Я пишу тебе письмо

— Повтори. — ещё раз произносит Алёна. Ног в этот момент не ощущается, да и то, что сейчас она стояла со своим бывшим парнем в незнакомом, страшном районе словно бы отошло на другой план. Стало чем-то неестественным и иллюзийным, а в жизни осталась только она одна, наедине со своими страхами и чувствами. Даже Артур не казался теперь настоящим, просто обычная говорящая голова, сказавшая только что ей какой-то рандомный бред. — А ты уверена, что хочешь это слышать? — Артур двигается в левую сторону, ссылаясь с навигатором, который крепко держит в руке. На его лице ни единой эмоции, а голос почему-то впервые кажется таким отстранённым и холодным. — Я хочу знать все! — и Алёна знает, что она об этом пожалеет. — Когда между мной, и тогда, для тебя ещё Станиславовичем состоялся разговор, это было в его же кабинете. Он снова попытался передо мной извиниться, пришел, начал издалека, прямо как он любит… Тогда, впринципе, как и сейчас, мне было все равно на его извинения, ибо по крайней мере, пока я точно простить все произошедшее не могу. И он закатил, мол, изменился, но до сих пор страдает собственным кретинизмом, ему очень плохо, но от азарта и собственного долбоебизма он избавиться не может, и пробалтывается мне, что перед тем, как он шел работать в школу, они со своими «корешами» поспорили на то, что он станет тем самым преподавателем, которого все бабы хотят, а он обязан себе какую-нибудь дуру-школьницу склеить. Обязательно. И тут Алёна поняла все чувства, которые обычно описывают в книгах, когда у человека разбивается сердце. Физически она не чувствовала ничего, кроме желания прямо здесь лечь и упасть, начать стучать кулаками по земле, молиться на то, чтобы хоть кто-то забрал, дал ей «обезболивающее» от вырванной, истоптанной в клочья души. Следующие минуты она помнит плохо. Привкус горечи во рту, слёзы, текущие по щекам непрерывно, размытые улицы, ибо она ничего не видит. Грудь охватил жар, хотелось кричать, но оставалось лишь шепотом говорить: — Нет… Ты врёшь… — Я? — с появлением истерики на лице Алёны Артур будто «подтаял», его тон голоса снова стал повседневным, теплым. И смотрел он сквозь призму своих чёрных глаз с некой заботой и обеспокоенностью, когда Алёна дергалась, он хватал ее за плечи. Она понимала, что ему тоже страшно, но представить какого — не могла. Страдания других людей, на фоне ее собственной боли, будто бы отошли на другой план. — Алёна… Я не говорил это только потому, что боялся. Твоей вот такой реакции. Но пойми, мне кажется, так тебе будет лучше. — Не будет! — она срывается на крик, Артур в спешке отодвигается, ударная волна попадает ему прямо в ухо. — Почему? Почему вы все думаете, как мне будет лучше?! И никогда не договариваете правду! Я ненавижу это. Ненавижу! Алёна размазывает черный карандаш по глазам, надеясь его вытереть, но он мокрым слоем оказывается у нее на подушечках пальцев. Артур молчит. — Мы почти дошли. — Я пойду поговорю с ним! Артур хватает ее за локоть, пытается потянуть на себя. — Алёна, нет. — Отпусти меня! — она рявкает не своим голосом, вырывается, потом резко остывает, произносит короткое: — Спасибо, что провел. И бежит к дому Жени, пытаясь по пути глубоко дышать. Чтобы воздух проникал в лёгкие, пряча ощущение опустошенности внутри. Алёна пытается себя обмануть, когда думает, что всё — сейчас она точно всё рвет с концами, и такому объяснения нет. В глубине ее сердца по-прежнему теплится надежда, которая что-то ей даст, но что — не понятно. Было столько времени, Женя. Её Женя, который стал ее первым и самым близким за всю жизнь человеком не воспринимал ее ответно. Все признания в любви: забота, опека, поддержка — всё это сейчас обесценилось, перечеркнулось, оборвалось. Яркие воспоминания, связанные с появлением его в жизни Алёны приобрели темный, серый оттенок, который выглядел таким ненастоящим и не своим, что становилось очень больно. Неужели все это ничего не стоило? Неужели Женя, со всеми его положительными качествами действительно мог так поступить? И