trajectory: empyrean

      Облака.       Сапфировый и индиго вперемешку с фиолетовыми восходами – поле гелиотропов*, запах которых закупоривает дыхательные пути. Синий сжирает всё на своём пути, не оставляя в живых ни одной ледяной ночи.       Облака? Облака всё равно сильнее. Даже в самые тёмные ночи, когда небо залито расплавленным кобальтом, благодаря им становится невозможно разглядеть скалистое нутро планеты. Облака мешают видеть ясно, и, может быть, именно отсюда произошёл термин «затуманенное сознание». Они навязчивые, они мешают прозрачности разгара дня, они медленные и они изнуряют своего наблюдателя лучше любого другого противника.       Когда Гето Сугуру ушёл, было пасмурно.       Ни дождя, ни солнца – только облака, тяжёлые и непроницаемые. Весь следующий месяц прошёл мимо Сатору, только одни облака кружились и кружились вокруг него, одновременно с этим не имея ни направления, ни силы – он должен был понять, что что-то не так, когда дождь больше не лил неделями напролёт, а солнце скрывало её** лицо, утопающее в подушках звёздно-серого цвета.

***

      – Что ты делаешь? – сонно бормочет Сатору, когда чувствует, как кто-то дёргает его за торчащие на затылке волосы. Он недовольно шевелится, будучи слишком сонным и одновременно недовольным тем, что кто-то посмел отвлечь его от такого сладкого сна прямо на диване в общей гостиной. Солнечный свет разряжает обстановку вокруг, размазывает по стенам комнаты старательно пенящуюся уязвимость, пропитывающую диванные подушки и жалящую открытые участки его кожи настойчивой свирепостью.       Сатору никогда не нравилась эта её восприимчивость к эмоциональным потрясениям, даже если небо неделями было затянуто грозовыми тучами.       Проснувшись под её ядовитым светом, Сатору жалеет, что практически не спал последние четыре дня.        – Почему ты никогда не спишь в своей кровати, придурок?       Сатору упорно не желает открывать глаз. Просто чтобы сохранить черноту своего мира нетронутой, но вместе с тем тщательно прислушивается к голосу Сугуру, разрезающему его сны, и бессознательно позволяет его тембру омывать себя, будто бы солнечный свет, затапливающий комнату и делающий его другим, будто бы вовсе неземным. Тем, кем он на самом деле не является.       – Вставай, – говорит Сугуру, и по душе Сатору разливается сироп. На этот раз чужие пальцы массируют кожу у корней его волос, и пряди медленно проскальзывают между ними, льнут к их узловатой неровности, путаются в фалангах, не желая разрывать касание.       – Куда? – ворчит Сатору, притворяясь, что настойчивость Сугуру беспокоит его больше, чем есть на самом деле.       – В мою комнату, – мягко отвечает Сугуру.       Ещё мгновение назад в голубых глазах Сатору прятался сон, теперь же он распахнул их, смело глядя навстречу солнцу. Привыкает он к нему так же мгновенно, как на лице Сугуру появляется дерзкая ухмылка в компании с двумя несомненно очаровательными ямочками на щеках.

***

      Глаза, рот, волосы Сатору – его самого – всё это можно сравнить с лазурным небом; он его спутник, сама бесконечность – просторная, но при этом достаточно плотная, чтобы имитировать близость. Вот только его атмосфера – озон, а не прочная твёрдая масса.       Это разделяет их, делает непохожими друг на друга.       Заключая бесконечность в собственноручно выведенную формулу, вдыхая кольца Гипербореи***, с голосом, оформленная форма которого могла бы вращаться вокруг Солнца, Сугуру уверен, что Сатору принадлежит напрямую вселенной; рождённый из недавней, только-только сформировавшейся звёздной пыли, он слишком далёк от механистического настоящего эволюционирующего общества.       Люди же вокруг утверждают, что он тоже другой; всё общество шаманов, если быть до конца откровенным. Он нарушает пространственно-временной континуум; само его существование смещает точку гравитации Земли, ведь оно настолько необоснованное, что заставляет все остальные планеты сдвигаться с их заранее определённых математическими расчётами точек на карте.       И всё же, Сугуру думает, что такие как Сатору бывают только раз в жизни, раз в бесконечность.       Эти два понятия взаимно исключают друг друга, но вместе с тем кажутся слишком синонимичными.       Сатору смотрит на него, и его глаза крадут солнечный свет; он им не нужен, они сами способны осветить целую комнату. Шесть глаз способны поглотить целое солнце. И пока оно тонет в них, они одномоментно, ритмично выталкивают из его головы всё остальное, фиксируя внимание – заученная наизусть техника, где есть вселенная, есть небеса. Должно быть, именно они научили его этому, пока он вращался на орбите Земли, ожидая своего рождения.       У Сатору нет своего собственного ритма, он разрушает теорию гравитации.

