Дайте согласие на обработку ваших данных. Отмена, отмена...

Недавно Чуя переехала в её квартиру. Ну, то есть не недавно, а три года назад. Три года назад квартира Дазай перестала быть только её квартирой, а после этого два факта «Чуя переехала в новую квартиру» и «У Дазай появилась соседка» стали взаимно связаны. В принципе она знала, на что шла, когда развешивала объявление на универской доске. Тянуть квартиру одной было трудно — а Дазай трудности не любит. Она не из тех, кто несётся головой вперёд к опасности. Она из тех, кто в тяжёлой обстановке, кому легко и быстро. Кто интеллектуально, а не сбитыми кулаками. Дазай из тех, кто не ищет других ходов, кроме как найти соседку. Дазай смотрит на стол и берёт телефон, увидев уведомление о сообщении. Таракан на потолке Я буду сегодня поздно 21:52 Покорми Скумбрию 21:52 Себя тоже можешь 21:56 Дазай тихо хмыкает. Она это не контролирует. Это привычка. От неё не избавиться, и от Чуи тоже. Дазай даже не старалась. Даже не хотела.

Раз будешь идти в темноте то смотри чтобы слабую и маленькую тебя не украли

21:56

И Дазай знает, что Чуя заботится. Дазай смутно догадывается, что сама заботится в ответ. Чувствовать это к соседке страшно. Это неудобно и смущающе, до неожиданных ситуаций в ванной, до совместных вечеров вместе, до заботы подруга о подруге. За три года голос Чуи стал раздражающе знакомым, таким я-узнаю-её-из-миллиона, слишком «Эй, ты ведь знаешь, что я ценю тебя? Да? Ну, я этого не скажу». Её голос это: «Хочешь услышать меня за три километра?» Её внешность это: «О, ну ты же ведь знаешь, что мы живём в одной комнате? У тебя не получится остаться в одиночестве чтобы думать обо мне, кусая губу. Даже не старайся». Чуя сама это сплошное: «Хочешь смотреть на меня в ночи, пока я сплю на другом конце комнаты? Знаю ведь, хочешь. Не смей показывать этого». Дазай не на что жаловаться. Только на себя. Что бы Дазай не говорила, Чуя хороша. Она заботливая сокамерница (Чуя любит заставлять убирать за собой), верная подруга (Дазай думает, что их можно назвать подругами. Совсем немного. Дазай надеется) и усердная студентка. Чуя в принципе прекрасна, но Дазай пока на стадии принятия. Она хочет посомневаться ещё немного. Дазай хочет цепляться за эту иллюзию невлюблённости в свою соседку. Дазай вгрызается в неё зубами, не отпуская. Но иллюзия растворяется. Ничего с этим не сделать. Как и во всём, что связано с Чуей, Дазай не сопротивлялась. А зачем, если болото само утащит тебя? Вода поглотит, а плющ оплетёт? Дазай не на что жаловаться. Она могла отказаться от новой соседки, когда та пришла смотреть квартиру впервые, но Дазай не отказалась. Дазай вообще могла сделать многое, но не сделала. Дазай не жалуется. Три года назад она слушала, как Мори просит Чую следить за ней. Он просил напоминать Дазай есть, хотя они даже не прожили вместе и месяца. Они вообще тогда нисколько не жили вместе, но Мори, этот нечестивый дядя, прочитал Чуе полную инструкцию к использованию Дазай. И Чуя успешно этой инструкцией пользуется. Заботливо так, нежно. Сердце Дазай плавится. Остаётся пережёванным и выплюнутым. Забрать бы эту инструкцию у Чуи, но уже как-то поздно. Чуя её наизусть выучила. Дазай она тоже знает наизусть. Дазай на это не жалуется. И на то, что её сердце тычется иголками в присутствии Чуи — тоже. Жить с таким трудным существом, как Чуя, невозможно. Быть влюблённой в неё ещё невозможней, но Дазай знает, что жить с ней самой ещё хуже. Она не признаёт вслух, но чуино терпение слишком поражает: оно ощутимо натягивается, оно не рвётся, оно бесконечно. Возможно, только Чуя и Одасаку способны терпеть её. Но это Одасаку единственный, кто выслушивает её страдания по Чуе. Он слышал все определения девушки, которой даже не встречал, видел только по фотографии, но в идеале знает характер и привычки по одним лишь рассказам Дазай. Чуя про такие страдания не знает. Она даже не догадывается, Дазай хорошо всё скрывает. Дазай умная девочка, мерзкая в своих чувствах. Чувства эти она выражать не умеет. Чувства её теряются между действиями, а в словах они растворяются. То, что она потеряла, можно найти. То, что растворилось, не примет старую форму. Вряд ли Чуя обращает внимание на её действия. Вряд ли Чуя замечает её чувства. Только Одасаку знает о них напрямую, и то потому, что Дазай напилась. Хотя, наверное, нетрудно было догадаться по её «Мне так надоело расчёсывать отвратительные волосы Чуи ежедневно». По бесчисленным «Я уже не могу смотреть на то, как Чиби каждое утро переодевается передо мной». По унылым «Глупая Чуя опять не может устроить со мной марафонную ночь фильмов». Чуя марафонную ночь фильмов любит, но занятость не отпускает, утягивает поглубже. Так-то она всегда сама искала фильмы и не позволяла Дазай выбирать какое-нибудь «Нападение помидоров-убийц». Чуина творческая душа любит прекрасное, одухотворённое. Чуя любит слезодавительные фильмы, любит прореветься. Но не в плечо Дазай, нет. Чуя сильная, она плачет только так, чтобы Дазай не видела. Дазай всегда слышит, как она шмыгает носом, замечает блестящие глаза, но виду не подаёт. Чуя сильная. Дазай знает это. Чуя сильная, и Дазай часто залипает на её руки. Если Чуя переодевается перед ней, не стесняется и не скрывается, то Дазай позволяет себе пялиться. Незаметно, углядкой. Типа незаметно, но всегда кажется, что Чуя замечает. Часто на её руках есть смазанный след карандаша, а Чую это раздражает, она всегда пытается смыть его. Реже появляется несмываемое масло, и тогда Чуя становится слишком недовольной. Масло не отмоешь, оно остаётся надолго, а если начинаешь тереть под водой, то размазывается и становится сплошным пятном. Иногда, дорисовав свою мазню, Чуя со счастливой душой идёт отмываться от акварели. Акварель отходит легко. Дазай не завидует этой акварели. Чем только Дазай не хотела стать за эти три года, если честно. Ей хотелось касаться Чуи долго, касаться её легко и нежно, касаться её приставуче. Через полтора года Дазай поняла — она хочет стать маслом. Только вот масло Чуя стирала с себя раздражённо. Дазай хочет не так. Дазай хочет быть кисточкой в руках Чуи. Дазай хочет быть холстом, которого Чуя томительно касается. Дазай хочет быть грифельной стружкой, которую Чуя осторожно сдувает с листа. Дазай вздыхает, безнадёжно садясь за стол. Она вкладывает в этот жест всю безысходность. Безысходность в самой её нарисованной красе. Рыжая такая безысходность. Играющая яркими красками, переливающаяся тёмными. На неё хочется смотреть долго, если не бесконечную вечность. В отличие от незаконченного реферата, свою безысходность она готова разглядывать вечно. Может, Дазай стоило думать о реферате. Но она думала о Чуе. Через два часа ленивого печатанья она чувствует, как в её руку бодается что-то мягкое и пушистое. — Что, будешь за меня писать? — недовольно отзывается Дазай. Руки её приветливо раскрываются, приглашая, и кот спрыгивает ей на колени, уставившись в глаза. Издаётся тихое «мрмяу». — Чуя скоро придёт. А ты любишь её больше, чем меня? Мелкий ублюдок. Дазай неловко замолкает. Она и сама любит Чую. Она не имеет права говорить что-то про кошачью любовь к ней. — Эмпирические методы. Ты знаешь, что такое методы? — бормочет Дазай, просто чтобы заполнить тишину. Тихое «мя» в ответ не помогает. Тихое «мя» в ответ слишком милое, но Дазай может думать лишь о том, что по милоте это не сравнится с Чуей. Методы — это то, как Дазай старается выжить на пяти квадратных метрах с Чуей. Эмпирические методы — это вся клоунада, которая разворачивается на этих пяти метрах. Это изучение особей в их естественной среде обитания: Homo Hybridus пытается соблазнить Homo Sapiens. Наверное, Чуя маленькая рыжая ведьма, наславшая на неё порчу. Честно, временами Дазай хотела засыпать не с котом, свернувшемся в её руках, а с Чуей, сопящей прямо под боком. Сопит Чуя тоже мило. Когда Чуя устаёт, когда через пару недель просмотр, а она ещё даже не начала ничего рисовать, то всегда приходится ложиться спать злой. Она смешно ворочается, шепчет себе под нос, что лучше дорисовать сегодня, потому что завтра точно не успеет. Через несколько часов Дазай в полусне чувствует, как ей натягивают одеяло до головы и как на кровати в нескольких метрах от неё скрипит матрас. И Дазай любит раздражённую Чую, не злую. Дазай любит, когда причина эмоций Чуи она сама. Ей нравится слышать от Чуи: «В смысле ты спалила еду, пока готовила мне завтрак?!» Или раздражённое: «Нахера ты пихнула мне под нос эту животину, я сказала, что хочу спать, а не обниматься с комком шерсти...» А ещё импульсивное: «Да ты заебала обниматься, дай я ебану это уродище, блять, я не умею рисовать, отпусти». В такие моменты сердце Дазай счастливо раскалывается. Уродливо ломается. Вскоре коту становится неудобно на её коленях. Он решает, что самое время устроить приключение, и запрыгивает на стол. Коты. Эти сотни раз романтизированные существа любят всё портить. Они спят где хотят, они не уходят, сколько ни проси их, они слишком своенравные и слишком зажравшиеся. Когда Дазай понимает, что клавиатуре угрожает опасность, она уже не успевает ничего сделать. Она лишь может смириться с тем, что ноутбук теперь не принадлежит ей. — Ты... — с презрительной нежностью щурит глаза Дазай. — Ты опять хочешь накляпать своими лапами абру-котабру? Кот смотрит в ответ ехидно, переминает лапами и растекается по поверхности. Скумбрия любит делать подобное, зная, что против этого у Дазай нет приёма. Невольно она поднимает взгляд на чёрное небо, но не видит там ни одной звезды. Из коридора раздаётся звук открываемой двери, и Дазай оборачивается. Кот мурчит, лениво сползает с клавиатуры и спрыгивает на пол. Если Дазай просит его что-то сделать, то ничего не добьётся. Если Скумбрия услышит в пределах десяти километров голос Чуи, то сразу прибежит. — Что ты от меня хочешь? — шёпотом спрашивает Чуя где-то в прихожей. Спрашивает она не у Дазай, но сердце всё равно замирает только у неё. — Да с черта? — продолжает Чуя, усмехаясь. — Для голодающего у тебя слишком довольная рожа. Ты уже поел. Первый год Чуя постоянно говорила, что Дазай шизоидничает, когда разговаривает с котом. Теперь они шизоидничают вместе. Это уютное «вместе» растекается внутри, одаривая теплом. Затопляет всё без остатка. Дазай бы хотела, чтобы Чуя поговорила с ней, но Чуя говорит с котом. Сейчас она любит говорить с котом. Сейчас она тоже шизоидный мутант, еле выдерживающий уборку на дазайской замусоренной половине комнаты, хотя раньше всегда отказывалась. Она слышит возню Чуи, различает то, как та разувается, улавливает урчание кота. Тихими