какие бы были её эмоции, расскажи он ей об этом лично, а не узнав она обо всем от третьего лица? Алёна останавливается возле подъезда, набирает дрожащими руками номер квартиры. Утирает слёзы, на сонное «кто?» в домофоне, пытаясь прекрыть дрожь своего голоса, отвечает «забыла сумку». Когда слышит, что дверь открывается с коротким пиликаньем, заходит внутрь. А если оправдания найдутся, то сможет ли она простить? Если доверия больше нет, никакой веры тоже… Осталась только какая-то горечь, и Алёна не может понять, есть ли в этих темных, по-настоящему невиданных ей ощущениях то, что её окрыляло все эти месяцы — любовь. Можно ли любить, когда на тебя делали ставку? Когда тобой пользовались? Когда о твоих чувствах не думали совсем?.. Возможно ли это простить, не зная толком, что по-настоящему думает человек? Она поднимается по лестнице понимая, что все слова, вертевшиеся на кончике языка, закончились и исчерпали себя, полностью превратившись в мысли. Когда дверь открывается, Алёна заходит, топчется на пороге, произнося только одно слово — «спор», и больше не видя перед собой ничего, кроме испуганных глаз и бледного лица. — Это было давно. — отвечает Женя. И теперь Алёна наконец-таки отчётливо, по-настоящему видит стену, которая появилась между ними, как и тогда, во время разговора прошлым летом. Только если тогда она была прозрачная, то сейчас казалась железобетонной, непробиваемой. — Женя… — Алёна плачет, поспешно вытирает текущие слёзы по своим щекам рукой, чтобы он прильнул к ее лицу своими пальцами, убирая их сам, как было раньше. Ей не хотелось сейчас его ни видеть, не слышать, и она понимает, что и больше она не захочет. И всё-таки теперь Алёна поняла свой главный страх: при всей своей смелости, умении браться за любую работу, она до жути боялась быть использованной. Боялась, что в глазах другого человека, особенно близкого, она будет просто куклой, с которой можно будет поиграть, воспользоваться ее энтузиазмом и желанием душевной близости — ведь когда Алёна впервые полюбила, она наконец-таки осознала, что в таком случае отдает себя полностью, без остатка. И до сегодняшней ночи ей казалось, что не она одна. Женя молчит. И это молчание бьёт сильнее, чем любые, самые болезненные слова. — Только прошу, я знаю, что сейчас мои слова ничего не решат… — Я не приму извинений, Женя. — отвечает она, опуская голову на несколько секунд, и поднимая ее снова. Она смотрит ему в глаза прямо, не сводя взгляда, будто бы отдирая от незажившей раны пластырь. — Я тебя действительно полюбил, Алён! Не дай вот так все разрушить, что мы строили, что строила ты… — он впервые говорит так эмоционально, через силу, рывком, всё-таки подходит к ней, берет за руку, Алёна сразу же вырывает ее: — Я не верю! «Мы» ничего не строили, строила только я! А ты наблюдал… — шипит она, отходит ещё дальше. — Алён… Я не вру, правда. — у Жени леденеют руки. — Я хочу уехать. — шепчет Алёна, Женя все равно оказывается рядом с ней: — Алёна. Я не врал. Да, спор был, и с самой первой недели я понял, какая это хуевая идея. Поэтому и старался тебя от себя отделить, потому что знал, что если это всплывёт, то тебе будет очень больно, прямо как сейчас… Я больше всего этого боялся, что Артур расскажет. Моя история с ним личная и рядом с этим не стояла. — Он все правильно сделал… — шепчет Алёна. — Я б продолжала… Надеяться и верить. Если бы он не сказал. В их диалоге нависает протяжная, тяжёлая пауза. И Алена впервые чувствует, как Женя далеко от нее. Всего будто бы не было, или это было с другим человеком, каким он себя сделал. Хотелось вырвать свое сердце, растоптать его и сжечь, лишь бы не чувствовать это тянущее, монотонное жжение. — Ты можешь избить меня, обматерить, снести мне полдома… — Женя тоже переключается на полушепот, Алёна старается на него не смотреть, слишком больно, но всё равно краем глаза видит, как дрожит его подбородок. — Только пожалуйста… Не уходи. Она продолжает молчать. — Я ненавижу себя. Ненавижу. Теперь ты понимаешь, почему меня невозможно любить? Почему