***

      Сатору охотно следует за Сугуру прямиком в его комнату. Смотрит ему в спину, рисует свой собственный маршрут движения по его плечам, прослеживает, как мышцы переходят в плотные линии сухожилий на задней поверхности шеи. Они напрягаются и расслабляются, следуя за ритмом шагов; солнце ослепляет.       Солнце обжигает.       Обряжает его в жёлтый и новый, ещё незнакомый человечеству оттенок более тёмной, чем есть в природе, слоновой кости. Солнечный свет растекается по его спине, и он сам становится солнцем. Ещё немного его света, и Сугуру, вероятно, сможет вспыхнуть, как спичка, прямо на глазах у Сатору.       Возможно, это глупо или даже преступно – признавать, что Сатору надеется, что Сугуру никогда не сгорит. Независимо от того, произносится ли эта надежда вслух или хранится в строжайшей секретности.       Пресмыкаясь перед Вселенной, умоляя её на коленях, он надеется, что Сугуру никогда не поднимется выше земных пастбищ и подземных океанов. Он надеется, что тот останется в стороне от небес, останется различимым, безошибочно узнаваемым для его шести глаз, останется подобным древним руинам, заложенным генетикой предыдущих носителей в неровных линиях на ладонях Сатору.       Комната Сугуру бросается к нему навстречу с фамильярной небрежностью вчерашних объятий; Сатору мягко улыбается слабой попытке солнца спрятаться за плотными шторами – будто бы боясь спросить разрешения войти.       Его рубашка со вчерашнего вечера лежит на полу посреди комнаты смятым комком; она – форма забытого шедевра архитектуры, своего рода священный храм.       Ну, а солнце считает, что комната Сугуру – это храм для них обоих.

***

      Дождевые тучи.       Тяжёлые, тёмные, почти чёрные – они клубятся, они нависают; Сёко смотрит на них и говорит что-то о том, что чувствует себя будто бы не в своей тарелке.       Не будучи склонным к поэзии, образному восприятию или подтекстам, Сатору говорит ей, что ей нужно чаще выходить из морга и встречаться с солнцем напрямую.       И всё же, голос Сёко, петрикор**** при давно не шедшем дожде, застланное зловещим обилием туч небо – всё это поселяет в животе Сатору неясное беспокойство. Тот, кто обладает шестью глазами, в этот момент чувствует себя наименее важным для вселенной человеком и совершенно не может понять почему.       Иррационально боясь, что вселенная пытается таким образом что-то у него отнять, он тщательно прячет свою паранойю как можно глубже в шелуху самоуверенности и надеется, что, подобно дождю, тучи тоже скоро уйдут.

***

      Но они не уходят.       Тучи.       Они – серая сахарная вата, закрученная в тугую спираль.       Масамичи спрашивает почему он не пошёл за ним.       В конце концов, тучи уходят, утопая в слепящем солнечном пламени.