шагами Чуя идёт в их общую комнату. «Общую», — услужливо подсказывает этот глупый, ничего не понимающий мозг. — О, — шепчет она, смотря на Дазай. — Ты не спишь. В полной тишине сумка на плече Чуи скидывается на пол, отпинывается куда-то в угол. Дазай тихо выдыхает. До этого она не позволяла себе обернуться и посмотреть на Чую, но вдруг почувствовала себя слишком смелой. Дазай оборачивается, поднимает взгляд и думает: да катись оно все к ебеням. Да ебись оно всё к покатушкам. Лучше бы она посмотрела на скинутую сумку. Она перевод взгляд на сумку. Прекрасно. В голове проносятся тысячи вариантов того, что она может сказать и что она хочет сказать. Ничего не подходит, и поэтому она героически решается промолчать. — Маленькая чихуахуа всё-таки нашла дорогу домой... А, нет, не решается. Но самое страшное то, что Чуя никак не реагирует. Она устало смотрит на Дазай, и это, вообще-то, частое её состояние, но Дазай не нравится. Ей хочется, чтобы щёки Чуи краснели при словах Дазай. Даже если краснеют они от гнева. Злость Чуи это что-то первородное. Она начинается дико, а заканчивается лёгким прикосновением Дазай. Дазай любит её касаться и смотреть на удивлённое выражение лица. Она любит стихающий чуин гнев. Как же много Дазай использует таких мерзких слов как «любит» и «нравится» по отношению к Чуе. Дазай сама от себя не ожидала. Наверное, если это так и будет растекаться в груди приятным чувством, то она совсем не против. Чуя устало бредёт к ней, поднимает полумёртвый взгляд на экран ноутбука и вчитывается. — Боже... Какая же хуйня... Дазай хмыкает. — Доброе утро, Чуя, — хмыкает она. За окном всё так же ни одной звезды. Чуе бы поспать, и тогда утро действительно будет добрым. Ей бы завершить всё в срок, достать деньги на материалы для «всего», и почти всё будет хорошо. Дазай смотрит на синяки под её глазами и понимает, что ничего у Чуи хорошо не будет. — Что ты сегодня ела? — Не помню. Дазай пиздит. Всё она помнит. Ничего она сегодня не ела. — Но ты поела? — спрашивает она, переводя взгляд на Дазай. «Звёзды, оказывается, — думает Дазай. — полная херня». Ей приходится неловко отвести глаза. Живот неприятно сводит напоминанием о том, что с утра Чуя лишь успела заставить её запихнуть в себя небольшое печенье. Вчера тоже. Чуя давно не заставляла её есть, они давно проводили вместе столько времени. — Ой, да поела я, Чиби! — улыбается она. — Честное дазайское! Когда Чуя вздыхает, Дазай понимает, что ей не поверили. Она бы тоже ни за что не поверила «честному дазайскому». — Давай, — шепчет Чуя, идя на кухню. Дазай знает, что Чуя делает это не потому, что мама попросила её об этом. Это так... Мило. Почти любовно, но только по-соседски. Реферат незаконченным документом светится на экране, и Дазай презрительно смотрит на него. Небрежно сохраняет, тыкая пару клавишей. Возможно, она закончит его, когда Чуя отправится спать. Либо она будет сидеть и думать лишь о спящей милой Чуе, пока та спит в нескольких метрах от неё. Дазай хочет поцеловать её, ладно? Она это признаёт. Она это прекрасно знает. Ничто в этом мире не может быть очевидней этого факта. Она хочет взять Чую за руку, даже если та в краске. Она сама её с любовью вытрет. Или не вытрет, и её рука сама станет грязной. Но с Чуей она за руки подержаться хочет. Дазай хочет прикасаться к ней. Она не любит прикосновения и не любит, когда её касаются — но если это будет Чуя, то всё в порядке. Ей даже терпеть не придётся, потому что сама будет охотно подставляться. Ей приходится встать и пойти за Чуей на кухню. Перед собой Дазай сразу видит Чую, усевшуюся на стул и подтянувшую колени к груди. Она почти спит. Она почти как маленький сонный щенок. — Что, прям так обязательно поесть? — морщится Дазай, осматривая холодильник. Вполне ожидаемо она ничего так и не находит. Дазай ничего не нашла даже если бы он был полон, потому что есть не хочется совсем. — Ага, — зевающе отвечает Чуя. Дазай хочет положить её голову себе на колени и успокаивающе гладить. Она хочет снять с неё постоянную шляпу и зарыться пальцами в рыжих волосах. Она хочет плести маленькие косички из этих волос каждый раз, как Чуя будет засыпать под её боком. Но Чуя не будет. Чуя не захочет подобного. Быть влюблённой в свою соседку — страшно. Хуже было только вначале, когда Дазай не понимала природу своих мыслей. Когда она поняла, то вместе с этим пришло осознание, что хуже быть не может. Что станция конечная. Что её высадили перед психдиспансером и сказали, что дорог назад не существует. И Дазай сама понимала, что не выдумала природа ещё подобных дорог. — Вот прям... — И таблетку выпей. Дальше Чуя сидит невидимо и неслышимо. Через несколько минут Дазай садится за стол, а перед собой ставит тарелку разогретого трёхдневного супа. Не острый, без кислого, без жирного — всё по всратой диете, чтобы не сдохнуть от боли в животе. По итогу этой диеты ей нельзя есть почти всё в этом мире, но Дазай держится. Она не ест вообще ничего. Суп плещется на дне тарелки, удивляя своей живучестью. Дазай бы на его месте и трёх дней не выдержала. Суп же не прокисает, сколько бы ни стоял. Наверное потому, что новый готовить сил нет. Пока отвлекаешься, смотря на Чую, сможешь сожрать даже заплесневелый бублик из мусорки. Чуя, еле повернув голову, смотрит на количество супа, видит, что всё как всегда, и вздыхает. Поднося ложку ко рту, Дазай чувствует запах супа. Внутри всё неприятно сворачивается, и она сразу чувствует, что придётся пропихивать еду в себя. Она кладёт ложку обратно, стараясь не стучать ей, в надежде, что Чуя не заметит того, что она не поела. — Ты выглядишь так отвратительно, Чуя. Что-то случилось в твоей чибиковской жизни? Чуя медленно поворачивает к ней голову и расфокусировано пялится. Дазай смотрит ей в глаза и снова берёт ложку в руки. Дазай так слаба. Её большой слабостью является Чуя. Её не хочется разочаровывать, лишь радовать. Ухмылка Чуи это что-то прекрасное, это не хочется забывать и хочется смотреть на неё всегда. Если Дазай не будет есть, то разочарует Чую. Этого Дазай не хочет. Ей нужно поесть хотя бы ради неё. — Задание делала. На другом конце города. Повешаться пыталась и всё такое. — Удачно, да? Чуя кивает. Потом зевает. Её зевание Дазай находит таким же милым, как и всё остальное. — Катилась потом через триста пересадок, — Чуя переводит взгляд на пришедшего Скумбрию, упрямо намекающего на то, что он голоден. «Да хоть завойся, — безнадёжно думает Дазай. — хоть неделю вой, Чуя всё равно ничего не заметит. Она не обратит внимания. Она не поймёт». «Хотя возможно она всё понимает. Просто притворяется». Чуя подбадривающе смотрит на Дазай, одним своим взглядом умоляя съесть хоть что-нибудь, и Дазай думает: «Она нихуя не понимает». Первая ложка супа неприятно ощущается на языке, но Дазай глотает, жалко пользуясь тем, что отвлеклась на взгляд Чуи. Она смотрит на Чую, подносит ещё одну ложку и ест суп, рефлекторно глотая. Не заметив подвоха. Дазай чувствует, что больше в неё ничего не пойдёт. Возможно её вырвет, возможно живот будет болеть нескончаемую вечность, возможно Чуя разочаруется. Она честно больше не может. Она закончилась. Жизненные силы плещутся на нуле. — Что, больше не будешь? — спрашивает Чуя, заранее зная ответ. Ответа нет — Дазай просто мотает головой. — Даже немного? — Я ела утром, — слабо протестует Дазай. — Вчера утром? — усмехается Чуя. — Я тебе персиков купила. Их будешь? — Я... Дазай заминается. Персики это неплохо. Особенно если Чуя старалась ради неё и тратила своё время. Чуя могла бы прийти домой и раньше, но она наверняка решила, что сходить за персиками для Дазай намного важнее. Хочется отказать, но Чуя смотрит на неё с надеждой. Дазай берёт протянутый персик и молча жуёт, слизывая сок с губ. Сексуально наверняка. У Чуи нет шансов не соблазниться. Она возьмёт её прямо тут, Дазай уверена. Она смотрит на Чую пристально, разглядывает приставуче. Она сидела молча, словно давая Чуе привыкнуть к своему присутствию, словно та не проводит с ней три года каждую ночь. Не в том смысле, но всё-таки звучит красиво. Дазай иногда позволяет себе мысленно называть их сожительство так. Носки Чуя сняла давно, они валяются на полу рядом с ней. Носки у неё всегда тёплые, и Дазай до глупого привыкла шутить, что Чую с детства приручили носить вязаные носочки. В этих своих обтягивающих чёрных джинсах она тоже не должна была замёрзнуть. Чуя всегда скрывает перчатками масло на руках, что не отмылось сразу. Перчатки эти снимает она только дома. И эта толстовка... На Чуе она сидит странно, безразмерно, совсем не как обычные её толстовки. Страшная мысль догнала выстрелом в спину. — Откуда у тебя эта кофта? Чуя смотрит на неё, моргает и переводит взгляд на свою толстовку. Вряд ли её, но пока не доказано — Дазай может жить. Пока не доказано — не ебёт что подумано. Краски в её взгляде смешиваются в прекрасную картину. Дазай бы зарисовала, но не умеет. Наверное, ей бы стоило поступить в одну с Чуей художественную школу. Наверное, ей стоило бы учиться с Чуей на одной специальности. Она бы ходила с ней на одни курсы. Они были бы ещё ближе, чем есть. Они бы были вместе. Дазай бы тогда... Чуя бы... Чуя бы носила её одежду. Без всяких бесчестных краж. Дазай бы позволяла грабить её по всем правилам. А выкрадывать так — без предупреждения, в полном отсутствии знания, так подло и бесстыдно… Так кошмарно. Так нечестно оставлять её с краснеющими щеками. — Мои все в акриле или масле. Дазай сглатывает. Слова застревают в горле и не проходят дальше. Они мешают дышать. Они греют грудную клетку, вываривая её до тла. — Переодеваться Чую не учили? — усмехается Дазай безнадёжно. «Не учили? А хочешь научу?» На неё смотрят так, будто она сказала самую очевидную вещь на свете. Будто есть что-то очевидней того, что Дазай флиртует с Чуей уже третий год. — Это сбило бы настроение, — фыркает Чуя. Очевидная вещь. И как Дазай не знала этого. — Но как... — начинает спрашивать Дазай, но неуверенно замолкает. — Ладно, ага. Лучше ей не спорить. Вдруг Чуя расхочет носить её толстовки. — ...