я постоянно это говорил, именно тебе? Я тебя не заслуживаю, эта встреча… Наша встреча, она была ошибкой в твоей жизни, но подарком для меня. — Нет, Жень. — Алёна, наконец-таки заговаривает, старается делать все, чтобы ее голос звучал уверенно, но в своей голове она всё ещё не может принять и понять, что она действительно говорит это. — Я не хочу не избивать тебя, материть, ничего. Но и оставаться с тобой не хочу. Насчёт того, что тебя невозможно любить… Любить возможно каждого человека. Но тебя, наверное, смогу осилить… Она набирает побольше воздуха в лёгкие: — …Не я. Я уезжаю завтра, отсюда, из города. Я хочу все забыть. Прости, если что. Когда Алёна вылетает пулей из квартиры, Женя пытается ее остановить, кричит ей вслед, бежит за ней по лестничной площадке, но она оказывается быстрее, и в конце концов он возвращается к себе в квартиру. Прижимается спиной к стене в гостиной, где только состоялся их разговор, и съезжает по ней, утыкаясь в свои колени лицом, и держась за корни волос пальцами. Он вздрагивает, подавляет в себе порыв бежать в ванную и «парить себя кипятком», как обычно он делал, когда наказывал себя, и просто сидит в таком положении всю ночь, не смыкая глаз. Шурик смотрит на него со шкафа, не удосуживаясь сесть рядом. В семь утра его будит стук в дверь. У Жени дрожит все тело, руки расцарапаны до красных отметин, а губы искусаны до крови. Он встаёт, на ватных ногах ее открывает, даже не спрашивая, кто. И когда видит Алёну на пороге сначала думает, что всё-таки пора уже сходить к психотерапевту, ибо галлюцинации — не шутки, но после: — Я за вещами. Просто сглатывает. Смотрит в потолок, хочет сказать все, рассказать, как есть, но понимает, как это будет смотреться. Как это будет слышно в ушах девушки, которая любила его больше жизни, и вчера узнала, что когда-то он затеял этот наитупейший, циничный спор. Она проходит в его комнату, забирает свой рюкзак с вещами по учебе. Видя свой конспект, который написал Женя, первым порывом была мысль о том, что неплохо было бы выкинуть его в мусорку, но Алёна, сжав губы, засовывает его в рюкзак. — Ты уезжаешь?.. Действительно? — это единственный вопрос, который хватает сил задать Жене. — Да. — Куда? — Какая тебе разница? — у Алёны, на памяти Жени, ещё никогда не было такого холодного безжизненного голоса. — Быстрее, подай мне мой пенал, на подоконнике у тебя лежит. Артур во дворе ждёт. Женя подаёт ей пенал, и когда их пальцы находятся в миллиметровом состоянии друг от друга, понимает, он не в силах оторваться от того, чтобы смотреть на Алёну. Даже когда все, когда их истории подошёл финал, он все равно находит ее черты лица своими, родными, каких больше никогда в его жизни не будет, он был в этом уверен. И сейчас, в том, что происходит, виноват только он. Прошлое всегда настигнет тебя, особенно если оно утаивалось. Когда Алёна собралась полностью, она коротко кивает, выглядит со стороны железобетонно, непрошибаемо, но когда за ней закрывается дверь, по ее щекам вновь бегут слёзы. Женя подходит к креслам, которые в кольце держат кухонный стол. Разбитый, опустошенный, не понимающий, что это конец. Его взгляд приковывают два рядом стоящих бокала с золотистым, обрамленным по краям дождиком, те самые, которые они покупали вместе с Алёной. Он тянется к одному, чтобы повертеть в руках хоть что-то, напоминающее былую жизнь с Алёной, чтобы вот этот небольшой бокал согрел, успокоил его душу, создал иллюзию того, что частичка Алёны все ещё с ним. И нечаянно задевает ножку второго. Бокал падает на пол, с громким треском разбивается на десятки осколков. Один из самых маленьких, приземляясь, вонзается в кожу под глазом, оставляя на ней глубокий порез, пока он застывает в позе, в которой обычно пытаются споймать что-либо. Женя смотрит на осколки, лежащие на полу, и перед ним всё бежит, течёт. Вся его жизнь, которая последние месяцы состояла только из Алёны. Прошлое, когда оба были счастливы, и все, что из этого осталось — это осколки парного бокала. «Евгений Станиславович, а какие