Я пишу тебе письмо

Лунный свет освещает небольшую тропинку, ведущую к месту, которое уже стало родным. По бокам от него растет трава, в которой столь поздним часом наверняка сидят сверчки, кузнечики, и прочие насекомые — об этом прямо говорят доносящийся оттуда скрипящий звук. Алена останавливается возле деревянной двери, и впервые делает глубокий вдох, прежде чем открыть ее. Когда обхватывает дверную ручку ещё некоторое время скользит по ней вверх-вниз пальцами, размышляя, что сказать и как привести рассудок в нормальное состояние после услышанного. Но ведь по сути, она и не строила никаких воздушных замков, да и понятия розовых очков касаемо Станиславовича, а сейчас уже, непосредственно, Жени, у нее не было. Она приняла всю правду без гиперболизации ещё тогда, когда обо всем ей рассказала Этери Георгиевна. Тогда почему сейчас было так больно и неприятно? Все омрачил тот самый корпоратив, он был как ложка дёгтя в этом бочонке с крапивой. Именно ей, мёду здесь было не место. А потом рассказ Артура, все навалилось, а все разгребать — Алёне. Дёрнув щекой, она резко потянула дверь на себя и уверенным шагом перешагнула через порог. — Боже, где ты была? — Женя бежит к Алёне. Уставший, с потрёпанными волосами, слегка отекшим лицом. Он тянется к ней, хочет обнять, но Алена резко отходит: — У меня к тебе такой же вопрос. — Вот и я об этом, н-нужно обо всем рассказать… — Слушаю. — Алёне тяжело контролировать свою агрессию под давлением внешних обстоятельств, но садится на кожаное кресло возле стола. Женя садится рядом. — Это был блять нихуя не корпоратив! — он аж заговорил «Алёниным» языком. Она хотела усмехнуться, но лицо продолжила держать. Всё-таки столько времени, сколько они провели вместе, дало о себе знать. Спокойный, всегда невозмутимый Женя начинал «обрастать» привычками Алёны: он становился где-то подвижнее, в речи все больше появлялось того самого, «зумерского» лексикона, да даже такие мелочи как дерганье ногой во время написания чего-либо: он перенимал всё по-малому. — Завели на какую-то тусовку, с алкоголем, со всем… — Я вижу. — Алёна хмыкает. — …Ален, ну прости-и… Я не знал. Я ушел оттуда первый, правда! — Я видела сторис, если что. — Алёна ему подмигивает, продолжая пилить взглядом чуть подвыпившего Семененко: она верит, что он не знал, он не врал ей никогда. Но хочется помучить ещё. — Там ещё и девушки были другие, да? — Я сел вообще, на дистанции! Все с тё… — Девушками. Он сглатывает. — Девушками, вот, а я с вином. Алена грустно улыбается. — Алкашня. — Ч-что? — Алкашня, говорю. Тебе бы проспаться. — она берет Женю за руку, ведёт его в спальню. Он садится на кровать, со скрипом, глубоко вздыхает и прикрывает глаза, уже. Алена подходит ближе, стягивает с него футболку, и укладывает спать. Помогает пододвинуть голову ближе к изголовью кровати, спрашивает, мягкая ли подушка — обида и злость куда-то уходят, остается только беспокойство. Садится на стул рядом, пока Женя мямлит что-то нечленораздельное: «Ален… Люблю… тебя, люблю» Она укрывает его одеялом. Ласково смотрит на выглядывающие из-под одеяла взъерошенные волосы, проводится по ним ладонью. — Жень… — Ч-чё? — он лениво переворачивается, заглядывает Алёне в глаза, и чихает. — Б-боже, как хуево… — Будь здоров. — сразу же говорит Алена, пытается выровнять интонацию голоса до максимально доброжелательной и спокойной — если тема разговора серьезная, с Женей нужно говорить именно так, никак по-другому. Иначе закроется, не скажет ни слова. Она медлит несколько минут, а потом спрашивает: — Почему ты мне про Артура не говорил? — Ч-что? — его глаза округляются. — В смысле… Ты как… У Алёны по плечам бегут мурашки, когда она слышит то, как дрожит его голос. Несмотря на свой характер, Женя заикается очень редко, практически никогда, и если такое случается, то действительно есть, о чем переживать… Но ведь Алена теперь точно все знает, и больше ее ничем не удивить. Разве что только реакцией Жени. — Он