прости что взяла без спроса, — бормочет она через пару минут. Но проблема в том, что Дазай не против. Дазай готова смотреть на Чую в своих толстовках вечно. Она вообще готов смотреть на Чую вечно, потому что... Ну, это отвратительное зрелище. Дазай... Совсем не нравится. Это просто болезненно. От этого сердце глухо падает вниз, мягко разбивается, сыпется пеплом. Чуя в её толстовке... Как там Чуя обычно говорит?.. Шедевр дороже полотна на миллиард долларов? Да, примерно так. Хотя нет, не примерно, а намного лучше. Это «примерно» между ними соразмерно десяти и тысяче. Соразмерно росту Чуи и Дазай. Дазай поглядывает на Чую украдкой. Это неловко. Это — дебильные чувства Дазай, которые мешают всему между ними. Минутно ей кажется, что щёки Чуи алеют. Ну, алеют — это значит краснеют. Это значит что-то странное, страшное, неизвестное. Что-то, что оседает в груди блёклой надеждой. Чёрт. Нет, нет, Дазай точно кажется. Она никогда не замечал за собой галлюцинаций, но Чуя ни за что не будет смущаться из-за подобного. Дазаевская толстовка на ней выглядит прекрасно подходящей, а вид — болезненно отзывающимся в сердце той, кому эта толстовка принадлежит. Хорошо, что принадлежит она Дазай. Возможно, это плохо. Чуя прячет в безразмерных рукавах свои руки, так, что только кончики пальцев цепляются за их края. Это плохо. Чуя сидит неподвижно, уронив голову на колени, а Дазай решила замереть вместе с ней. Да кому нужны эти персики. В мире существует только сонная эфемерная Чуя. Дазай заставляет себя жевать персик дальше, потому что Чуя пристально смотрит. Стараясь унять сердцебиение и перестать краснеть, Дазай отводит взгляд. Мысли сбиваются в кучу, но сквозь них Дазай понимает: Чуя не догадалась. Она не заметила. Секрет Дазай не тронут. Он зарыт на дне океана, по-прежнему находится под тоннами воды. Он всё так же закрыт в пуленепробиваемом сейфе, ключ от которого есть только у Чуи. Дазай уйдёт на дно вместе с этим секретом, отчаянно прижимая его к груди. Она не хочет думать об этом. Но она уходит на дно в океане голубых глаз Чуи. Утонула в озере. Захлебнулась в лужице. Чуя в её толстовке выглядит слишком комфортно. Выглядит так, будто это Дазай обнимает её, но не в мыслях, а в реальности. До чего же Дазай дошла. Сейчас она хочет быть на месте своей толстовки. Дазай прячет губы за персиком (потому что улыбаться тут совершенно нечему). И Чуя ни при чём. Фрукт в её руках доедается медленно, но после Дазай со спокойной душой выкидывает в мусорку косточку. Через несколько минут у неё начнёт болеть живот. Дазай потерпит. В животе действительно начинает тянуть, а Дазай успешно игнорирует. Она лишь садится обратно, делая вид, что всё хорошо. Всё просто прекрасно. Сегодня она увидела Чую в своей одежде, и на этом можно заканчивать. — Я не смогу съесть суп, — бормочет она, потому что Чуя, кажется, вообще заснула. Не то чтобы Дазай хотела бы отнести её в кровать на руках и укрыть одеялом, а после написать на лбу какую-нибудь милую гадость, но... Но Чуя не спит. Она подняла голову с колен, посмотрела перед собой, а после и на Дазай. Попыталась сморгнуть приевшийся сон. «Не слишком ли я жалка?», — думает Дазай, заранее зная ответ. Ответ очевиден. Ответ высвечивается ярко и перманентно, когда Чуя встаёт со стула и в пару шагов доходит до Дазай, смотрящую на неё снизу-вверх. Сердце забывает про то, что нужно биться. Сердце забывает про то, что контролирует тут ситуацию Дазай. Дазай и сама про это забывает. Лениво беря в руки тарелку, Чуя ставит её в холодильник. Брови Дазай нежно сдвинулись к переносице. Действия Чуи заботливые, и сердце пропускает удар волнующе. Это было мило. Ничего больше. Чуя возвращается к ней, стоит слишком близко и ещё тянется рукой к её голове. Дазай смотрит на это неверующе. Чужая рука касается её макушки, а пальцы зарываются в волосах. Дазай не смеет смотреть на Чую. Дазай вообще не смеет двинуться. Её нежно треплют по голове, и Дазай непроизвольно вздрагивает от неожиданности. Сжимается. И растерянно продолжает сидеть. Чуя собирается закончить свою быструю пытку, но Дазай не хочет этого. Она всё ещё немного не понимает, почему Чуя сделала это. Но ей хочется ещё. Чуя перестаёт её гладить и смотрит с лёгкой улыбкой на губах. — Хорошо поела, — шепчет она. — Молодец. И Дазай краснеет. В животе сворачивается приятный клубок, который не распутать, не разрубить. Дазай замерла, глупо скользя взглядом по губам Чуи, и даже слабая ухмылка её горит под кожей, смущается, пузырится. От этой ухмылки становится только хуже. Слова Чуи ударяют куда-то. Кажется, в голову. Скорее всего, под дых. Она хочет вернуть чуину руку обратно, на законное место. Она хочет поддаться ей навстречу. Хочет расплавиться под осторожными касаниями. Но реальность надоедливо капает неприятным дождём. В реальности Чуя смотрит на неё, замеревшую и сбитую с толку. — Пойдём спать, придурочная? — единственное, что слышится от Чуи. Она, видимо, не знает, что делает с Дазай. Она не догадывается, что одни лишь её слова могут заставить сердце отбивать смиренный ритм, стучащий в ушах громко. Стучащий глубоко. Стучащий до самой глубины, но Дазай это нравится. С детства она была неправильной. Гибридной. Дазай кивает, даже не вдаваясь в смысл чуиных слов. Все её действия после этого механические. Ведомая Чуей, она выходит из кухни, выключая перед этим свет. Когда Чуя указывает ей на кровать — она ложится, а после смотрит, как Чуя заваливается на свою. Хотелось бы, чтобы Чуя легла рядом. Хотелось бы обнять её. Хотелось бы уткнуться в её грудь и сделать смиренное «чмок». Хочется, чтобы после этого волосы оттянули и недовольно заворчали. Хочется, чтобы дали заснуть, находясь на неловком расстоянии от «чмок». Хочется… Хочется, хочется, хочется… Но Дазай лишь смотрит на то, как Чуя ворочается, укрывая себя одеялом и поправляя подушку. Дазай очень хочет лечь рядом с Чуей. Но она лишь чувствует, как послевкусие чуиных слов отпускает её. Отпускает, чтобы снова услышать бормочащее: — Не задохнись во сне, ты. В ответ Дазай пугливо не отзывается. Ей совершенно, совершенно нечего на это ответить. В груди всё тоскливо сжимает. Она глядит в окно и не видит на небе ни звезды. Небо всё такое же чёрное, чуть потянутое облаками. Скумбрия потерялся где-то в коридоре, либо остался покорно ждать у миски второго ужина. Дазай вздыхает, отворачиваясь к стене. — Спокойной ночи, Чуя. * * * — Ты скоро? — Мне остались только штаны! — На тебе только носки да трусы, ты... — Чуя всё равно подождёт меня! И Чуя ждёт. В коридоре, во всей этой одежде, жарко, душно — невозможно. Но Чуя стоит, посматривая на часы и на Дазай. На терпение своё она тоже должна косо подглядывать. Украдкой. Но пока она смотрит на одну лишь Дазай, которой остались только штаны. И рубашка тоже. И совесть её, мирно дремлющая, услужливо обнимающая её одеялом. Хорошо, что обнимает её не Чуя. Плохо, что Чуя думает об этом. — Давай быстрее, — она отводит взгляд. Потому что нечестно это — подглядывать. Смотреть, даже если очень хочется. Видеть и понимать, что поступаешь бесчестно. Что будь ты на пять сотен лет младше, тебе бы за такое бесчестие голову предложили бы отрубить. И Чуя бы не отказалась. — Не торопи меня, — ворчит Дазай, затягивая бинты на груди. — Ты ведь не хочешь бинтовать меня сама? «Я?! — хочет воскликнуть Чуя. — Да ни за что. Ни в жизнь. Никогда. А можно?..» — Клоунский нос надеть не забудь. — Его тоже на меня наденешь? «Вместе с клоунским костюмом». — На суперклей приделаю. «И возьму себе парный». — Сама не приклейся. «Не подавай мне идеи». — Да он и без суперклея, наверное, приделается. Как влитой. На родное место, понимаешь. Но во всём должна быть печальная развязка. Во всём должна быть грустная, оборачивающаяся клоунским носом на чуином носу, развязка, которая стоит перед ней Дазай, готовой идти куда угодно. Чуя бы сама надела на себя большой красный нос. Но это только потому, что ей нужно скрыть свои ещё более красные щёки. — Идём? — Дазай смотрит на неё, и Чуя видит в её улыбке свою смерть. — Ага, — бурчит Чуя, и в этом её «Ага» покоится она сама. Когда утром Чуя встала и сказала, что пойдёт рисовать куда-то у реки, она не думала, что Дазай увяжется за ней. Чуя не знает, на что Дазай рассчитывала. Чуя не знает, на что пошла, когда согласилась. Чуя не знает, почему сказала пресловутое «да», оказавшееся крышкой на её гробу. Чуя не знает, зачем сама забила крышку этого гроба. Она закидывает на плечи рюкзак и берёт под мышку небольшой мольберт, сразу отворачиваясь от Дазай. Сразу стараясь не смотреть на неё. Пока они идут, Дазай успевает спросить многое. Например: «Что ты чувствуешь к маслу?». На этот странный вопрос Чуя не нашла ответа. На этот вопрос Чуя тупо промолчала, всё ещё стараясь не смотреть на Дазай. На вопрос «Какие три желания ты бы загадала джинну?» Чуя отупело посмотрела на асфальт. Она бы хотела оказаться подальше отсюда. Она бы хотела вызвать всемирный потоп и потушить свои горящие щёки. Она бы хотела взять Дазай за руку и не бояться инфаркта. Когда Дазай спросила: «Лучшая вещь, произошедшая с тобой сегодня?», Чуя неловко вспомнила пресловутое «Да». Чёрт. Нет. Большое, огромное, отвратное нет. Когда Дазай отводяще посмотрела в небо и спросила «К каким порокам ты больше всего чувствуешь тяготение?», Чуя захотелось завыть так, чтобы услышали все. Ей хотелось буднично сказать: «Гордыня». Как приходишь в магазин и говоришь: «Заверните мне капельку гордыни, пожалуйста», так и она честна в своём пороке. Когда Дазай мельком посмотрела в телефон и украдкой перевела взгляд на Чую, та стала подозревать что-то. Стала подозревать, что у Дазай открыта вкладка «Как подружиться со своей соседкой. Как стать с ней лучшими подругами». — Какой твой идеал? — неожиданно спрашивает Дазай. И это не по методичке «Как подружиться со своей соседкой». Чуя проверяла. — В смысле? — c опаской спрашивает Чуя. — Ну, идеал, — буднично продолжает Дазай. «Заверните мне пакетик тупости. Присыпьте горстью очарования, чтобы та дура точно повелась». — Твой идеал. Кошечки, собачки, парня, любого другого домашнего животного. Ну, или, знаешь… Идеал девушки. Блять. Ну блять. — Собачки, говоришь? — отводит взгляд Чуя, смотря вперёд безудержной терпилой. — Ну, верная собака это самое лучшее, что могло бы со мной произойти, да? — А, — кивает Дазай. — Верная… Да, да, верная — это хорошо. Это значит, что хоть кто-то будет заботиться о Чиби в её одинокой старости. — А?! Сама ты одинокая! Но Дазай лишь смеётся и ускоряет шаг, так что Чуе не остаётся времени на размышления. Единственное, что Чуя может сделать — это пойти за ней. Единственное, о чём Чуя не жалеет — это что сказала глупое, безудержное «Да». Единственная, на кого Чуя хочет сейчас смотреть, это… — Ты где будешь? —Чуя потягивается и осматривает местность. Сесть можно на пожухлой осенней траве. Или разложиться на скамейке. Или там, на удобном бордюре. Бёдра Дазай тоже кажутся удобными, но это так. Постскриптум. — Я? — Дазай притворно задумывается на пару секунд. — А твои колени свободны? — Мои?.. — Чуя с те же несколько секунд смотрит на неё, а после замечает её лукавую