девушки Вам нравятся?» «Евгений Станиславович, я люблю Вас, я могу говорить об этом столько, сколько Вы захотите.» «Женя, я с тобой, я рядом». Место под мостом, усеянное их совместными фотографиями. «Не слушаю Цоя я Вашего» Те самые качели, на которых случился их первый поцелуй. «Я принимаю Вас». Как они курили поздней зимой, как он бинтовал Алёне подбородок, орущий на всю комнату «Наблюдатель», и весь акустический альбом Короля и Шута, когда Алена приходила к нему домой. Их «Малагенья», первый день на даче… Теплые дни, сопровождающиеся одним чувством — счастьем. Время, когда он был по-настоящему влюблен, не верил, что это свершилось, что полюбили и его, зная его историю. Когда все, что происходило — казалось подарком Судьбы, чем-то таким, что нужно беречь, про что говорят «случается лишь раз в жизни». «Для меня высшим проявлением любви… Ну, пускай будет рисунок неба! Вот я его тебе нарисую». «Обязательно нарисуешь, когда придет время». И значит, время всё-таки бывает что не приходит? Хотя, чего уж говорить, Женя этому «времени» ноги сломал сам, переломал так, что он не смог встать. Женя выдыхает, ещё раз обводит взглядом осколки бокала, понимая, что теперь, наверное, его в жизни не держит ничего. Что все резко стало серым, отстранённым, что и жить больше не для чего, все, что у него осталось это работа-дом. И что большего он не заслуживает, ни в коем случае. Один раз он уже поверил, что достоин любви. А сейчас уже пора предаваться суровой реальности. Нужно привыкать к такой жизни. «Что посеешь, то и пожнёшь» — как любила говорить Татьяна Николаевна. Он уходит к себе в комнату, закрывает ее на замок. К нему также возвращается и паранойя: навязчивое желание закрыться от всех и всего, когда он находился дома один. Изолировать себя от мира, от всего, чтобы больше он не приносил этому миру боли, а мир не приносил боли и ему. Алёна вновь возвращается в его квартиру, пытается постучать, пока предпринимает несколько безответных попыток, думает о том, что возвращаться в квартиру, походу, будет вечно. Спустя несколько секунд понимает, что дверь, все это время, оказывается, была открытой. Это был первый раз, когда Женя забыл ее закрыть. Алёна вспоминает, что оставила свои ключи от квартиры именно здесь. Подхватывает их со стола. Видит, что дверь в комнату Жени закрыта, решает не беспокоить ни себя, ни его, но когда она видит, что возле стола лежат осколки одного из их парных бокалов, не может себя сдерживать, падает на колени, и стеклянным, затуманенных взглядом сначала смотрит на них, а потом хватается руками за виски. Обжигающие слёзы проделывают небольшой путь от щек, падают прямо в осколки. Всё. Всё, конец. Всему конец… И она больше никогда не почувствует того, что чувствовала с Женей. И самое болезненное в том, что осознание финала, конца, нету. Эхом в голове проносится ее тот самый тост на выпускном: «Чтобы «далекое» всё-таки не было к нам жестоко!». Женя слышит всхлипы Алёны за закрытой дверью, его сердце сжимается ещё сильнее, он подгибает под себя ноги, кусает себя за губы. Не может встать, а есть ли в этом смысл? Это все из-за него, а если он ещё раз откроет рот, пытается оправдаться… Алёну больше нельзя расстраивать. Пускай живёт и спит спокойно, а участь произошедшего он целиком возьмёт на себя. — Дверь закрой только! — он слышит дрожащий, родной голос, громкий хлопок входной дверью, а потом утыкается к себе в колени носом, шепча одно: «Ненавижу… Ненавижу».