мне рассказал. — Вы общаетесь? — Не переводи тему! — Алена прикрикивает, но сразу же осекается, вновь переходит на спокойный тон: — Я бы все приняла… Не нужно было скрывать. — Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я думаю о том, что меня любить невозможно. — он отворачивается от нее и сворачивается, подбирая под себя одеяло. Алена некоторое время смотрит в пустоту, потом хлопает глазами, дёргает его за плечо: — Жень, Женя! Ты как ребенок себя ведёшь. У нас у каждого есть свои скелеты в шкафу, без них люди — не люди. И что, теперь нельзя никого любить, получается? Святых не существует! — Я жалею. Мне очень жаль, что так получилось. Он не хочет слышать мои извинения, ну и не н-надо. Алёна с этой картины, мягко говоря, фигеет: взрослый человек, которого она считала намного мудрее себя, вел сейчас себя, как самый настоящий школьник: боится говорить правду, в аргументы ставит то, что его «никто не любит». И это нисколько не пугало, скорее просто удивляло: такое искреннее показание эмоцией выглядело ну очень уж откровенным, с этим не сравнится никакая физическая близость. Станиславович так боялся показать себя слабым, что сейчас, когда преграда из Выканий, статуса и официальности исчезла, Алена не могла принять и понять, что перед ней точно такой же человек, как и все, который где-то может сильно ошибаться и вести себя как ребенок. — Знаешь, Жень. — она ласковым движением убирает одеяло с его плеча, и обхватывает бледную, ледяную ладонь своими пальцами, совсем незаметный жест — но Алена надеется, что так ему станет лучше. Хотя бы немного. — Разумно было бы почаще говорить себе: «если изменить я этого не могу, остается извлекать из этого пользу» — Пользу из чего? — его голос повышается, но руку он не убирает, только недовольно сопит, глядя в стену, и Алена даже при лунном свете видит, как топорщится венка на его лбу. — Из того, что избивал, унижал детей? — Зато какие у тебя сейчас моральные устои! — Лишь бы на их горе́ не замёрзнуть. — он хмыкает, перебирает свободной рукой одеяло. -… Но я правда не вижу, какую пользу из этого можно извлечь. — Помимо того, что я сказала раньше, ты, блять, например можешь быть для многих людей эталон, смекаешь? — Чего? — Смекаешь это ну… Сечешь. — Ааа. — Женя дёргает щекой. — Ну, здесь может быть. — Как из этих блять, Тутка любила говорить, из грязи в князи, вот! Это ж действительно вдохновляет и все такое. Женя отводит взгляд в сторону. Его дыхание прерывистое, видно, что волнуется, хотя лежит ровно и виду не подаёт. Алена не знала, что эта тема была для него настолько… Болезненной. Что так не хотелось вспоминать, что ему лучше было вот так лежать и молчать, либо дуться, как ребенок, чем ещё раз вспоминать эту омраченную страницу своей биографии. Она невольно задумается: а есть ли что-то такое конкретно в ее жизни? На чтобы она реагировала также? И понимает, что ответа на этот вопрос дать не может. Алена по жизни придерживалась правила «без прошлого нет будущего», если бы не какие-то ошибки, спорные ситуации, вдруг бы она и вовсе не познакомилась с Женей, вдруг бы и не было этого года вместе? Зачем о чем-то жалеть, если в конце концов ты все равно оказываешься там, где должен был быть? А Женя, судя по всему, так не думает. — Все, я попробую уснуть. — Алена, понимая, что от Жени нужного ответа не дождется, забирается под одеяло и ложится рядом. Даже в такой ситуации не соблюдает дистанцию, потому что чувствует: ему тяжело. А вот так отпустить, без слов… Женя явно был не тем человеком, которому бы это понравилось. Здесь скорее все было наоборот: нужно было максимально показывать, как он для тебя важен. Алена, полуприкрыв глаза, думает какое-то время, а потом обнимает его со спины. — Я с тобой. Молчание и полное игнорирование этих слов сначала ее расстраивает, и она уже подумывает над тем, чтобы убрать руки с его груди, как тут рука Жени ласково касается ее холодных ладоней и прижимает к своей грудной клетке