улыбку, видит её блестящие задором глаза, и понимает, что может позволить ей сесть куда угодно. Чуино сердце жалко сжимается. Чуино сердце бесполезно. — Тогда я сажусь! — Стой!.. Эй, Дазай!.. Чуя наносит первый мазок осторожно. Её движения возрождаются из сократовской пустоты, из неведомого Дазай бытия мира — она делает это уверенно — и, чёрт её возьми, нежно. Дазай хочет стать этой пустотой. Дазай хочет переродиться бытием и совсем чуть-чуть — её миром. Она осторожно мажет кисточкой в коротком движении, она продолжает делать так и со вторым, и с третьим, и даже тогда, когда щёки Дазай сварились в красном огне. И даже тогда, когда пустота перестала быть таковой, даже когда весь мир спалился от совершаемых ею действий, Дазай всё равно опережает их. Это она чувствует, как при взгляде на мазки Чуи её наполняет что-то. Это она чувствует, как её щёки горят дотла. Это она ощущает проходящие через них кости, хрящи, обнажающиеся перед Чуей. Это только Дазай. Одна лишь Дазай сейчас рядом с ней. Дазай хочет спрятаться среди листвы. Дазай такая красная, что Чуя никогда не найдёт её там. Дазай станет причиной массового сожжения Японии, и всё это начнётся с небольшого парка Йокогамы. Дазай такая, такая, такая… Чёртова Чуя. Чёртова Дазай, которая хочет взять её за руку и рисовать вместе с ней одной кисточкой — у них не получится сыграть на пианино в четыре руки, но так даже лучше. Каждый её мазок — это маленький конец Дазай. Каждое движение кисточки — это то, что Дазай хочет делать вместе с ней. Каждое её прикосновение — это то, чем хочет стать Дазай. Она рисует землю. Она проводит речку, незаметную на карте, но пролившуюся наслаждением в по-дурацки бьющемся сердце Дазай. Она обрисовывает небольшие, совсем жалкие осенние деревца. Она сыпет листья, опавшие с них, но ещё не до конца. Ещё осталась надежда, что Дазай сможет взять её за руку. Дазай подходит ближе. Дазай старается. Дазай пытается, но ей так далеко идти. Так много нужно сказать, и Чуя не поверит. Чуя скажет, что Дазай надумала себе это, что та небольшая фигура с краю картины — это не она. Что это не Дазай. Что это тонкое, старое пальто не принадлежит Дазай. Что эти волосы, похожие на её, коротко остриженные собственными руками, всего лишь видятся Дазай. Что этот рост, что штаны, что дурацкое улыбающееся лицо… Жалкое, отвратительное лицо… — Чё смотришь? — отводит взгляд Чуя. Потому что Дазай точно поняла. Потому что невозможно не понять. — Да так… — сглатывает Дазай. Она точно ничего не поняла, нет. — Просто… Выглядит отвратительно. Ужасно. Есть ужасно захотелось. Холодно очень. Домой хочу. — Есть? — смотрит на неё Чуя снизу-вверх. И тут же отводит взгляд. Как же тупо. Совершенно по-дурацки. — У меня в рюкзаке. Поищи что-нибудь. — Не хочу, — мотает головой Дазай. — Чего? — приподнимает бровь Чуя. — Не хочу есть. В ответ ей фыркают и наносят ещё один мазок, на который Дазай смотреть не в силах. Было ли это жалко? Пф-ф, да она и не спорит. Было ли это тупо? Ха, да ещё бы. Двойное «Ха-ха». Тройное «Ха-ха-ха», чтоб ей налили побольше. Всё ещё ли она хочет взять Чую за руку? Двойное «Нет-нет». Минус на минус даёт плюс. — Ну и чё у тебя в рюкзаке?.. — бормочет Дазай, и мигом запускает туда свои руки напару с любопытным взглядом. Чуе остаётся лишь весело закатить глаза, но так, чтобы Дазай этого не увидела. Это нетрудно. Дазай смотреть на неё боится, но Чуе это знать тоже необязательно. Это такая игра между ними. Шпионская. Кто проиграет первая, та и более жалкая. Но они проиграют вместе. Отпразднуют это четверократным «Нет-нет-нет-нет». «Персики», — думает Дазай. — «Она взяла с собой персики». «Она взяла с собой моё сердце и даже не спросила перед тем, как вырезать его». «Чуя. Чуя, что ты делаешь». «Чуя. Чуя, Чуя, Чуя, Чуя...» — Чуя, — зовёт её Дазай. — Чего? — отзывается она не глядя. — Они помялись. — Да? Ну купим ещё, — отзывается она так, будто они говорят не о сердце Дазай. Будто ей так легко говорить с ней. Будто ей самой не нужна замена сердца после этого «Купим». После этого невысказанного «Купим вместе». «Ага», — пугливо не отзывается Дазай. «Купим ещё». «Я, правда, не уверена, есть ли на рынке сердца по распродаже — хотя бы одно самое жалкое, способное выдержать взгляд на тебя». Дазай не уверена, стоит ли делать то, что промелькнуло в её бредовом разуме. Дазай не уверена, не стоит ли сейчас Чуе позвонить в отлов животных и сказать им посадить Дазай в клетку. Чтобы за каждую неправильную мысль Дазай били целебным электрошоком. Чтобы к концу этого дня Дазай скончалась. Чтобы её доставили в тяжёлом состоянии в больницу, но лечить не стали. Особо грешных там не лечат. Дазай нельзя делать так, но в голове это складывается правильным. В голове это прикладывается пазлинка к пазлинке. Грешная мысль к грешной мысли. И всё встаёт на место. — Тычёделаешь, — выдыхает Чуя, задерживая дыхание. Стараясь задохнуться. Она нечаянно обрушивает мир, испуская последний вздох куда-то в грудь Дазай. Куда-то в шаге от поднятия глаз. Куда-то, где полшага — и грех. Дазай хочет наклониться. Дазай хочет сделать это так, как было в её фантазиях — самых кинковых и фетишных. Она хочет коснуться её губ мягко, с нажимом, раздвигая. Чуя заправляет за ухо прядь волос, и это оставляет на её волосах голубую, совсем яркую краску. Бросает сердце Дазай глухо биться, вкрапляет желание стать этой краской глубоко в подкорку сознания. Чуя не смоет её — подсказывает мерзкий разум. Этот разум Дазай ненавидит, но временами он подсказывает такие дельные, настолько полезные мысли, что Дазай готова с ума сходить от их бесполезности. От того, насколько эти мысли опасны. Дазай просто перехватывает руку Чуи, опережает на неразумную секунду и сама заправляет очередную выбившуюся прядь волос. Но нет, её волосы — лишь капля в заливе. Лишь море в океане одуревшей смелости Дазай. Потому что её губы действительно выглядят мягкими, такими, какими Дазай хотела бы их почувствовать. Потому что Дазай близко. И она может их почувствовать. И она хочет... И… Разум никогда не подсказывал правильных идей. Её разум — это расплавившаяся в голубой краске масса. Это то, что никогда не вернёт свою прежнюю форму, сколько бы Дазай ни лепила. И Чуя пугливо отстраняется. Дазай пялит в её обмазанные синей краской радужки и старается заметить в расширившихся зрачках себя. «Зрачки расширяются, когда мы смотрим на тех, кто нам нравятся», — тогда Чуя раздобыла у наркодиллеров пару пакетиков, иначе Дазай не может, совсем не может объяснить всё это. Почему Чуя не оттолкнула её. Почему Чуя так смотрит. Почему она выглядит так странно, так дышит, так загнанно. И почему Дазай совсем не жалеет о том, что почти сделала. — Ты скоро? — очерствевшей грубостью спрашивает Дазай, не подозревая, что чёрствой стала только корка. Что чуть надломить — и окунёшься в податливую мягкость. — Быстрее давай там со своим... Малеванием. И Чуя вновь не отвечает — это пугает. Это застывает в жилах и образует бляшки в венах, от которых Дазай думает: «Да блять…» «Блять, это ж надо было облажаться, пока я пыталась поцеловать её». «Блять, это ж надо было подумать, что она захочет поцеловать меня». Но Дазай молчит — яростно партизанит. Хотя на самом деле всё просто: стоит лишь подослать Чую, и все дела организации пойдут кверху. Всплывут, потому что Дазай надела на них спасательный круг, а на себя забыла. Чуя отворачивается от всплывшего спасательного круга, словно это ненужная информация, словно не волнуют её тайны вражеских организаций. И Дазай не знает, что её волнует. Не видно этого по каменному, изваянному лицу Чуи. Стараясь не смотреть на свои всплывшие круги и рисующие чуины руки, Дазай садится на бордюр и неслышно вздыхает, так, чтобы это не стало предзнаменованием к новому року, который придёт вместе с обрушиванием вселенной. Этой вселенной ещё нельзя рушиться. Эта вселенная кажется Дазай вполне пригодной. «К чёрту эти вражеские организации, — думает Дазай. — К чёрту меня, я давно всплыла». Она должна сказать это — ну, хоть что-нибудь. Хотя бы слово, которое сможет перебросить через речку своей придурковатости. Да, слово надломится пополам и Дазай сломает шею у берегов, но хей, она попытается. И ничего страшного, Чуя и так наверняка знает, что Дазай безнадёжна. Она ведь не знает, правда?.. Дазай вздыхает. Это невозможно не знать, потому что вздохнула она громко. Безнадёжные чувства её слышатся намного громче — они отскакивают от полых внутренностей и вылетают куда-то через дурацкий вечно открытый рот. И Чуя не может не услышать. Почему-то Чуя говорит первой: — Я всё, — обращается она куда-то не к полуспящей Дазай. Дазай приподнимает голову и мёртвым голосом переспрашивает: — Что «осёл»? — Да хэзэ, — полностью серьёзно пожимает плечами Чуя. — Блеющий, наверное. — А, — глубокомысленно кивает Дазай, послушно смотря как Чуя убирает всё в рюкзак. Потому что нельзя не смотреть. — Это уже лощадь. — Они по-другому выглядят, — знающе говорит она, заваливая рюкзак себе на спину. И если бы она попросила, то Дазай бы точно понесла сама. Но Чуе об этом лучше не знать. — Говорят много. Высокие ещё обычно. — Не то что собаки, правда? Маленькие, громкие… — Какие драки? — закатывает глаза Чуя. — Коряги, говоришь? Ну ты осторожней, запнись там. — А? — глухой бабкой с базара переспрашивает Чуя. Она отбегает от Дазай подальше, очень далеко, в другую вселенную, и смотрит на неё смешинкой в глазах. Она смотрит на Дазай и совсем не знает, что делает. — Какие чертяки? — Где гуляки, о чём ты? — смотрит по сторонам Дазай, но видит немного. Целую Чую. — Это тупо, — Чуя отводит взгляд в землю и фыркает. — Да? А я думала между нами тут, ну, знаешь… — насыщенным удивлением приподнимает бровь Дазай, стараясь не сказать «отношения». «Дебильная, совершенно дурацкая любовь». — бои. — Рукопашные? — Чуя оборачивается чтобы посмотреть на неё. Сердце Дазай тупо пропускает удар. Ещё тупее будет, если она не ответит. — Морские, — знающе кивает Дазай. — Ага, — фыркает Чуя. — У тебя осталась тонущая палка. — М, как на Титанике? — Как если бы я не дала тебе место на дверце даже если бы оно было. — Как если бы я мстительно утащила тебя с собой на дно? — Фу, — не одобряет Чуя идею. — Жэ-три. — Ты не попала по моей тонущей дверке, — комментирует Дазай и задумчиво прикидывает. — Дэ-семь. — Не-а. — О, я знаю! Е-девять? — Даже брызгами не замочила. — Какая трудная задача… — Дазай поправляет несуществующую шляпу за край, словно она планирует потопить все корабли Чуи. Словно она возьмёт её в плен и расположит её ужасно обустроенные покои рядом со своими. Совсем