***

— Мама, мне 18 через месяц. — плечи Алёны слабо подрагивают, пока она стоит в доме своей матери. Артур стоит во дворе, отказавшись отпускать куда-либо Алёну одну: краем уха слышит их разговор, но не встревает, боится её мать, и понимает, что просто не сможет подобрать нужных слов. А лишние проблемы Алёне сейчас точно не нужны… — Снимать квартиру? — она переспрашивает. — Я хочу уехать, пожалуйста, пойми меня! Артур, хоть с кем-то… — у Алёны горят щеки. Одна она не выдержит, Дима и Саша в другой стране и явно не планируют возвращаться, Аню не пустят… Студенческое общежитие не вариант, ей не хочется сейчас никаких контактов, ни с кем. Артур конечно вариант тоже спорный, но он открыл ей правду, предостерёг, а близкого общения можно и избегать, ей просто был нужен кто-то рядом. Хоть и за время этого непроглядного ужаса Алёна почувствовала, что их отношения с ним улучшились, но доверять целиком побаивалась. Или решилась больше никому свое сердце не открывать. — А университет? Бросать, не проучившись даже неделю? — спрашивает ее мама, заглядывая в глаза. Алёне кажется, что ещё немного, и её мама расплачется тоже. Она вообще впервые видела, как она переживает за нее, так сильно… — До первого октября можно уходить, куда хочешь. Баллов мне и на Москву хватит, но я хочу в тихий, спокойный, город. Анастасия Косторная дрожащими руками берет стоящую рядом на полке керамическую лейку, начинает судорожно поливать цветы, стоящие на подоконнике. Смотрит в окно, то вниз, под себя, а её плечи слабо подрагивают. — Алёна, солнышко моё… — у Алёны что-то надрывается в сердце, и она понимает, она будет реветь в машине Артура так, как никогда в жизни. Почему эта жизнь решила отобрать у неё все, сначала дала то, что так окрыляло, заставляло хотеть жить, а потом забрала наижесточайшим образом? И вышвырнула Алёну, как собачку на улицу, без ничего, только с огромной дырой на месте, где когда-то было ее сердце? — Бросать все, вот так… Из-за какого-то парня… — Мам, ты ведь хочешь, чтобы я была счастливой… — Больше всего на свете это хочу, даже если ты сама этого не видишь. — мама Алёны поворачивается к ней, улыбается натянуто, пытаясь скрыть боль и тревогу, которая, видно, что разрывает её изнутри. — …Поэтому, если ты действительно этого хочешь, ты должна принимать мой выбор. Я не буду здесь счастливой. Не могу. Здесь всё, весь этот город пропитан только им. Мне нужно убежать отсюда, подальше. — Ты будешь приезжать? — Анастасия подходит чуть ближе. — Я не знаю, мам. Нависает пауза. — Я рада, что мы все равно смогли… Хоть как-то, но сблизиться. — спустя несколько минут говорит Алёна, не выдерживая грустного взгляда матери. Они сблизились только после того, как она развелась, и то, близостью это назвать было сложно — ей просто стало на Алёну не плевать, из искренних намерений, нет. Было непонятно. И почему-то все равно сейчас было больно. Мама Алёны долго смотрит на нее, осматривает заплаканное лицо, красные глаза, опухшие губы. — Спасибо, что потом все-таки пересмотрела свое отношение ко мне. — Алёна говорит искреннее, и в моменты, когда она, с замиранием сердца, рассказывает об уезде из Питера, которое когда-то бы для нее ощущалось как нечто абсолютно нереальное, ее глаза сияют от подкатившихся слез: — Все будет хорошо. Значит, так надо было. — Езжай, Алёна. — мама молчит некоторое время, будто бы переваривая все сказанное. — Если тебе так будет легче… Ты девочка уже взрослая, умная. Я горжусь тобой. Алёна кивает, и дверь в комнату мамы закрывается. Она на подкашивающихся ногах бредёт к Артуру, который затягивается электронной сигаретой, прямо на лестничной площадке. Он выпускает изо рта пар, подъезд погружается в сладостный аромат, издалека напоминающий апельсин, и смотрит на нее обеспокоенно, хотя явно пытается это скрыть: — Едем? — Едем. Алёна скрывает дрожь в голосе, смотрит на Артура своими большими, глубокими глазами. Они не произносят ни слова, она даже не пытается как-то убрать эту гнетущую, неловкую атмосферу. После пережитого все в этой жизни кажется ненастоящим и не вечным, осознание того, что свой родной Питер Алёна видит, возможно, в последний раз, на нее не накатывает даже сейчас. Пока они садятся в машину, Артур только пристёгивает Алёну ремнем безопасности, и как только она чувствует, как машина трогается с места, а за окном, проезжая, она видит все места, в которых она выросла, с которыми связано столько воспоминаний. Та самая школа, парк, набережная, она отворачивается, чтобы Артур не видел её слёз. — Прости. — За что? — Алёна сглатывает комок в горле. Артур говорит тихо, подстраиваясь под