ещё ближе, туда, где бьётся его сердце. — Я тебя люблю. Эти слова эхом раздавались в голове Алёны впредь до того времени, как сон не забрал ее из реальности. Несмотря на то, что день был очень тяжёлым, сон все равно был беспокойный: она просыпалась каждый час, успела поспать и на спине Жени, и обхватив его бедра своими ногами, и на его груди, и, впрочем, на этой точке ее «ночное путешествие» и завершилось. В августе они выезжали из дачи. Обратно, домой, Алёне нужно было готовиться к университету, и так практически все лето провели здесь — это место стало родным. Алена привыкла ко всему, и к утренним звонкам Ани, и к самому вкусному травяному чаю по утрам, который умел делать только Женя, и к тому, как он будил ее поцелуями, и к их совместному прочтению книг, просмотру фильмов… Женя каждую неделю показывал ей новые места в этой окрестности: казалось, откуда он постоянно «вытаскивает» что-то новое, ведь они уже успели просмотреть все, и каждый раз оказывалось, что предела нет. Алена знала все места, в которых протекала местная речка, научилась быстро набирать воду из колонки, да даже с готовкой дела получше стали: ещё Женя один раз предложил сходить в лес за грибами, но Алена отказалась, сославшись на то, что у нее аллергия. С наступлением августа их быт начал ощущаться по-другому: с привкусом лёгкой, нежной ностальгии, словно последние главы какой-то особенно доброй сказки. День укорачивался, а за приближающимся закатом можно было наблюдать на том самом мосту, что они и делали все это время. Их место под ним же стало украшаться ещё бо́льшим количеством разнообразных важных вещей, Женя принес туда несколько ценных косет. Потрёпанная «Малагенья» запомнилась Алёне весёлым, пародийно-страстным танцем на кухне после выпитого вина: в конце концов Женя чуть не увалил ее на пол, после чего на его бедре красовался огромный синяк от чьей-то ноги. А потом всю ночь они не спали, занимаясь привычным делом, которое следует после долгих поцелуев, когда тебя зажимают у стены. Алёна ездила к маме сугубо по жизненным вопросам, что-то забрать, подписать какой-то документ: ее мать не препятствовала желанию Алёны провести лето со своим «молодым человеком», но она все равно сгорала от любопытство, и каждая Аленина поездка в родной Питер заканчивалась привычным вопросом: «Когда знакомство?». А когда она возвращалась обратно, на родную Вилеватую [?] — они с Женей обсуждали это, параллельно рассуждая и о том, что у них все серьезно. Под «серьезно» для Алёны в первую очередь подразумевались горящие глаза и улыбка во все тридцать два на лице Жени, а сама она над этим не задумывалась. Она знала только одно: это было лучшее лето в ее жизни. Прошедшие, последние летние выходные запомнились ей вечером у костра, возле лесной местности. Женя пытался научить ее играть на гитаре, в итоге Алена чуть не оторвала струну у бедного музыкального инструмента, и он быстро сдался. Он играл песни из 90-х на ней, Алена подпевала, не всегда зная текст, но очень стараясь, пока Шурик, который был их обязательным «третьим гостем», сидел возле ног Жени, задумчиво поедая перепавшую поджаренную сосиску. Этот вечер закончился песнями Пугачёвой в голове и попыткой помочь Жене с документами: Алена ненавидела бумажную работу всем сердцем, но из-за того, что ей хотелось, чтобы перед своим первым учебным днём в качестве преподавателя в новой школе Женя поспал чуть больше, чем три часа, она заполнила все бланки подделывая его почерк, пока «родная голова», уже спала на рабочем месте. А Алёне было не страшно, если и ее режим собьётся — с этим у нее проблем особо не было, если что, поспит днём. А вот такие мелочи, на первый взгляд, незначительное проявление внимания Алёне казались чем-то поистине ценным, знаковым. И она готова была показывать это Жене постоянно, чтобы он больше в себе не сомневался, чтобы не было так, как в разговоре той самой ночью… К этой теме они так и не возвращались, Жене было неприятно, Алёне не хотелось тревожить лишний раз, когда все шло настолько хорошо. Всё это стало неотъемлемой частью жизни, с которой расставаться, пускай даже и на время, было тяжело. 