой качает головой, подходит к плите, берет фартук с настенного крючка. — Будешь помогать. — контрастирует он. — Помоги, пожалуйста, фартук завязать, вон там, сзади… — Хозяюшка моя. — Алёна улыбается, ерошит непослушные волосы, завязывает фартук, кладя маленькие ладошки на низ крепкой спины. — Готово. — Короче пофиг, сегодня будут драники. — Алена внимательно смотрит на то, как ловко Женя управляется с ножом, как быстро очищает картошку, натирает её на тёрку. Алена пытается что-то запомнить, чтобы хоть как-то выжить в студенческие годы, очень старается помогать, Женя, видя ее старания, всегда улыбается, когда что-то подаёт — получает заслуженные поцелуи в губы. Расспрашивает о технике приготовления, когда Женя говорит, что «драники из пюре делают только недоразвитые люди», наконец-таки понимает, в чем всегда была проблема Даниила Марковича, который постоянно говорил о том, что блюдо из картошки готовит только в таком варианте. Женя потом ещё практически лекцию о том, что картошку для драников нужно обязательно натирать, и желательно на крупной терке. И когда драники наконец-таки оказываются на тарелке, а после — на подоконнике, чтобы остыли, они вместе идут в комнату. Аленино внимание привлекает совсем старый, стоящий в углу мольберт. Потрёпанный, со стекающей засохшей краской по краям — им кто-то активно пользовался, а потом будто бы забросил. — Хочешь — порисуй. — после неуверенного кивка Алёны Женя выдвигает к ней мольберт, настраивает его, делает так, чтобы подставка, на которую опирается рама — легла на вторую перекладину на нем. — У меня тут краски тоже есть, сейчас… Алёну почему-то трясет и перекидывает в не особо хорошие воспоминания, она пребывает в таком состоянии ещё несколько минут, впредь до того, пока Женя не возвращается с кистями, банкой с водой и старой акварелью. Он ставит все это перед ней на пол, садится рядом. — А откуда у тебя все это? — спрашивает Алена, карандашом намечая нужные детали. Она уже знает, что нарисовать. — Сестра рисовала когда-то… Потом забросила, решили все ее эти штуки сюда перекинуть. — Ммм. — Алена замешивает малахитовый с лимонным, покрывая им низ. Вид на лесную местность из окна дачи был слишком хорош, чтобы его не запечатлить, и уж больно он в голову Алёне засел, его нарисовать можно было даже без натуры, вот настолько запоминающимся он был. — А почему ты действительно не решила всё-таки в художественное идти? Алена боялась этого вопроса, она стыдливо подогнула под себя ноги, прорабатывая зелень кисточкой поменьше. Чем сильнее она нервничала тем прерывистее, непостояннее становились штришки, изображающие травинки. — Я пыталась как-то… Женя прислушивается. Как завороженный смотрит на то, как рука Алёны словно парит по мольберту, брызги акварели, остающиеся на листе, отражаются в его бездонных глазах. Алена не любила, когда кто-то смотрел, когда она рисовала, но когда этим «кем-то» был Женя ее это и вовсе не нервировало, скорее наоборот, успокаивало, вдохновляло: он был ее почвой. Такой надёжной и уверенной под ногами. — …Ты ведь знаешь, у нас есть колледж после 7-го класса, художественный. — Да. Туда ещё приходишь и тебе могут подготовку дать, которой хватит потом и вовсе для того, чтобы в художественный ВУЗ поступить. Без экзаменов по учебным предметам. — Когда у меня особенно сильно обострились отношения с учителями, вот эти всякие социальные комиссии говорили, типа, вот у меня нахуй ничего не складывается, ибо я гиперактивная слишком и вся такая хуйня, но талант есть, нужно просто в колледж уходить. На художника станкового. Ну мои родичи послушали их, сказали, надо реально, пока всю школу не довела. Алена грустно усмехается, и почему-то понимает: Женя чувствует ее боль. Макает кисть в банку, убирает лишнюю влагу с помощью салфетки, окунает в ячейку с небесно-голубым. — …И пошла, забрала документы. Обострение было таким сильным, что даже несмотря на хорошую учебу меня все равно вытурить хотели. Ну и там вступительные были. Нужно было рисовать с натуры, натюрморты, гипсовые фигурки. У меня всё получилось, но мое место забрал сын директора. Нарастает