Алёнино состояние: — Что вообще сказал это. — Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Я уверена в этом, я живу по этому принципу, я… — Алёну заносит, она задыхается от катящихся по щекам слезам: — Он не любил меня. — Да, это так. — спокойно отвечает Даниелян, вцепляется в руль чуть крепче, машина поворачивает вправо, объезжая всю проезжую часть и заворачивая в место, где стоят заправки, пекарни. Ещё немного и появится табличка с зачеркнутым Санкт-Петербургом. — Он даже сейчас не пытался с тобой связаться? — Я его заблокировала. — Всегда можно создать фейк. — Артур вновь тянется к электронной сигарете, обхватывает ее конец губами, и когда затягивается, произносит: — А ещё тебе со мной будет лучше. — Мне ни с кем больше не будет лучше. — моментально отвечает Алёна, чуть съезжая с кресла. Глаза слипаются от потекших теней, хочется спать, голова раскалывается. Интересно, а если бы она сейчас уснула, проснулась, и оказалось, что это всё дурнейший сон, какие обычно бывают под температурой? Вот она откроет глаза, на дворе вновь стоит лето, Женя уже на кухне, в обществе Шурика готовит им завтрак, а потом они пойдут гулять возле речки, купаться, только обсуждая то, каким будет сентябрь. — Мне… Не надо мне это. Артур хмыкает. — Как хочешь. Все равно потом придется с кем-то жить. Не как со мной, а на постоянной основе. — Мне хватило. — Алёна остаётся непоколебимой. Чувство боли, пустоты и слепого отчаяния разрывает её изнутри, высасывая следом за всеми эмоциями и ощущение какого-либо вкуса жизни. Мир резко становится серым, любая положительная новость вызывает отвращение, словно другие люди не могут испытывать положительных эмоций, ведь в сознании Алёны их больше не существует. — Ты сказала маме всё? — Про спор в основном, мол, вот так получилось… — А Аня чего? — Ещё не знает. Это самое худшее. — Алёну распирает от чувства вины и стыда из-за того, что сейчас, она, фактически, бросает самого близкого друга в своей жизни. Но она понимала, что не сможет попрощаться с Аней, просто не сможет, Алёна умрет от боли прямо там, она не сможет смотреть ей в глаза… Лучше рассказать обо всём по телефону, пряча слезливые глаза, маскируя дрожащий голос, пытаясь придать ему нотку здорового равнодушия, чем так. Аня была последним кусочком её души, который не хотелось вырывать, это был маленький лучик былой светлой ностальгии, то, что все ещё позволяло Алёне сохранять хорошие воспоминания о Петербурге. И чтобы их история в родном городе закончилась истерикой, слезами, прощанием, как в грустной российской мелодраме — нет, нет и ещё раз нет. С такими же чувствами Алёна и заходит в квартиру в новом городе. Артур сразу сказал, что ни к чему не обязывает: он давно хотел переехать в Курильск, объясняя свое желание тем, что ещё давно именно здесь предложили ему работу, и раз уж Алёна в таком состоянии, за ней нужно следить и все такое, а квартиру вдвоем снимать дешевле, то почему бы и нет? Отдельные комнаты, все такое. — Ты тут осматривайся, — Артур выкладывает при Алёне все тяжёлые вещи, которые они перевезли. Алёна взяла совсем мало вещей с собой: на волне печальной эйфории и шока ей казалось, что много вещей ей и не нужно, есть карандаши, краски, листы, необходимая техника — а на все остальное по барабану. И на жизнь, как правило, тоже. — А я сейчас схожу к Игорю, который менеджер мой, нужно подписать контракт. Тяжёлые вещи не ставь, только свой уголок обустрой. Алёна кивает, и когда Артур закрывает дверь, она осматривает свою комнату. Подъезд ей не понравился сразу же: их встретило «типичное население сомнительных учебных заведений», все в «адидасе», с семечками в руках и водкой. Предложили Алёне «сыграть с ними в партишку, а то чота еблет тухлый», она отказалась, хотя, наверное, ещё летом согласилась бы, смеха ради. Комната и вовсе будто бы развалилась: обшарпанные стены, жирным шрифтом написанное одно слово «хуй», под еле держащейся лампой, единственная, почти картонная полка висела на стене на одном гвозде. Когда на кровать садились, сразу же