31 августа Алёны и Жени проходит в обществе холмов и лестной местности, откуда веет запахом озера и соснового бора. Склон, по которому они поднимались, уже не выглядел таким ярким и красочным, как прежде: цветы засохли, зелень травы омрачилась, и единственное, что придавало ему хоть какую-то краску были янтарные лучи утреннего солнца, которые касались местности деликатно, только поверху. Алена стоит возле того самого мольберта, который по холму волотил сам Женя. Ее щеки покрылись веснушками за этот август, волосы были небрежно заплетены в хвостик с выбивающимися прядями, на ней только какой-то темный костюм, состоящий из худи и прямых брюк, и повязанный сверху на это белый фартук, который уже был успешно выпачкан красками всех цветов радуги. Женя подходит вплотную, стоя в свитере, подушечкой большого пальца стирает с щеки Алёны краску, улыбаясь. Она фыркает. — Ну нихуя у меня не получается! — ее голос эхом ударяется о стоявшие рядом дубы. Алена возводит глаза к небу, смотрит на то, как улетают на юг последние птицы: непрерывной стаей, так аккуратно, будто под линейку. Вдыхает осенний воздух, пока в ее бездонных, глубоких глазах отражается синее небо без единого облачка: хочет бросить кисти разной ширины и длины на произвол судьбы, уже замахивается, кидает, как их ловит Женя, ждёт, пока Алена выдохнет, и с расслабленным лицом укладывает их ей в ладошку. — Что именно? Я в этом вообще не разбираюсь, но может хоть что-то пойму… — Да хуйня эта! Ты ж знаешь, я портреты ещё ебашить могу, зверей, натюрморты, но эти ёбаные небеса вообще нет. — Алена указывает бледной ладошкой на большой холст, на котором только слабым карандашом прочерчен поэтапный план пейзажа. Где заканчивается небо, тот самый горизонт, ведущий на речку, верхушки деревьев вдалеке. Акварель неаккуратным пятном легла только на светло-голубом цвете, который должен был прокрашивать небо начальным слоем: кусками, и будто бы не попадая в общий тон картины. — Но по-моему же все отлично. — Женя пытается делать вид, будто понимает хоть что-то, поднимает одну бровь, сгибаясь в спине. Алена видит и ценит эти старания, вздыхает: — Ты просто ещё не видел это в полноценном цвете, а я уже знаю, какая шняга получится. Она грустно подбирает подбородок большим и указательным пальцем, убирает холст. — Если тебя это отвлечет хоть как-то, — Женя подходит ещё ближе. — Там Дима и Саша свадьбу хотят сыграть. — Хуя! — Алена вскидывает брови. — А почему тебе сказали, а мне нет? — Они говорят, что ты на звонки не отвечаешь. Алена растерянно берет телефон в руки, когда видит 15 пропущенных от «Димон:)» и «Сашок», дёргает щекой. — И вправду… Бля, ну это ж ответственность пиздец. Шаг, в плане. Мне кажется это как высшее проявление любви уже идёт, хотя хуй его знает. — У каждого это проявление разное. — Женя пожимает плечами, улыбается. — У меня оно вообще странное. — Например? — Ну, помимо базы, которую делают все люди, когда любят, на подобии заботы, проявления поддержки… Я очень не люблю переписываться в интернете, я всегда пишу письма. От руки. — Женя говорит это шепотом, будто стесняясь, и вжимая плечи. Зато искренне, Алена поняла это сразу. И ей не казалось его «проявление» чем-то странным или таким, о чем нужно умалчивать. Если смотреть на это с романтизированной точки зрения, то наоборот же, здорово! — Я уже говорила, что ты дед? — спрашивает она, колко прищурив глаза. Женя смеётся. — Говорила. Много. Делаю всё, чтобы твое мнение оставалось неизменным. Алена улыбается в ответ, задумчиво теребит ручку кисти большим пальцем: — А вот у меня… Не знаю. Я тактильная до пизды и доёбчивая, я за кем попало гоняться не буду, сечешь? Поэтому, наверное, для меня проявить любовь означает сделать что-то необычное. В первую очередь для себя, преодолеть