невзначай. — А-пять? — Ниже, — разгадала её безнадёжный план Чуя. Может хоть с подсказками у Дазай будет больше надежды. — Жэ-пять? — каким-то неведомым, сокровенным голосом предлагает она. — Выше, — прошептала Чуя, сама не зная, к чему тут шепот. — А может, глубже? — слышит Чуя такой же притихший, по-уёбски весёлый голос. — Да заткнись ты… — хмуро закатывает глаза Чуя и к не совсем воображаемой шляпе летит ладонь. — Но ты должна признать... — всё таким же тихим смехом продолжает Дазай, уворачиваясь. — ты была близка. — Да правда? — зло усмехается Чуя. — Ну, ты просто захотела о чём-то со мной перетереть… — И ты не смогла отказать моим самым глубоким желаниям? — кидает в ответ она. — Поверь мне, если бы я выполняла их, то ты бы кричала, — смотрит ей в глаза Чуя. — Ты права, когда я устаю, мне хочется кричать… Не знаешь, куда бы я могла сесть? — Прости, не могу ответить, думаю мой рот занят чем-то другим. — О, а знаешь, как хорошо у меня развита мелкая моторика?.. — Клитор! — Вагина! — Заткнись! — Секс! Она просто смотрит на Чую, тихо посмеивающуюся, и думает, что Чуя точно ничего не понимает — Дазай незаметно улыбается, но это больше грустно. Какой к чёрту секс. Все эти неизвестные, совсем ещё неизведанные «вагины» даже во снах к ней не приходили — не приходят к ней пророческие сны. Это что-то из разряда ясновидения, когда тебе гадают по ладошке и нагадывают шесть жён и кучку счастливых деток. По вагинам, наверное, не гадают. Ей не светит даже разок, даже полувзглядом увидеть Чую, забывшую в ванну полотенце — но Дазай бы всё равно отвернулась. Потому что иначе совесть будет мерзко шептать: «Ты никогда не прикоснёшься к ней. Ну зачем ты посмотрела, сама ведь не сможешь перестать думать об этом, дура». Совесть бы триумфально била похоронный марш, если бы Чуя заметила её взгляд. Совесть бы отсылала чёрные телеграммы: «Она любила красные камелии. И ни капли не сожалела о том, что сделала». И на своих же похоронах Дазай, только услышав шелест ткани одежды Чуи Накахары, тут же бы поднялась. Не было бы удивлённых, когда бы Дазай хрипло попросила: «Положите, блять, рядом со мной Чую Накахару!» Дазай не знает, в какой момент ей стоит начать отсылать похоронные телеграммы. Возможно вместе со следующим пропуском удара сердца — или в сердце. Или, когда они зайдут купить эти дурацкие, никому ненужные персики — потому что это всего лишь тупой предлог для прогулки. Возможно, предлог для телеграммы будет готов этой ночью, когда Дазай в очередной раз будет понимать, что Чуя рядом. Что она спит совсем рядом, что Дазай может лишь подойти — и лечь. Это глупо. Чуя уже говорила это, совсем не понимая, что имела в виду она фантазии Дазай. Бредовые, совершенно дурацкие фантазии, которые хотят подойти ночью к её кровати и взять её за руку. И даже у фантазий шансов больше, чем у Дазай. Потому что Дазай только лишь будет смотреть на то, как Чуя идёт впереди неё. Только вот она совершенно ничего не сможет с этим сделать. * * * В последнее время Дазай стала делать много глупостей — это с её-то привычным количеством косяков. Нет, она не говорит о том случае, когда старалась взять Чую за руку. Ну, или когда наклонилась к её лицу и неловко остановилась, не зная, что делать дальше. Или о том, когда она провела кончиками пальцев по её плечу — совершенно одетому и дополнительно прикрытому одеялом. Дазай с краснеющим лицом готова признать, что это была самая кинковая, самая ниспадшая с неба грешная фантазия. Это всё было не по плану, окей? У неё был план, что-то вроде: «Признайся или умри». «Соблазни или жалко издохни на её руках. Но ты попробуй, тебе всё равно понравится». Её соблазнение проходит медленно — примерно на протяжении последних трёх лет. Примерно последние три года Дазай стала ненавязчиво думать: коснуться или же не коснуться... Краснеть в её присутствии или же держаться стойким, изнывающим от пожара вокруг оловянным солдатиком. Это неловко, когда каждый день в голове червяком копошится бесполезное «А может...», но после сразу замолкает. «Возьми её за руку». «Ну давай». «Ты ведь знаешь, что не можешь, но напряги свои бесполезные, ссохшиеся мышцы». «Опять у тебя не получилось, бесполезный ты гибрид. Забирайся обратно в свою капсулу выведения». И почему-то когда Дазай хочет сказать: «Хей, давай пойдём на свидание, детка», у неё получается: «Ты давно не гуляла, а я давно не выгуливала собак... Ну, понимаешь, о чём я». В её словаре «Я хочу пойти с тобой на свидание» давно заменилось на «Ты должна вынести мусор, но в одиночку ты потеряешься в таком большом мире, как наш двор». «Дай поцелую тебя» гибриднуло вместе с ней в «Губы Чуи отвратительны». Под крышей их дома творятся лавкравтовские ужасы, что-то возрождается, теплится внутри тысячелетиями. Они, ужасы эти, тянут Дазай на дно, а дальше — глубже. Чем дальше, тем скорее Дазай понимает, что на дне пустота и темень, в которой она никогда больше не сможет разглядеть своё безнадёжно вырванное сердце. Но всё в порядке. Всё хорошо, потому что её сердце сжимает в своей руке Чуя, и Дазай знает — нужно сжать чуть сильнее и закончить это. Всё хорошо, потому что небольшая просьба от Чуи, и Дазай сама готова выхватить своё сердце из её рук и издробить его — мелко так, чтобы даже не было понятно, что это её жалкое сердце. Всего-лишь несколько слов: — Слышь… Можешь позировать для меня? И Дазай на самом дне. Ничего не предвещало конца света — всё случилось слишком быстро. И Дазай даже не знает, когда успела согласиться. Наверное, перед концом света всё всегда бывает так: дождь идёт второй день подряд. Она, скукожившись на кровати под тремя слоями одеяла, боится смотреть на неё, потому что сдохнуть от инфаркта в расцвете лет своих — это ебучее позорище. Она не смотрит на неё совсем, потому что это ебучий позор — чтобы она посмотрела на кого-то вроде неё. Но божество сияя, истекая её слезами, её мыслями, нисходит к ней. Она поворачивается, задумчиво кусает губу, будто не понятно ей, что это идея, обречённая на инфаркт. Что это ебучий позор на весь небесный пантеон. «Похуй мне на ваш пантеон», — решает она. «Я вообще атеистка, если честно». Но Дазай ещё не знала, что этим решением Чуя обрушила небеса. Дазай не умеет позировать — это отзывается уродливой улыбкой на губах и колющей болью в спине. Она не имеет права делать этого, пока рядом стоит кто-то вроде Чуи, пока в мире, где-то ближе к эфемерному раю, существует она. Дазай не умеет позировать, но раз Чуя попросила — то небеса разверглись. «Завтра вечером», — прошептала Чуя. «Завтра вечером я вырою тебе могилу», — наверняка имела в виду она. «До завтрашнего вечера я должна найти лопату и много земли — чтобы уйти с головой», — думает Дазай. И это последняя мысль, которая имеет право находиться в её голове до завтрашнего судного дня. Всё, что она делала до этого момента — лишь грязные, грешные мысли. Лишь о том, как она снова подойдёт к мольберту, пока Чуя рисует. Как она посмотрит в её глаза, как докажет, что Сапфо поступила правильно, что Дазай может и не со скалы, а сразу в чёртову могилу... Она бы поцеловала её. Kiss, baiser, kiso, kus, bacio — о, она не зря все эти годы была настолько жалкой. Она всегда была жалкой, но Чуя увидит её тут, посреди их комнаты, вставшую в уродливую, несовершенную корягу. Она увидит её немощные попытки соблазнить её, она поправит ей волосы, чтобы они лежали, как надо, как сказали ей какие-то собственные законы эстетики. Дазай не будет знать, как ей встать, и Чуя объяснит. Чуя будет выворачивать запястье, чтобы оно выглядело как сотворение Адама, и божественная свита повторяла форму мозга, который у Дазай отключился. Она бы заставляла её улыбаться как Мона Лизу, но у Дазай бы получался крик. Крик и ужас. Чуя бы пыталась сделать из неё Афродиту, но она бы не знала, что тогда бы ей пришлось рисовать саму себя. Что Дазай сама бы хотела нарисовать её в пене, но т-с-с… Дазай всегда была жалкой, но завтра вечером Чуя сама всё поймёт. Потому что нельзя не понять. Дазай — зефир, мягкий и тягучий, плавящийся под её присутствием. Дазай — Зефир, неудачник и лох, и Чуя, видимо, её Гиацинт. Без шансов, то есть. Есть лишь шанс на то, что Дазай поймает диск за неё, что он ей в голову, и с треском. Что это не будет так сильно и больно, как это было с Чуей, что удар будет нежнее. Что удар будет как чуино прикосновение — чуть слабее, чем топором по голове. Она будет позировать ей сегодня. Она будет позировать ей через пол дня. Она будет позировать ей через несколько часов. Она будет позировать ей, когда зайдёт солнце. Остался час. Осталось несколько минут. До конца этого бесполезного, грешного мира осталось всего несколько минут. Она видит, как Чуя выкладывает на стол кисточки: разномастное оружие быстрого поражения. Чтобы Дазай представляла себя на их месте и млела от своих кинковых фантазий. Она вываливает краску, заливает в сердце Дазай воды, достаёт холст, пустой как мысли Дазай. Она всё ещё не понимает, что делает с Дазай, дубль две тысячи двадцать три. Дубль начинается с начала сотворения мира, с создания человеческой жизни, с явления Христа людям: «Э-эй, как там у тебя дела?!» «Плохо». «Как же так?! Неужели же жертва моя не оправдана была?!» «Зачем ты явился этому бесполезному человечеству, — думает Дазай. — Ну нахуя ты появился». Если бы Дазай сказала, что её Гугл история теперь не полна запросами «Соблазнительные позы», то она бы соврала. Она бы соврала, если бы сказала, что не прошерстила весь Пинтерест по запросам «Эстетичные позы». «Как соблазнить её». «Как соблазнить её так, чтобы она не поняла, что ты помешана на ней третий год. Что тебя с блендером и миксером». Дазай выглядит жалко, так, что даже бомж у алкомаркета отдаст свои честно заработанные пары йен. Потому что даже бомжу у алкомаркета будет жалко. Потому что даже йенам повезло найти пару. — Хватит ковырять палец, — критически оглядывая её, недовольно заявляет Чуя. Но Дазай не виновата — ебучий заусенец не отдирается. Мысли пристают. Прилипают. — Прости, не ожидала, что ты захочешь провести со мной вечер, — вымученно хмыкает Дазай. — Угу, а если повезёт, то и ночь, — кивает Чуя. — Ох, не знала, что ваши намерения так серьёзны… — Дазай краснеюще отворачивает лицо так, как отворачивала бы его бабушка, которой бомж отдал пару йен и сказал, что она красотка. Потому что даже у бомжа есть пара. — Подождите, я не в форме… Как же мне реагировать?! — Снимите её, например, — закатывает глаза Чуя. И Дазай не видит, совсем не видит зарождение улыбки на её губах. — Так неожиданно?! — всплескивая руками, говорит Дазай. — Мы даже не женаты… — …Воскликнула