выскакивала пружина, грязный пол, который не мешало бы помыть несколько раз. Ковров нигде не было, большой, светлый шкаф с выбитыми ручками стоял посреди комнаты, а внутри него не было ни вешалок, ни полок, просто полое пространство. Разрисованная прикроватная тумбочка, верхушку которой украшали многочисленные наклейки из жвачек из ларьков, ночник в виде страшного зайца протёк, былой владелец забыл здесь свои сигареты, любезно оставив их на тумбочке. Вид с балкона был ещё более печальный: несчастные лица, двухэтажные дома, как из 70-х, прямо на улице развешивали свое бельё, дети играли в «классики» на кривой дороге, а рядом находился старый детский сад, здание которого доверия не внушало. Один ларёк, стоявший в нескольких метрах от дома, и то, постоянно, по словам местных жителей, с которыми Артур успел поговорить, пока они искали свою квартиру, работал не по расписанию. У него почти обвисла крыша, вечером, как сейчас, в нем слабо горел оранжевый свет, и это был единственный источник света во всем районе, не считая жилых домов. Больше по близости не было ничего. Но самое страшное таилось не в этой старой, поношенной мебели, а в том, что в этом месте, помещении, словно не было души. Оно было как картонка, которую стоит только подвинуть или разорвать — за ней сплошной мрак, а своим страхом тебе не с кем поделиться. Алёна легла на диван, подогнув под себя ноги. Тихо вздохнула. Ей хотелось одного: чтобы вместе и с остальными чувствами у нее забрали и это щемящее чувство боли. Совершенно не видевшая просвета, ей хотелось исчезнуть, проснуться в той реальности, когда ещё все было хорошо. Холод подул из окна, неприятным шелестом моментально оживились старые занавески, заляпанные краской. Алёна поежилась: конечно, первым порывом было укутаться в плед, но потом ей пришла в голову и другая мысль: а если она замёрзнет, окоченеет до синих пальцев, потеряет физическую чувствительность, может, это отвлечет от душевной боли? Сердце перестанет щемить, и тускло-зелёные глаза наконец-таки выйдут из головы? Поняв, что идея эта, всё-таки, дурацкая, она босыми ногами ступила на кривой пол, прошла к своей дорожной сумке. В поисках кофты она наткнулась на то, что забрала по ошибке: футболка Жени, огромная, измятая, которая пахла Вилеватой. Она помнит, что именно в ней он часто ходил в их место под мостом, показывал всю местность… У Алёны ещё больше поледенели руки. Выкинуть? Жалко. Перестав себя, наконец-таки, обманывать, она надела на себя эту футболку поверх всей одежды, и все также, колачиком, продолжила лежать на кровати, только на этот раз обхватывая себя руками. Алёне хотелось почувствовать Женю, его кусочек, хотя бы вот так, через эту гребаную футболку, иллюзия его невидимого присутствия успокаивала, дарила хоть какой-то свет былого «хорошо» среди кучи незнакомых людей, в этой страшной квартире, в этом городе на окраине России. — И это все, что у меня от тебя осталось… — думала Алёна, пока глаза слипались. Она вырубилась на один час, ей снился Женя, который будил её своей обычной фразой «Доброе утро, Алён», и что она смотрит на календарь — а там «10 июня». Ее разбудил телефонный звонок, Алёна шарит рукой по прикроватной тумбочке, и впервые слышит истеричный, вопиющий голос Ани: — Какого хуя ты уехала? — Ань… Я все… Все объясню… — Алёна понимает, что сейчас ощущает подруга, но слышать ее голос, пусть даже в такой интонации, почему-то приятно. На душе вновь пусто, но в такой момент ее будто бы касается что-то лёгкое и родное. — Так, я не хочу ничего слушать. Я приеду. — Аня, это слишком далеко! — Почему я узнаю что ты в Курильске с Артуром от твоей мамы? — Аня истерит, а Алёна слышит, как на той линии связи рассекают дороги мотоциклисты. — Я ничего не поняла, что с Женей, что вообще происходит, я еду, я приеду… Алёна вздыхает. Переубеждать Аню бессмысленно, она поняла это давно. Если Аня хочет — она это сделает. — Ань… — Ещё и голос слабый, Боже, блять, пиздец! — она замолкает, судя по звукам, доносящихся в трубке, садится на байк. — Знал