какой-то барьер. — она отводит взгляд в сторону, вновь переводит его на кисть в руках: — Вот я, считай, рисую, да? И если я, к примеру, ну вот даже… О, ну вот эти пейзажи небес к примеру взять! Если я нарисую для человека это, это означает высшую ступень моей любви. Вот так. Потому что у меня они никогда не получаются, а в таком случае я буду стараться так, как никогда в жизни, доказывая, что ради того, чтобы человек понял, как я его люблю, я готова даже на такой труд, лично для себя, пойти. Она довольно улыбается во все тридцать два. — Я тебе нарисую. Это небо. — добавляет Алена, ещё раз окидывая взглядом местность. Когда-нибудь она обязательно появится на ее холсте, и неаккуратными акварельными, протекшими пятнами, а выполненная в красивых, точных цветах и передающая атмосферу, словно фотография. Когда-нибудь обязательно. — Обязательно. — Женя целует Алёну в приоткрытые губы. Через двенадцать часов наступит первое сентября.

***

Алёна едет на переднем сиденье отвлекаясь то на худые руки, обхватившие руль, то на вид за окном. Загрязненные дороги, моросящий дождь — в этом году 1 сентября пришло особенно стереотипно, со всеми привычными «сюрпризами», состоящими из грусти, боли и плохой погоды. Она рассматривает облезшие многоэтажные дома тускло-коричневого цвета, Женя везёт ее в медицинский университет нетипичным путем, ссылаясь на то, что «если через двора — то пробок не будет». Детей на улицах нет, все на линейке, потускневшие детские площадки смотрятся грустно: такое же настроение отражается и на лицах людей, которые неторопливо переходят дорогу строго по светофору. Гора оранжевых листьев лежит возле неработающего ЖЭСа, их никто не убирает. Несколько упавших шишек, каштанов… — Волнуешься? — спрашивает Женя, приоткрывая окно машины: оставляя буквально миллиметровую щелку, поглядывая на то, не холодно ли Алёне. Достает пачку сигарет из кармана своего пальто, вместе с зажигалкой, и закуривает, выпуская дым в приоткрытое окно, а потом добавляет: — Хотя, глупый вопрос… — Ты обещал не курить. — Алена шлёпает его по руке, он смущённо улыбается: — Чуть-чуть. Все будет хорошо. Ты лучше о себе подумай. Алена хмурит брови, прижимает подбородок к середине ключиц: — Есть немного. Не вольюсь в коллектив, очень боюсь этого, Аня далеко, ты далеко… — Аня недалеко и я тоже. Я заберу тебя сегодня, и вообще могу хоть каждый день. — Женя тушит сигарету, наклоняется и целует Алёну в щеку. — Ещё. — Что? — он все также смущённо недоумевает. За окном тарабанит дождь, его капли с гулким эхом приземляются на окна машины, пока внутри нее тихо слышны песни Земфиры. Небо совсем темное, будто сейчас и не утро вовсе, а свет внутри тепловато-оранжевый. — Похуй, целоваться хочу. — Алена привстает со своего места, обхватывает руками лицо Жени, и целует его в приоткрытые губы. Ошеломлённый он выдыхает ей дым от сигарет в рот, пока руки Алёны блуждают по его затылку. Она целует Женины щеки, лоб, каждую родинку, таким образом отвлекая себя от тревоги. Женя робко перехватывает ее запястье, целует его, прямо в то место, где набита татуировка «05.09."и потом вновь возвращается к губам Алёны. Когда воздух в лёгких кончается, покрасневшие до кончиков ушей Алена и Женя долго смотрят друг другу в глаза, забывая о счёте времени. Алена склоняет голову набок, остро ощущащийся комок тревоги в груди наконец-таки распутался, и вместе с этим ощущением пришло и чувство лёгкого равнодушия ко всему. Какая разница, как пойдут дела сейчас, если есть человек, и не один, который ее принимает? Который есть рядом? — Жень, а помнишь, как мы первый раз встретились? Или, мне, может, обращаться к тебе как Евгений Станиславович, как тогда? — спрашивает она с лёгкой улыбкой, не переставая заглядывать в тускло-зеленые глаза. — 5 сентября, 112 кабинет, мой урок. — отчеканивает Женя, и на его лице начинает играть нежная улыбка. Он будто бы погружается во воспоминания, когда все только-только начиналось.