она и сразу отдалась мне. — То было просто наважденье… — Иль красота моя была, как сто чертов. — Иль просто лезли мне в штаны вы. — Но вы не против были… — Сама я вас на том столе взяла. Трахнуть Чую ямбом — это единственное, к чему Дазай смогла прийти за эти три года. Доползти, издыхая на полпути. Ямб и её дурацкие фантазии — единственное, где подобное может произойти. — Нет, серьёзно, — смотрит куда-то в окно Чуя. На небе ни луны. — Раздевайся. — А?.. — Раздевайся и ложись, — Чуя кивает на свою кровать, на которой сложена прозрачная занавеска. Укрываться ей, видимо, надо. Срам свой прикрывать. — Рисовать буду. «Раздевайся и ложись, ну, раздвигай ноги, — слышит её извращенный трёхлетним сожительством мозг. — Сама знаешь, что делать буду». «Раздевайся и вставай к яме, — слышит Дазай. — Стрелять буду». Ни в одном эротическом фильме Дазай не видела такого отвратительного, бьющего под дых поворота. Ни в одной жизненной ситуации это не заканчивалось горизонтально. И вертикально тоже. Это вообще никак не заканчивалось, потому что нормальные люди в такую ситуацию ни за что не попадают. Дазай неуверенно тянет за футболку. Останавливается. — А точно? — спрашивает она, затаив дыхание. — О, точнее некуда: «Нарисуйте сиськи вашей соседки», — говорит Чуя. И Дазай точно сейчас откажется. — Масло, древнегреческий антураж, я, ты и сотня часов непрерывной работы. Занавесочкой прикрываться будешь. Душиться Дазай ей будет: смиренно и тихо. Она вздыхает одновременно с предсмертным вдохом Чуи, а потому не слышит его, — и сразу снимает с себя футболку. И остается в одних шортах. Чуя удушливо вдыхает, вдыхает, вдыхает. Лопается. Этот вид ядом распространяется вглубь, газом уходит в легкие и обосновывается там. «Смотрите, я нашёл новый дом!» Дазай стягивает одежду вдохновенно, стягивает её поэтично. Стягивает кротким и смущённым анапестом: «И исчезла с меня вся броня, Прилетела в меня ваша пуля. И сразу дошло до меня: Бля-бля-бля». «Бля». Стягивает, стаскивает, тянет кота за хв... – Эй, убери Скумбрию отсюда, – жалуется Дазай, посматривая на него. Кот довольно заходит в не закрытую комнату и смотрит на цирковое представление, разыгрывающееся перед ним. «Соблазнение Адамом Бога». «Афродита рождается в волнах». «Новая строчка от Сапфо». Она знала всё наперёд ещё тысячи лет назад. – А? Ты смущаешься кота? Чуя не понимает, насколько она неправа. Смущается Дазай лишь Чую. Она бы сказала об этом, но... Но она сама согласилась. Она сама виновата, что теперь вынуждена нервно подцеплять ногтём резинку своих трусов и отпускать, надеясь, что Чуя не услышит. Что она не заметит это так же, как не заметила чувства Дазай за эти три года. — Трусы можешь оставить, ага, — говорит Чуя, замечая Дазай в занавесочке и встающую в указанную позу. Чувствует яд где-то в мозгу, спокойно отравляющим его. Пусть отравляет. Но Дазай думает: «Блять». «Блять, она всё-таки заметила». Хотя чувства Дазай всё ещё в сохранности. Тот самый сейф до сих пор на дне. Периодически, правда, Дазай забывает, что ключ от этого сейфа она сама отдала Чуе. И пусть Дазай надеялась. Мелькала в её голове такая мысль, незатейливая, обнадёживающая мысля. Мысля, отпечатывающаяся покрасневшими щеками: занавеска прозрачная. Когда Чуя набирает на кисточку краски — это поэтично, это электризуется во взгляде Дазай и направляется по нервным окончаниям в загнивающую систему гибридности. Ну, причина, по которой Дазай ещё эволюционирует. По которой она не засохла, впервые увидевши Чую. Она не может увидеть, что творится на холсте, что делает Чуя, но та наверняка выводит очертания её тела. О, она успеет изучить его полностью, понять, прочувствовать, проникнуться, примкнуть… Но не прикоснуться. Она не может коснуться Дазай даже в самом падшем сне, даже на смертном одре о таком не подумает, потому что иначе решат, что с такими мыслями ей дорога в ад. Даже Люцифер ужаснётся этим мыслям. Даже он прошепчет: «Да что ж у тебя в голове творится-то…» Нужно просто пережить это. Просто мазок тут и сям. И здесь. И немного туда. И в сердце: пропитывающе, изнурённо, на последнем издыхании. Когда Чуя поглядывает на неё, Дазай замирает, словно под прицелом. Словно осознаёт, что это её последний вздох. И ничего от неё к концу этого сожительства не останется. Потому что проходит пять минут, десять… Дазай стоит уже с полчаса, и ей всё ни по чём. Она стоит. Она и не дышит, наверное. Боится, испуганный зверёныш. И о, Чуя старается не рисовать её лицо — её губы. Чуя старается пропустить этот этап, хочет оставить его напоследок, отодвинуть ближе к концу света. — Стоп тайм, я не могу больше… — бурчит Дазай, опадая рассохшейся марионеткой на пол. Её конечности затекли, стали разламываться, иссыхаться, колоть. Мышцу сводит. Вот бы её ещё с Чуей свело. Чуя наблюдает за ней с молчаливой усмешкой — она готова собрать её по кусочкам. Готова похитить и отнести в музей — свой личный, посвящённый уёбским воспоминаниям с Дазай. Готова говорить с ней вечно — стоять рядом с фонариком и охранять без перерыва на сон. — Ну чё там, — гопотой врывается в её мысли Дазай. Она подходит к мольберту и глазеет, составляя оценочное мнение, думая, как перенести его в слова. «Сто греческих занавесок из десяти. Ткани много было». — Красиво, — украдкой говорит Чуя. Позорно шепчет, надеясь, что Дазай не поймёт, что это вовсе не про своё малевание она так говорит. Дазай кивает со знанием дела. — Вообще отлично, а главное закончено! — выдаёт она ярким, уставшим тоном. — Сдай так — они все коровкой через луну прыгнут от радости. Чуя мотает головой со знанием бренности этой вселенной. — Красиво, — шёпотом повторяет она, стараясь не смотреть на обнажённую бренность Дазай. Бренностей особо нет, потому что Дазай недоедает. С несколько секунд Дазай упрямо пялится на масло, которое не засохнет ещё долго, прямо как чуино сердце не перестанет биться рядом с Дазай. Пялится легко, с нажимом, с пониманием дела — как самый умный баран на самые лучшие свежевыкрашенные ворота. И она умирает несколько столетий, возрождается, превращается в пепел, и всё это только ради Чуи. Вот какой круг жизни. Дазай беспорядочно осматривает комнату, ищет, куда бы можно было притиснуться. Оглядывает лежащие на столе краски, кисточки, бумажку с намешанными красками — хватает кисточку. «Отдам только за поцелуй», — хочет пошутить она. Ладно, не пошутит. Не сможет подобное быть шуткой. Потому что она смотрит Чуе в глаза. Потому что Чуя смотрит в ответ. Потому что хер знает, что в такие моменты нужно говорить. «Поцелуй меня, пожалуйста», — не шутка. Её мозг считает, что кисточка — это цель недостаточная, слишком мелкая в своей ценности. Дазай хватает чуину руку, измазанную, прицеленную на точные линии и изгибы. На самое точное попадание. Потому что она трёт краску на чуиной руке пальцем, и теперь Дазай тоже не отмыться. Не отмыться от горящего позора, потому что Дазай целует Чую Накахару. Она могла бы увековечить это в летописи — о подобном однозначно должны складывается легенды. Как Сапфо пела песни Афродите, бесчисленные, множественные — Дазай просто не думала, что это будет так. Она могла бы увековечить это в картине — только вот подобное накрывают полотном и оставляют пылиться в подвале. Ей далеко до Чуи Накахары. Она могла бы прокричать песню о том, как чувствуются её губы, каково это держать её за руку, млеть — и Чуя Накахара всё равно была бы против. Дазай просто целует её, коротко, быстро. Она могла бы обрушить мир по-другому, но почему-то выбрала этот способ. Самый жестокий. Потому что Чуя отталкивает её сразу. Не раздумывая ни на секунду, одним лишь отталкиванием отстраивает мир Дазай обратно и вновь рушит его, потому что Дазай понимает: пиздец. Она смотрит загнанным оленем, который понимает: сейчас выстрелят. Мне конец. Смутно догадывается: лучше не знать, как сейчас смотрит Чуя. Пиздец. — Дазай... И та вмиг чувствует себя глухой. Потому что нельзя выдержать подобное перекатывание согласных на языке Чуи, невозможно не прочувствовать протяжённость гласных. Невозможно не сдохнуть. Послушно дать убить себя. — Дазай, — увесисто повторяет Чуя. И Дазай не успевает распробовать имя вновь. Ведь Чуя Накахара тянет её к себе и целует в ответ. Чуя слизывает своё имя с губ Дазай, не сорвавшееся, греховное. Сердце Дазай сваливается в один небольшой, уродливый комок, а её чувства следуют такому же прописанному пути. Дазай может принять сейчас грудью пули: и они застрянут в этой обмякшей бесполезной массе. Дазай может сама подставиться под них, и они пройдут насквозь опустевшего мозга. Потому что Чуя тоже целует её. Ответно. На опережение. Дазай вдавливается в неё всем телом, растворяется, в теле запускается новая неизведанная химическая реакция. Жжёт. Плещется. Щёки подвержены горению, намечается что-то гомогенное, о, а у губ, похоже, реакция соединения… Осторожно цепляясь за плечо Дазай, Чуя тянет к себе, кусая на пробу, на невыветреевшееся с губ обещание. «Красиво». «Ага. Ты тоже». Руки Чуи хватаются за оплетённую вокруг Дазай ткань, удерживая, притягивая, удушая. Её пальцы ощущаются на плечах тяжёлыми, неподъёмными — могильной плитой. Дазай сама себя закопала и умоляла Чую возложить на себя камень потяжелее. Чтоб с отшибом мозгов и невозможной тяжестью. Потому что Дазай сошла с ума. Ей снесло голову самым тяжёлым обухом, её не остановить, она вышла на сверхзвуковую. На смертоносную. На самую что ни на есть приносящую шторм. — Я люблю тебя, — шепчет Дазай, словно жертвенный агнец. И её слова — как тело со скалы. No body no crime. И Чую не посадят за непреднамеренное убийство, потому что Дазай сама виновата. Сама влюбилась до инфаркта. — Ага, — ошалело произносит Чуя. «Ага». «Ну ты и дура». «Долбоёбище». Не смея отлипнуть от неё, Чуя молчит, она набрала в рот лужи, моря, океаны, и ничего не выходит. Ни единого вдоха. Только лишь дух, жмущийся к Дазай, старающийся натянуть накидку так, чтобы закрывало побольше. Виделось меньше. Она понимает: теперь Чуя знает, что там, глубоко, за бумажной грудной клеткой, схороненное под пластиковыми рёбрами, колотится сердце Дазай. Бьётся, мельтешится, пробивает насквозь. На-про-лом. Тук тук. Тук-тук-тук. Туктуктуктук…. «Кто там?» — Я… — старается ответить Чуя, и Дазай не смеет отвести взгляд. Держит на прицеле. Хочет прокричать: «Неправильный ответ!» «Нужно было ответить: клоун. Единственно правильный ответ». — Ага, — медленно, с размеренностью повторяет Дазай. Клоун по вызову не пришёл. Пришёл палач. — Нет, ты заткнись, — перебивает Чуя, осторожно выдыхая. Боится разрушить крепость неловкости — понимает Дазай. Больше