***

      А потом он снова видит его.       Будто бы дар богов, в которых он никогда не верил, – он снова видит его.       Гето Сугуру зовёт Сатору в свою постель, и это приглашение – дождь после долгой засухи, ответ на бесцельное скопление туч в небе. Дождь смывает годы пасмурного, непослушного неба.       Сталкиваясь губами, Сатору не утруждает себя оглядыванием комнаты, изучением заваленного мелким хламом стола или запоминанием того, насколько обстановка отражает Сугуру. Он поддаётся многолетнему чувству потерянности, и, может быть, оно чуть более человеческое, чем всё остальное в нём, а всё это и есть как раз для того, чтобы позволить себе наконец-то отпустить бесконечность из цепких пальцев и почувствовать ладони, скульптурно слепленные прямиком на небесах, на своей изголодавшейся коже.       Он обнимает Сугуру за пояс, роняет его на мятые, слишком чужие простыни. Стон срывается с его губ, когда пальцы проскальзывают сквозь чужие волосы – они жёсткие, но кажутся почти что шёлковыми, и слишком пушистые на кончиках; он тянет за эти волосы, жёстко собрав их в кулак, с мыслью о том, что, достигнув их кончиков, он достигает ещё и конца чего-то безымянного. Сугуру запрокидывает голову, изгибается в позвоночнике, глухо ударяется затылком о подушки – и зрелище это почти что священно.       Когда Сатору входит в него, солнце наконец-то осмеливается заглянуть в эту комнату, так тщательно спрятанную за плотными шторами. Оно – божество, напоминающее ему, что всё здесь так, как есть на самом деле: недостижимо, недоступно ему.

***

      Вселенная даёт и отбирает. Отбирает больше, чем даёт. Намного больше, чем–       Сугуру не просто отобрали, его буквально оторвали от Сатору. Вселенная, её ясное небо, сдала его ему в аренду, и теперь пришло время выселяться.       «Ты должен это сделать».       Но он не может.       Сатору отказывается сжигать тело. Отказывается делать вообще что-либо. Отказывается подчиняться чужим требованиям, Сёко и всему остальному миру – он наотрез отказывается следовать правилам.       В конце концов, он бросает вызов самому существованию. Не зря ведь он нарушал правила с тех самых пор, как научился видеть.       И всё же, он смертен, и вселенная знает, как можно наказать Годжо Сатору за излишнюю самонадеянность, чтобы тем самым напомнить ему, что он не тот бог, которым ему так хочется быть. Как бы сильно он ни желал передышки, как бы сильно он ни стремился отклониться, уйти из-под действия гравитации – 9.8 метров в секунду в квадрате, – он всё ещё удобно забывает, что за всё, что происходит в этом мире, отвечает нечто большее, чем он, и оно прислушивается исключительно к законам массы и существовавшим веками условиям.

***

      Через божественную злобу небеса, сама вселенная, предлагают Сатору подарок.       Гето Сугуру.       Тщательно упакованный, с красиво собранными волосами, с улыбкой, похожей на континентальный разлом – вселенная дарит Сатору подарок, и этот подарок разворачивается сам собой.       Он дёргает за нить на виске Сугуру, его чёрные волосы – красивое украшение, и они спадают ему на спину, как лента, небрежно отброшенная в сторону. Именно тогда он понимает, что вселенная вместо подарка преподнесла ему наказание.       Она наказывает его, преследует, наступая на пятки, за мёртвое тело, которое он не мог, не мог принести в жертву солнцу. Этой ошибкой Годжо Сатору непреднамеренно вмешался в круговорот жизни и смерти и не смог удержаться на своей орбите.       Наверное, так рождаются новые миры.       Новые линии и круги наносятся на карту – тело Сугуру осквернено, а сам он написан кем-то другим, чужим. Не ладонями Сатору.       И теперь он ждёт.       Теперь он в ловушке.       Поистине – бесконечность сковали наручниками. После всех жалоб богам и небесам на то, что всего всегда недостаточно, Годжо Сатору оказывается запечатан внутри пустой коробки.

***

      Облака.       Облака имеют вес.       И тем не менее, они легко проходят между пальцами, пролетают металлом самолётов, ракет прямиком на Луну; и всё равно остаются тяжелее даже в сравнении с пятью сотнями машин.       Когда Гето Сугуру ушёл, было пасмурно.       Но он вернулся; слишком привязанный к проклятиям, мирскому бытию и единственному человеку, который напоминал ему о боге.       Вселенная напоминает ему: когда-то он попросил слишком многого.

***

      В попытке создать рай на Земле, понять и проследить богоподобие чужого тела, возвышенность живого существа – их траекторию, можно попасть прямиком в чистилище. Это есть самое жестокое наказание – хуже всех семи кругов ада.