***

Алёна приходит в университет на ватных ногах, думая про себя, что да, она действительно не помнит, когда последний раз так волновалась, но каждый раз после таких мыслей вспоминая Женю, что пары, информационные часы — они не вечные, она придет домой где ее любят и ждут. Где заварят такой чай, который не делает никто, кроме Жени, где почитают конспекты успокаивающе-ласковым голосом, и будут сидеть у кровати, поглаживая волосы, пока она не уснет. Ради этого нужно терпеть и ждать. Алена сидит от одногруппников в стороне, боясь заговорить. Не понимая, откуда в ее жизни появилась социофобия, она расстраивается: перетереть с кем-то хочется, но подходить страшно. А если она выглядит как-то не так, а у них жизнь другая, приоритеты и все в этом духе? — Так и ощущается старость и взросление. — грустно замечает Алена, невольно вспоминая, какой была в школе. Она не боялась посылать старосту матом, говорить с учителями на равных, но сейчас боится подойти к девочкам, находящимся в такой же ситуации, как и она. Которые такие же первокурсницы, не знающие ничего, и у которых тоже сердце полно надежд на обучение и счастливую, веселую студенческую жизнь. Она сидит на иголках. Хоть пар в первый день немного, всего лишь две. Думает только об одном: скорей бы домой. Под конец пары по биологии она всё-таки себя перебарывает, подходит к компании каких-то девочек, бурно обсуждающих свое заселение в общежитие. Представляется, у них завязывается диалог: все это время у Алёны в голове плотно сидит Женя, который, по ее ощущениям, будто даже сейчас где-то там, у себя, в 52-м районе, держит за нее кулачки и шепчет «все получится». Под конец столь тяжёлого дня она запрыгивает в уже родную машину глубоко вдыхая, уже с поднявшимся настроением, но по ощущениям социальная батарейка кончилась. — Ну, рассказывай. — Это пиздец. — Согласен. — Женя движется в сторону своего дома. — А у тебя то чего? — Да там школа ещё хуже вашей попалась, ни одного класса благополучного, учителя все бегут оттуда, а я, наоборот, туда. На коридоре, в первый день, уже пакетик предложили. Директор сомнительный, переподать документы уже не могу, прием закрыт. Весело, короче… — Пизда. — Алена склоняет голову вниз. — У меня все не настолько критично, конечно. Устала просто очень, с девочками пообщалась, и все, пластом лечь хочется. — А пар сколько было? Задавали чего? — Да две. Конспекты. В этой шараге требования, по ощущениям, как в Академии, я уже заебалась и хочу отчислиться. Женя хмыкает. — Я за тебя могу конспекты написать и почитать тебе на ночь. Как сказку. — он саркастически улыбается, Алена цокает языком, даёт ему щелбан по лбу. — Было бы охуенно. — И давай сейчас в пекарню нашу повернём, которая Крикет. Возьму тебе круассанов твоих любимых, ещё чего… — Алена растворяется в блаженной улыбке, согласно кивает, и засыпает. Женя водит спокойно, когда Алена спит на соседнем сидении старается объезжать все неровные дороги и сильно не шуметь, чтоб не разбудить и чтобы ее не укачало. Женя выучил ее привычки наизусть, поведение, изучил все вещи, которые могли вызвать у нее плохое самочувствие — он просто научился Алёну не понимать, а ощущать. И в первую очередь сердцем. Они останавливаются возле уже такого «своего» подъезда, некогда бывавшим только Евгения Станиславовича. Женя будит Алену лёгким касанием до ее плеча, она просыпается постепенно, щурясь от машинного света. — Доехали. — К-куда? — сонным голос спрашивает она, зевая во весь рот. Женя медлит, медленно переводит взгляд на дверь своего подъезда. И здесь воспоминания. Совместная готовка, тот день, когда Алена рисовала его руки, когда