ей ничего не понятно. — Понимаешь? — Угу, — кукушкой говорит Дазай. Сойка-пересмешница. Анекдоты — смерть просто. — Нет, ты понимаешь, — шепчет Чуя, глядя прямо в глаза Дазай. Навыстрел. — Заткнись, ладно? Дазай кивает — компромисс удался. Контракт о прекращении пыток подписан. Нужен ещё о капитуляции. Потому что Чуя смотрит — и Дазай понимает, ничего не будет хорошо. Капитулировать будет некому, потому что её догонит смерть. Она сглатывает тяжесть, осевшую в горле, безжалостно притянутую за уши, за рёбра, за истекающее сердце. Биение сердца оседает внутри неё, безжалостно разрушая всё землетрясением под ногами. Рушится. Изламывается. — Я тоже, — бормочет Чуя. Отводит взгляд, и Дазай уродливо сдерживается, чтобы не ответить тем же. — Сама знаешь. Заткнись. — Не-а, — незаковыристо говорит Дазай. Без запиночки, без единого стука сердца. Наглухо отбито. Совсем остановилось. — Я ничего не понимаю. Ни-че-го-шень-ки. — Уебнись, — шипяще грозит Чуя, но это больше на котёнка похоже: покрасневшего, испуганного и обороняющегося. Она приближается лицом к лицу Дазай и выжидает чего-то. Смерти её, наверное. — Не смей ничего говорить. — О, я не буду, — на выдохе говорит Дазай и глупо улыбается. Улыбается так, словно выиграла в лотерею. Словно это ей выпал миллион и квартира в придачу. Но ей хватило одной только квартиры. С одной только Чуей. — Я заткнусь. Всё что захочешь, ну, понимаешь. И это правда: Дазай ей ни в чём не откажет. Не в силах она. И ей приходится послушно замереть, когда Чуя мажет своими губами по её щеке. Когда Солнце встречается с Землёй. Когда происходит извержение — и низвержение тоже. Снисхождение богини до её персоны. Шеей она чувствует, как Чуя хватается за её плечи и тянет на себя. Шеей, которой впору виселица, шеей, к которой перекрыт весь воздух, сжавшийся в грудной клетке. Чуя мельком касается щеки и смущённо, осторожно переходит к краю губ. Неловко. Сердце Дазай разрывается. — Дай мне засосать тебя, — шепчет Чуя, порывисто дыша то ли от смущения, то ли от духоты в комнате. — Ну, если вы так просите… — хмыкает Дазай. Сама она давно задохнулась. — Полагаю, наша кампания способна удовлетворить ваши самые глубочайшие желания. — Ой, уебнись… — бормочет Чуя, закатывая глаза. И целует её. Чуя Накахара целует её. Не потому что так сошлись звёзды, не потому что так сказал расклад на знаки зодиака в ТикТоке, не потому что Марс встал за Венерой, а Юпитер довольно подталкивал их сзади, задерживаете, мол, очередь. Нет, всё было совсем не так и в летописях подобное не расскажется. Чуя Накахара целует её. Просто потому что сама этого хочет. Она делает это неумолимо, как небесный рок, как потоп сходил на всех недостойных. Так и мысли на Дазай нахлынывают точно так же. Чуя тянет её на себя, и Дазай ощущает через словно несуществующую ткань, как горит её кожа, как бьётся её сердце. И ткани не существует — потому что Чуя стягивает её. «В принципе, — решает Дазай. — особо ничего не поменялось». «Просто добавилась парочка инфарктов». А так нет, всё совершенно нормально: и то, как Чуя целует её, и то, как Дазай при этом осталась в одних ебучих трусах, и то, как в комнате жарко. Удушающе. Чуя спускает ладони, тёплые, словно специально до этого трущиеся одна о другую, на бёдра Дазай. Та перехватывает флажок — сжимает талию Чуи. Притягивает. «Я умру счастливой», — понимает Дазай. Понимает, и сразу же ведёт головой, разрывая поцелуй. — Чтоб ты понимала, я давно люблю, — уточняет она. Вдруг тут остались ещё недосказанности. Можно замять их чуиными губами. Чуя стойко, перманентно молчит. Вдумывается. Но Дазай понятно — это да. Строгое, молчаливое, невысказанное «да». — Ой, да заткнись ты… — заранее отмахивается Чуя. На будущее. Авансом. — А я уже, — довольно смеётся Дазай. Целует Чую. Целует ещё раз в щёку. Целует до умопомрачения, до оцепенения губ, пока Чуя не сдаётся и не отвечает на щёчечные поцелуи точечным. Целенаправленным, самым навыстрельным. Она целует её невпопад, наугад попадая во что Дазай подставит, целует, пока не упирается спиной в стену и Дазай не умещает свои руки по бокам от неё. Чтобы окончательно не сойти с ума. Чтобы не втрескаться окончательно. О, а стены всегда были так близко, что стоит всего лишь ступить шаг — и ты уже на краю?.. Хотя… Как-то жарко в комнате, чтобы задуматься над этим, да? Не время, вроде как. Да — возможно, не время, достигает разума Дазай, когда Чуя вцепляется пальцами в её волосы, дышит тихо, стараясь сдержать выдохи, а на вдохах вообще не концентрируется. Блять, да что ж тут происходит-то… Дазай неровно сглатывает, и слюна карябает стенки горла, царапает, прорывает их. Она задыхается. Пихает свой язык к губам Чуи: позволит или не позволит. Ведь не могут столько своевольничества позволять дважды… Ведь нет?.. Но да, Чуя рушит все законы миропорядка, всё, что складывалось веками: сначала нужно мирно попроситься, а потом уже заходить в гости. Дазай же внаглую врывается, медленно, осторожно, умоляюще. Чуя жмётся к стене, и Дазай слепо следует за ней, как привязанная. Руки со стены переходят на чуины бёдра, чуть сжимают. Тепло. Горячо. Обжигающе — извергнулся целый вулкан похлеще Везувия. У Дазай в штанах, ага. Слепо лезет под футболку, пальцы натыкаются на мышцы, рёбра, на горящую плоть, и это сводит с ума. Ощущать под своими заледеневшими пальцами тело Чуи — нет, не давайте Дазай проснуться. Не выпускайте её в реальный мир из этого фантастического романа. Эротического, видимо. Чуя закидывает руки за шею Дазай, лениво меняет их местами, вминая её в стену — или Дазай сама вжалась?.. А, хуй с ней. Дазай судорожно вдыхает запах порошка, с которым Чуя стирала свою одежду. И одежду Дазай тоже. Осторожно дышит запахом скипидара в комнате: прожжённым, еловым, терпким. Въедающимся под кожу. Она неосторожно вздрагивает, когда Чуя ведёт ладонями вниз, до боков. До ткани трусов, которая ощущается каким-то бесполезным щитом. Оттягивает и чуть пролазит под край пальцами. Блять, ну что же тут творится… — А теперь можешь снять, — Чуя тихо усмехается, но Дазай знает, что это нервное. Импульсивное. Компульсивное. С небольшими обсессиями. И тогда Чуя чуть приспускает вниз ткань на боку. — Не могу, — отрицательно тянет Дазай, мотая головой. Не может она подобного. Не изобрели ещё в мире подобное существо, способное сделать это перед Чуей. Это кощунство — давным-давно были созданы правила, по которым к божественным созданиям не могут прикасаться недостойные гибриды. Но Дазай не знает, может ли считаться кощунством то, что божественное создание само идёт к ней. Само касается. Само находится так близко, что можно и попробовать скощунствовать. Хотя бы раз. Хотя бы и получить потом кару, но зная, что божество само — действительно — хотело этого. Кары её божество хотело. Дазай честно попросит покарать её. — А я?.. — Чуя невесомо касается губами её шеи. И Дазай перекрывает воздух. — Могу я снять? «Тебе...» «Да всё тебе можно». «Снимай. Сдирай. Бери скальпель и отрывай по кусочкам, отрывай это последнее нервное сохранившееся окончание». «Смерть намного приятней, когда она приходит быстро. Это мучительно — знать, что скоро, что сейчас, но не чувствовать». — Пожалуйста, — сдавшейся крепостью просит Дазай. — Спасибо, — слышит она чуин подрагивающий голос. Её пальцы медленно гладят бока, неловко сжимают и ещё более смехотворно тянут за края трусов. Кожа Дазай постепенно оголяется и, наверное, есть в этом какой-то сакральный смысл. Смысл, который до Дазай ещё ох как долго не дойдёт. Сакральный смысл — в нём таится нежность чуиных рук. В них таится медленность её движений и боящаяся вздохнуть Дазай. Дазай хочет сохраниться в Чуе, в этом дурацком, снимающем трусы моменте. Трусы снимаются, но Дазай почему-то чувствует, как снятие остановилось на уровне колен. Она смотрит Чуе в глаза вопросительно. Спрашивая взглядом, какого чёрта трусы ещё не валяются на полу. С чего это они ещё не провалились под землю от стыда. — Ну, — вопросительно приказывает она продолжать. — А ты... — Чуя сглатывает. — Ну, точно уверена? — Помнишь, на третий твой день здесь, я взорвала микроволновку, а ты злилась на меня? Так вот. После этого мне захотелось тебя трахнуть, — клятвенно закатывает глаза Дазай. Вот только Чуя почему-то поняла всё буквально. Странная она какая-то сегодня. Поломанная. — Что, правда? — смотрит она ей в глаза и медленно опускается на колени. — Эй, ты чё делаешь? — мёртвым шёпотом спрашивает Дазай, замирая на месте. Мигом сдохла. — Ну, ты хотела... — начинает объяснять Чуя, одновременно с этим заканчивая вставать на колени. «Кого?» — невысказанно спрашивает Дазай. «Каюсь, грешна». «Было дело. Дела». — Ну и? — резко спрашивает Дазай, пытаясь дерзостью сгладить края неловкости. Пытаясь спилить их к чертям. — Ты хотела, да? — непонятно уточняет Чуя. — Ну ты меня... Того этого, да? Тогда я тоже. Ну, хочу. — Не-а, — мотает головой Дазай, стараясь скрыть улыбку. — Ну тогда я тебя? — Продолжай, — выдыхает Дазай тихий смех, протягивая руку и заправляя прядь Чуе за ухо. — Мы рассмотрим ваше предложение и вынесем вердикт. Но только если нам понравится, учтите. Сглатывая, Чуя распрямляет плечи и смотрит на трусы Дазай, держащиеся на коленях на честном слове. На самом правдивом. Смотреть выше запрещено — негласный кодекс. Смотреть на Дазай будет ещё хуже, она сразу сможет в суд подать, и поэтому Чуя выбирает сказать первое, что прилетит в голову. Что со стуком и отшибом разума. — Это возбуждающе, если я скажу, что ты мокрая? — Это по-уёбски, — смотрит в потолок Дазай. Потому что ей тоже смотреть нельзя. Потому что виновными признать могут обеих. — Но ты можешь, да. Дазай стоит так, не зная, куда ей деть себя. Можно поменять точку опоры — правая нога устала. Можно встать по стойке смирно и смиренно ждать. Можно сбежать, добраться до кладбища и не тратить чужое время. Можно сейчас сделать многое, если честно. — И ты... Не хочешь перейти на кровать, например? — спрашивает Чуя, выгибая бровь. — Чисто гипотетически. Нет, Чуя может и так, конечно. Она давно поняла, что пик романтичности — это отлизать ей, пока она находится в стойке смирно. Пока она смиренно ждёт, притаившись. Конечно, Чуя может и по-другому. Может и в коленно-локтевой. Может и в планке. Может марафон пробежать и сразу отлизать, Дазай, правда, не поверит, что Чуя всю жизнь тренировалась ради этого. Можно сделать V с ротацией. Ну это Чуя так, юморит сегодня. — Ну если гипотетически... — хмыкает Дазай, неловко отходя от Чуи и начиная идти к кровати. Трусы мешаются, сползают с колен и падают вниз, но всё это — медленно. Всё это