пауза. Алена слышит, как Женя вздыхает. — Ален… — Не надо, Жень. Они сначала похвалили мои работы, такие, типа, ну все, берём. А потом перезванивают, просят подойти, и говорят, что… Рисование это не просто хобби, это то, чем надо жить. И жить, придерживаясь определенных правил. А у меня художественного вкуса, оказывается, нет. И что они пересмотрели мои работы, подумали, блять, о моих перспективах… Алена раздражённо, и, словно с какой-то невесомой грустью прорабатывает кистью облака. — …и сказали, что всё-таки нет. Я поверила, плакала неделю, не из-за того, что в школу пришлось вернуться, я бы с этим смирилась, а из-за того, что дело, которое мне действительно нравилось, которое меня спасало в тяжёлые моменты в тот день принесло мне такую сильную боль. И что оказывается, я все это время рисовать не умела, «просто хобби», «любительское» — Но ты прекрасно рисуешь! — отвечает Женя, хочет приобнять ее за плечи, это видно, но боится, что собьёт ее, поэтому просто долго-долго смотрит на красивый профиль, со слегка вздёрнутым носом: — Я ничего в этом не понимаю, абсолютно. Но ведь красота в глазах смотрящего, и мне нравится, это выглядит как искусство… Алёна улыбается. В ее глазах всё ещё видна бесконечная грусть. — А потом, когда за документами иду, обратно забирать, то вижу мальчика. К нему директор колледжа приходит, говорит «сын, ну место твое. Отцепили 12-й номер». А 12-й мой был. Женя понимающе молчит, хотя ему не легче. — …Когда прошло время, я тогда думала, что отпустило. И даже несмотря на то, что я продолжила рисовать, все равно отвращение порой к этому было. Ты был первым, кому я показывала свои работы, после случившегося. На последнем предложении Алена поворачивается к Жене лицом, он бережно стирает синий цвет акварели с ее щеки. Притягивает к себе, целует в губы, а потом прижимается своим лбом к ее. А Алена понимает, что ещё никогда в своей жизни она так не открывалась. Аня, казалось знала про нее все, но именно с Женей ощущалась какая-то духовная нагая близость. Когда можно что-то рассказывать без преувеличения, не утаивать. — Я и сейчас, когда просто кисточки в руки беру, все равно тяжело и больно становится. — Но ты ведь практически осталась профессионалом своего дела! — Женя не отходит от нее, а только наоборот, подсаживается ближе. — Кому будет лучше от украденного места? — Точно не мне. Но я до сих пор на тот колледж даже смотреть не могу, — Алена опускает голову. — Когда просто мимо прохожу, ибо я в школу шла всегда таким путем, он навстречу стоял. Я сейчас целую улицу обхожу, чтобы их все рожи там не видеть… — Я бы никогда не подумал, что тебе пришлось пережить. — он гладит Алёну по спине, целует ее тыльную сторону шеи. — Знаешь, это как… Болит там, где никому не видно. — Именно. Но я просто не хочу об этом вспоминать, просто сейчас, нахлынуло чего-то. Помню как меня Татьяна Николаевна успокаивала, когда к ней в истерике, с криками пришла, я только и помню, что билась головой об ее стол и кричала, что то, что мне так дорого, принесло мне такую сильную боль. — Золотой человек Мишина. — подтверждает Женя. — Помню, как мне социальный педагог сказала, что мое будущее это наркотой торговать, как и было, когда-то… Тоже истерика была, Татьяна Николаевна успокаивала, а мне ведь тогда так вернуться хотелось, в лучшие годы учебы. Он медлит. — Надеюсь, тебя не спугнули мои слова про наркотики. Я сейчас — ни за что, никогда! — Я знаю про прошлое, можешь не рассказывать. — А откуда? — Когда я только в тебя влюбилась, — произносить это было так странно, но от того, что эти слова дались Алёне свободно, ее настроение почему-то улучшилось: — у Этери Георгиевны про тебя расспрашивала, вон она про все и рассказала. — Да я уже сам давно рассказать хотел, но боялся. — Женя опускает взгляд. — Тоесть, ты знала про мои похождения, неблагополучное прошлое, и все равно хотела быть со мной? Алена отвечает молниеносно, без раздумий: — Да. — Мне все ещё порой кажется, что это невозможно. И что я не заслуживаю, а если и заслуживаю, то совсем скоро потеряю. Он получает «щелбан» кисточкой по носу. — Ладно-ладно. — Женя