первый раз поселилась у него… — Домой. Мы приехали домой. — Женя говорит это с улыбкой на лице, помогает выйти, а к щекам Алёны тем временам приливает жар. В его комнате она по привычке закидывает ноги прямо на диван, Жене обычно такое не нравилось, но Алене можно было больше, чем другим. Показывает ему темы, которые нужно было записать к завтрашнему дню, Женя кивает, садится напротив дивана, за свой небольшой столик, туда, где обычно писал задания по проверочным работам для учеников. Сидит, пишет, стараясь делать так, чтобы почерк был похож на «девчачий». С этим особых проблем не возникло, у Алёны стиль письма был такой же, как и ее характер — непокладистый и постоянно выбивающийся из ровных линий. Спустя некоторое время к ним бежит Шурик, прыгает к Алёне на колени, и Женя, дописав конспект, садится рядом. Одной рукой обнимает Алёну, другой — Шурика. Они проводят день за просмотр какой-то глупой российской мелодрамы, за первым, что попалось на телевидении — Женя засыпает у нее на плече, сжимая ее ладонь. Алена смотрит на него боковым зрением, нежно целует его в лоб. — Не уходи. — шепчет Женя, сквозь сон поглаживает ее нежную кожу на ладони. Алена останавливается, все также не сводя с него глаз. — Жень, мне к маме надо, мы почти все лето не виделись… Завтра утром встретимся, обязательно. — она с улыбкой гладит его плечо, которое оголила футболка. Заботливо заправляет его в обрамляющую ткань обратно: сквозняк и резкое похолодание всё-таки не шутки, особенно зная здоровье Жени… — Ну не уходи… — он повторяет это ещё раз, и Алена ловит себя на мысли, что не понимает: говорит ли Женя это во сне или под его влиянием, или действительно так хочет, чтобы она осталась? Алена собирает волю в кулак, вдыхает: — Жень. Завтра. Весь день буду с тобой, после пар. — убирает свисающую прядь его волос обратно «в гнездо», ещё несколько секунд смотрит на то, как Женя, подвернув под себя ноги, сопит, крепко зажмурив глаза, и как Шурик резко поменял свое местоположение — устроился возле спины хозяина, и выглядит ещё спокойным таким, довольным. Ещё бы. Она закрывает дверь почти неслышно. Ключи у Жени, он со своей обязательностью всегда двери перепроверяет, закроет, в случае чего. Опасности таковой и не было: у Алёны порой и вовсе было ощущение, что в этой старейшей Питерской многоэтажке живёт только Женя, соседей она его так толком и не видела. Алена бежит по лестнице, как обычно: «язык на бороду», перепрыгивая через несколько ступенек и спустя мили секунды оказываясь уже на другой лестничной площадке. Она смотрит в старое, немытое окно, обрамленное каменной фигуристой рамой и ей впервые становится не по себе от темноты на улице. Ещё и район такой… Тысяча раз здесь гуляла, да и не всегда в трезвом виде, а сейчас, после комфорта и уюта, обретенным в доме Жени — такое кажется чуждым. Она выходит на улицу, закуривает, выпуская пар практически сразу же. Помогает отвлечься от тревожных мыслей, да и согревает, как бы это странно ни звучало. Мимо нее проезжает несколько машин, тени деревьев с опавшей листвой пугающе отражаются на асфальте. Холодный ветер бьёт по лицу, на улице пахнет дождем и приближающейся холодной ночью. Алёне навигатор не нужен: благо улицу к дому мамы она знает как свои пять пальцев. Она останавливается каждый раз, когда видит чью-то тень на горизонте, но потом в голову вновь приходит это юношеско-максималистское: «А ну подошёл сюда, мразь, хочешь меня запугать?», и Алёну отпускает. С трясущимися коленками, дрожащими руками она движется вперёд. «Мамин» район намного современнее. Если в ее прошлом районе, и районе Жени, даже нормально