бы мой батя, как я тут выражаюсь… — Ань, ты не доедешь. Это другой конец России. — и несмотря на внутренний протест, Алёна понимает, что именно Аню видеть она хочет. — У меня туристический мотоцикл, который выдерживает дальние расстояния. Если ещё успевать парковаться во время дорог, то проблем не будет, лишь бы ментам не попасться, я лишь несовершеннолетняя, и ездить так, в поздний час, нелегально… Ты только жди, жди! — Жду, жду. — Алёна впервые за последние дни улыбается. Алёне приходит сообщение от Артура о том, что придет он под утро, и сейчас ночует у друга, и она выдыхает. Аня может остаться хоть на ночь. Может. Часы в ожидании подруги проходят мучительно. Алёна думает о Жене, не перестает теребить пальцами его футболку, ощущает эту подкатывающую волну паники к горлу, когда понимает, насколько всё запущенно. Она испытывает отвращение к этому месту, она хочет домой, ей плохо от одного вида этой безвыходной атмосферы… Она всё ещё не видит жизни, не видит ничего. Алёна даже не понимает, как спать на этой жёсткой, неудобной кровати. В темноте этот страшный шкаф и вовсе кажется каким-то монстром, а потолок будто вот-вот ещё чуть-чуть, и коснется её головы! Аня находит квартиру по высланному адресу быстро, и, сидя на кровати Алёны, перед этим секунд пять пытаясь найти нормальную позу для себя, которая не будет вызывать дискомфорта, выслушивает ее рассказ, хмурит брови, охает, а потом выдает: — А ты вернёшься? — Я не знаю, Ань… — Алёна прячет лицо в колени, Аня пытается принять более удобную позу для сидения, но та самая «картонная полка» едва не ударяет ее по голове во время этого процесса, она испуганно оглядывается, пододвигается к Алёне чуть ближе, обжигая ее руки своим дыханием: — Алёна, Алён… Я понимаю, тебе сейчас нужно абстрагироваться. Но вот это все — это ведь не жизнь! — А что тогда жизнь, по твоему? — Алёна фыркает. — Остаться в Питере, свихнуться, ибо все напоминает, загреметь в психушку? — Ты с этой атмосферой безысходности и боли в психушку загремишь быстрее. — Аня остаётся спокойной, но в глаза Алёне смотрит живо: так, как умеет только она. Прожигает их насквозь, будто манипулирует: с таким взглядом можно донести любую мысль. — Я говорила, что у Евгения Станиславовича… То есть, Жени, есть проблемы. И, как оказалось, большие. — Он предал меня. Продал меня. — Я знаю, что ты меня сейчас не послушаешь, и это нормально. — Аня садится ещё ближе. — Но мне кажется, он тебя любил. Алёна открывает рот, чтобы ответить трехэтажным матом, но потом ее эмоции сходят на нет, и из ее губ вырывается только одно: — Почему ты так думаешь? — Это всего лишь мои мысли, не более. Я не собираюсь тебя к чему-то подталкивать, но его поступки, отношения… Не думаю, что это все делали бы ради спора. Он мог поиграть в начале, спустя короткое время понять, что идея плохая, пытаться тебя оттолкнуть, а потом влюбиться. — Он мне даже не написал. Когда хотят — ищут возможности. Так все говорят… Если с вами не ищут возможности встречи, значит просто не хотят. — А мне кажется, к Станиславовичу это не относится. Травмированные люди часто после того, как сталкиваются с подобным, закрываются в себе ещё больше, а не ищут возможности проявить интерес к решению проблемы. И это не зависит от их возраста, их исправит только жизнь и собственное желание. Алёна молчит, потом выдает: — Мне все равно, блин… Блять… Даже на матов сил уже не хватает! Я не хочу больше в это лезть, мне больно и все такое… — Я понимаю. Прости. — Аня тянется к ней, обнимает. Поглаживает Алёнины волосы, пока она утыкается ей в изгиб шеи, пытаясь найти в подруге свое спасение, облегчение… — Я буду приезжать к тебе столько, сколько потребуется. Они сидят так всю ночь. Когда Аня уезжает, через силу, предлагая остаться на всю ночь, Алёна отвечает, что не нужно, и ей лучше побыть одной. Рядом с ней лежит старый магнитофон, который так и не успел убрать хозяин. Из него полутихим тоном слышится «Кончится лето», и Алёна, дрожа, и укрывая себя пледом, выключает его, поворачиваясь к стене.