смеётся, когда Алена начинает щекотать его скулу другой кисточкой. — Я просто вспомнил, что мне тогда Татьяна Николаевна сказала… Что люди называют своей судьбой только то, что их ломает. Я тогда действительно был уверен, и говорил ей, что моя судьба — это вот такая низкая жизнь, и мне оттуда не выбраться, как бы не хотелось. — А мне она говорила, что тот, кто ничего не потерял, не сумеет ничего достичь. Наверное, только благодаря этим словам я до сих пор рисую. Они проводят за беседой обо всем весь вечер. А ещё сегодня была особенно спокойная ночь. Засыпая в обнимку, когда близость была не физической — а душевной, это чувство было исцелением для Алёны, после такой тяжёлой недели. И Женя спал хорошо, не просыпаясь от панических атак, а Алена отрубилась так моментально, что даже на утро не вспомнила, что ей снилось. Из воспоминаний о том вечере остались только долгие объятия, запах выпечки, привычный запах Жени, свободные слова и чувство безграничного счастья и понимания. Алена встаёт, обнаруживая, что рядом никого нет, недоумевает. Надеется на то, что увидит знакомую физиономию хотя бы на кухне — и там ничего, только находящаяся в корзинке записка: «Ален, оставшиеся драники, куриный бульон — в холодильнике, если деньги нужны — на зеркале. Выключи плиту в 10:30, там запеканка. Я в приемной комиссии, в 12 уже буду, надеюсь. Крепко обнимаю и целую в носик, люблю тебя» В конце нарисованный котик. — Как мамка. — фыркает Алена. — И в чем проблема мессенджерами пользоваться… Она принимает решение прогуляться, все равно встала очень рано, да и делать особо без Жени нечего, сегодня даже из меда не звонили: а вот пройтись к городу, если не к самому, выглядит идеей хорошей. Пока будет километры наваливать, вон гляди и Женя быстрее приедет. Она поправляет прическу, перед тем, как выйти из дома. Окидывая взглядом плечи и ключицы, понимает, что двух цепей будет мало, напяливает на себя ещё одну, довольно улыбается в зеркало, и, включая навигатор, выдвигается из дома. Передвигаться по навигатору было особенно непривычно: никогда ещё Алена не ходила так близко к шоссе, и в одиночку по такой густой лестной местности, где нет никого, кроме постоянно проезжающих подозрительных машин с не менее подозрительными водителями. — Знал бы Женя что я одна по лесам здесь гуляю, пизды бы дал. — думает Алена, пытаясь выйти к магазину, который вроде как выглядит как обычный, Питерский, городской. Когда переходит дорогу так, что какой-то водитель ее чуть не сбивает с ног, наконец-таки выходит к дорожному проспекту. Выдыхает. Так непривычно сейчас в большом городе, шума много, да и после речек, потаённых мест не покидает ощущение, что в большом городе сходить толклм негде. Кафе, кофейные — все не то. Пересиливая себя, Алена подходит к какой-то кофейне, отдышивается. — Су-у-у-ка… Забыла плиту выключить… — наконец-таки доходит до нее, пока она пытается восстановить дыхание. Надежда оставалась на одно: что домик стоит и он цел, а эти пожарные машины, сигналки которых были слышны за несколько километров, направлялись не туда. От размышлений её вывел какой-то стук и чей-то громкий топот. Алёне стало страшно. И лишь бы не к ней шли, ключи, канцелярский ножик — все осталось там, в доме, а здесь кофейня левая какая-то, на окраине, чего ты хочешь — людей толком нет и за стеной находится, где темно, и аудитория посещения данного места меряется в десятерых курящих 7-классников. — Жендос где твой? Как же Алёне надоел этот голос, и как же дискомфортно ей становилось, когда она его вновь начинала слышать. Мужская рука грубо обхватила ее плечо, притягивая к себе. — Артур, хватит уже, если хочешь нормально… — Алена пытается ответить хоть что-то, как слышит мощный гул мотора, и когда из угла появляется черный, лакированный, огромный мотоцикл она окунается в воспоминания: она ведь его уже видела! Там, возле остановки, сидящий человек на нем ещё остановился, но сквозь метель и дождь его было плохо видно. Человек на мотоцикле останавливается очень быстро, прямо возле Артура и Алёны, спрыгивает с седла, и снимает черный шлем. — Аня?