светящихся фонарей не было, то здесь уже все обустроено. И домики посимпатичнее, и нету типов подозрительных, только многодетные семьи на своих машинах и мотоциклисты. Алена, видя стоящий на парковке мотоцикл невольно задумается об Ане. Тренируется сейчас, наверное, учитывая, что в сети ее не было давно. Алена идёт переулками, и почему-то с каждой секундой родной Питер начинает все больше казаться чужим городом. Ведь буквально недавно она проходила к району ее мамы, почему сейчас опять — какие-то старые многоэтажные дома и полностью пустые улицы? Алена смотрит на время. Да блять, заблудится в пол-первого кажется отличной идеей. Благо ещё ментов по близости нету, а то несовершеннолетняя… Прав Женя был, нужно было оставаться. Навигатор в этой ситуации не очень помогает: Алена не понимает, в какую сторону идти, и понятия не имеет, на какой улице она сейчас, всё-таки, стоит. Кругом как будто одна пустыня, но насыщенная настоящей, меланхолично-пугающей Россией. — Ладно, похуй, вроде направо. — думает Алена, от скуки и паники не знает, что делает, выкладывает сторис с геолокацией, ставит подпись «я в ебенях, кто-нибудь, встретьте». Женя ещё дрыхнет, можно, безусловно, попробовать разбудить, но… Выглядит, конечно, глупо, когда ты потерянный в чужом районе не просишь помощи у всех, кого знаешь и не только, а пишешь об этом в инстаграм. Ну и похуй. Алёне хотелось привлечь внимание. Она идёт направо, четко следуя навигатору. — Ебаный Яндекс-навигатор… — думает Алена спустя 15 минут. И всё-таки не направо. Она снова вышла «в никуда», а дальше вообще — пустые дороги и лес. — И мы снова встречаемся. — у Алёны сердце падает в пятки, но когда на этой безлюдной, страшной улице она наконец-таки видит знакомое лицо, которое уже заебало до тошноты, но все равно остаётся знакомым, она выдыхает. — Я впервые рада тебя видеть! Коннект с Артуром не сказать, что был налажен. Алена его услышала: он все ещё не был ей приятен, но мотивы Артура она начала понимать. Злость, его поведение всё-таки были объяснимы, а аморальные они или нет — это уже точно не ей решать. Она не была на его месте, не знает, каково это, и судить, соответственно, тоже вряд-ли могла. После того разговора они встретились, будучи соседами, всего несколько раз за все лето. Обменялись короткими «привет», а под конец августа перетерли о поступлении. Артур пожелал Алёне успехов в учебе, грустно похлопал ее по плечу, и она снова забыла о его существовании, а вот сейчас опять пришлось вспомнить. — Ты до сих пор мои сторис смотришь? — она пинает попадающиеся камни на дороге ногой, шагая рядом. Когда слышит хоть какой-то громкий звук — сразу же шугается ещё ближе к Артуру. Вот такие дебильные улицы и сближают. — Просто я его знаю, мы здесь с пацанами бухали двадцать четыре на семь, когда друзья появились. Алена молчит. Разговоры о воспоминаниях Артура ничем хорошим не кончаются, да и ответить ей, ровным счётом, нечего. — …Как тебя занесло то? Здесь вообще баб не бывает, только пьяницы и подростки, в периоде пубертатном. Тут ещё когда-то наркоту юзали, ибо продавали нелегально, несовершеннолетним в том числе. Охуенный райончик, словом. — Да по навигатору ебаному. С пар приехала, у Жени сидела… — она разговаривается. — Потом он уснул, мне надо было к маме, иду, кажись, уже подошла, в итоге оказалось, что это не то. Теперь я в этих ебенях. — Не проводить девушку… — Артур говорит это полушепотом, привычной интонацией, когда речь заходит о Жене, недовольно цокает языком. — Он итак очень много для меня делает! — сразу же пресекает его Алена. — И очень любит на тебя спорить. Алена останавливается. — Повтори.