неловко, потому что Чуя начинает ржать. — Пингвинов вызывали? — фыркает она. Чуя не знает, откуда эта непрошеная насмешливость. Ей кажется, капелька волнения. Приправлена неловким видом задницы Дазай. — Чуя... — раздражённо отзывается Дазай, оборачиваясь и смотря вовсе не раздражёнными глазами. Смешно ей. — Ой, да... — Чуя с напускной смешливостью делает задумчивое «кхм» и встаёт с колен. — пингвины на севере обитают. — Ага, — кивает Дазай. — На юге. Ну, юг. Там, где совсем тепло. Там, где один взгляд на тебя скосит меня вконец своей жарой, и я помру от нехватки твоих прикосновений. Там, где по Фаренгейту можно умереть, а по Цельсию поджарить меня на твоём взгляде, всё зависит только от твоих открытых плечей и моих по-дурацки незаметных поглядываний на них. Дазай смотрит на Чую, пытаясь поймать её взгляд, но сетка её сачка дырява. Все бабочки вылетают из неё, а чувства — насквозь. Они вместе подходят к кровати, вместе с сачком, с чувствами, со знанием дела и полной инструкцией к его использованию. И всё. Дальше ничего. Нет, «искра, буря, безумие» — это не про них. Это про тонущий Титаник и северных пингвинов. Дальше им не объясняли, что делать надо. Страницы секс-романа Дазай закончились и сменились не пропечатанными, а Ане-сан сказала, что Чуя и так всё знает, в принципе. Могут и сами дальше догадаться. — Итак... — тянет Чуя. — Да, — отвечает Дазай. — Ты ложись, — вместе говорят они, и тупо смотрят одна на другую. Неуверенность накладывается на раздражённость, взгляд Чуи сталкивается со взглядом Дазай... И... И настойчивость Чуи идёт ко дну. Дазай даже не старается кинуть ей спасательный круг. Дазай топит своими собственными руками, при этом поглядывая милыми, совсем ещё невинными глазами. Но Чуя не собирается так просто сдаваться. Она идёт вперёд бесстрашным Титаником и врезается в ебучий айсберг — ничему её жизнь не учила. Целоваться её не учили, ага. Чуя целует её медленно, с расстановкой. Если постараться, то можно почувствовать ритм, бьющийся под сердцем, идущий по кровотоку. По кровотоку — и в мозг. Вбивается в разум, и теперь они обе идут на дно. Дазай неловко высовывает язык и проводит им по губе Чуи, не зная, чего хочет добиться этим. Послюнявить, может. Может, Чуе всё-таки стоило сказать, что Дазай мокрая, а то сейчас обе утопятся. — Ты чё делаешь, — хмурится Чуя, не давая больше облизывать себе рот. — Просто твои губы сладкие, как леденцы? — А, полизать захотела? — Угу, — хмыкает Дазай. — Мой разум давно грузили сны о твоих леденцах. Но судя по тому, каким безнадёжно-опешившим взглядом смотрит на неё Чуя, шутка не была особо удачной. Но ничего, у Дазай ещё припасено с нестёршихся строчек секс-романа. Она мельком тянет футболку Чуи вверх, просто в виде небольшого намёка, и это, видимо, тоже прочитано с тех строчек, которые не подверглись непечатному варианту. Кажется, Чуя понимает намёк, потому что футболка за следующую минуту успевает сняться, отброситься, а ещё упасть на пол. Кажется, Чуя слишком хорошо поняла намёк, потому что штаны постигла та же счастливая, ещё совсем не описанная в романе, участь. И, ну… Дазай не знает, что нужно делать с Чуей, стоящей перед ней в одних трусах. Она может сделать такой себе кинковый комплимент, может отметить форму груди Чуи, может пощупать бока и сказать, что ничего такие мышцы. Мышечные очень — ага, собачьи. «А это случайно не с Вас лепили Афродиту?.. Нет? Просто я бы тоже посмотрела на тебя в одной пене. Ох, стой, нет, нет… Разве богиня красоты не хочет скрасить мою одинокую постель?..» Ну или она может заткнуться. Чуя вполне может заняться этим. Дазай подталкивает её к кровати, и это был знак, что Чуе нужно упасть, нужно раскинуть волосы во все стороны и тяжело задышать. Чуя же просто ложится на кровать, отодвигая перед этим одеяло. Она херит всё к чертям. — Я люблю тебя, — вместо этого признаётся она. Сама херит к чертям всё. — Б-блять, я слышала, спасибо, — сводит глаза куда-то к стене Чуя. Дазай с уёбской, совершенно неуместной улыбкой, замечает на её щеках едкое смущение. — В ответ на такие слов я привыкла слышать: «Я тоже люблю тебя, хочешь отдамся тебе?!» — Тебе никогда такого не говорили, — презрительно говорит Чуя, сдвигая вместе ноги. Скрывая свою бренную красоту от мира Дазай. — Нет, почему… Говорили. — она задумчиво отводит взгляд. — Ты, например. Я к этому даже привыкла. — Отвыкнешь, — шепчет Чуя, и тянет её на себя за руку. И у Дазай не остаётся иного выбора, кроме как последовать за тем, что Чуя хочет. Никогда не оставалось. — А тут тепло, даже, — говорит она таким же сокровенным, мимопроходящим между ними шёпотом. — Виды интересные… — и смотрит куда-то между сдвинутых чуиных колен. Она без предупреждения раздвигает их, обцеловывая каждое. Спускается ниже, выцеловывая с такой же точностью внутреннюю сторону бёдер — прямое попадание. Ну, Чуя надеется, будет. Слышится тяжёлое дыхание, и не понятно — чьё. Делится пополам. На двоих. Когда она касается языком на пробу, то чувствует, что мокро, тепло. Ну, слишком. Она не то чтобы отлизывала многим половым губам — она их и в глаза особо не видела. Сложно, когда три года стараешься хранить себя до свадьбы с той самой. Ещё сложнее, когда знаешь, что она на тебя точно не посмотрит. Совсем трудно, когда всё происходит до свадьбы — некультурно как-то. Не скрепно. Дазай думает, что отлизывать надо вдохновенно, отдавая всю себя в процесс. Чуя думает, что хуйня это. Она в принципе думает так про все мысли Дазай, поэтому не считово. Ну ладно, возможно с этой она способна согласиться… Дазай начинает медленно, вдумчиво: будто мороженное ещё слишком холодное, а конфетку только нужно распробовать на вкус. Будто у них есть время всего мира, пока не прилетит ещё один метеорит и не начнёт новую, прекрасную жизнь — хотя это спорно, без Чуи, всё-таки. Немного поцеловать, провести языком, прильнуть губами — как раз по лучшей методичке Дазай. Уловить её тихий вздох. Почувствовать, как бёдра сжимают её голову. Понять: пиздец. Пиздец, что ж тут происходит. — П-подожди, — запинаясь, шепчет Чуя. — М? — говорит Дазай, и это выглядит по-уёбски — то, как она, не поднимая головы, бормочет слова прямо в промежность Чуи. — Не нравится? Но Чуя не видит, ведь для того, чтобы увидеть — нужно посмотреть. А она не может, потому что это будет слишком... Ну, стрёмно. Никто не смотрит на тех, кто тебе отлизывает. Это негласное правило, и Чуя не собирается его нарушать. Или, возможно, совсем чуть-чуть... — Помедленней давай, — просит она, раскрывая глаза и посматривает вниз. Надеется, что Дазай не посмотрит в ответ. Но Дазай поднимает на неё свой уёбский взгляд, и этот взгляд предвещает грозу и дождь. Сухая погода минует вас стороной, осадки чрезвычайно мокрые. Очень влажные... Чуя откидывает голову назад и приглушённо хихикает. — Чё смеёшься, — скорее даже не спрашивает, а утверждает Дазай. Нельзя смеяться, пока кто-то пытается тебе отлизать. Это нарушает кодекс чести. Кодекс отлизывания тоже подобного не предусматривал, и Дазай — особенно. — Да так, — уклончиво жмёт плечами Чуя. — Прогноз погоды вспомнила. Дазай уклончиво что-то мычит и возвращается к своим метеорологически-точным делам, сжимая бёдра Чуи чуть сильнее. Чуть разламывая их, чуть кроша. — Я где-то слышала, что чтобы хорошо отлизать, нужно знать сварочные швы, — невзначай начинает Дазай. Чуя выгибает бровь от внезапной смены темы. — А, ну, сварщицей, я смотрю, тебе точно не быть. — ...В прошлой жизни я точно была брутальной, вся такая в мышцах, и пот преломлялся под лучами солнца на моём прекрасном лбу. Я была самой сильной, самой ловкой... — ...Таскала мусор со стройплощадки. — ...И соблазняла на ней же всех, — бодро заканчивает Дазай. В прошлой жизни Дазай работала в похоронном бюро — провожала всех в последний путь, брала за это деньги. «Да не доставайся же ты никому». Могла провести поминки, могла стать поводом для них — вот какой многогранной личностью она была. Была самой лучшей девочкой на районе. Самой сговорчивой, хорошо языком трепала. — Подушку подложить? — предлагает Дазай побито, чуть с надеждой. Вытянись, распрямись. Потяни ногу, сломай руку, сгори, возродись, не смотри на меня, да посмотри же, покрасней, дыши, не дыши, задохнись же ты, сдохни... — Хуйня, — отвечает Чуя, потому что не время задыхаться. Дазай не кивает — только лишь осторожно, словно на пробу, проводит языком. Смакует. От «мак» и «клюет» — хрен знает, что из этого она пытается сделать. Может, показать знание сварочных швов. Вздыхая, Чуя переносит вес со спины на локти, с поясницы на бёдра, переносит инфаркт и смерть — смотрит в глаза, смотрит близко, прямо в горящие зрачки. — Невкусно, — выносит вердикт Дазай, как выносят смертный приговор. — Ясно, сворачиваем лавочку, — закатывает глаза Чуя, чувствуя непривычную пустоту. Ну, между ног — к Дазай привыкаешь быстро, как к беленькой дорожке, как к тропинке, как к железнодорожной дороге, на которой зайчику перерезали ножки. Чуя была не умнее зайчика. Чуя побежала за ним следом, и от неё трамвай оставил только звонко обливающееся сердце. — Да нет же, — вздыхает она. — Мне нравится. «Мне нравится твоё обливающееся кровью сердце». «Мне нравится, как ты выглядишь передо мной сейчас, всегда, бесконечно». «И вкус у тебя, честно говоря, всё-таки не плох». «Я продолжу, пожалуй». Чуя дышит мелко, дышит отрывисто и с порывами — совсем дырами, словно провели распарывателем и достали весь плюш. Дазай вцепляется ногтями в её бёдра, и это единственный якорь, держащий на плаву и болтающий из стороны в сторону. То на правый берег, то ко дну. То выныривает и куда-то к левому. Поглубже. Дазай водит языком изучающе, словно у Чуи там организована поисковая экспедиция. Словно она древнее ископаемое, которое нужно поизучать. Словно быстрее, и там медленнее, и ещё... Ещё... И этого недостаточно. Не надавливает и не ослабляет, не глубже и не наружне, невозможно и... Блять. Ну блять. Бля-я-ять. — Блять-да-давай-уже, — приказом молит Чуя, и её руки вдруг находят место в волосах Дазай. Напряжение растёт, искрится, проносится электричеством по спине Чуи, когда она её выгибает. Когда Дазай додумывается погладить её живот. Когда мир заканчивается — и Большой взрыв. Она чувствует себя будто в самолёте, будто вылетает в стратосферу, теряет атмосферу, входит в какую-то эру, в которой за иллюминатором творится что-то не то. Что-то, когда самолёты не должны покидать атмосферу. Когда она не должна ощущаться так, расползаясь по телу онемением. Словно уши закладывает. Словно всё вокруг неважно — важно лишь знание сварочных швов и хватка на волосах Дазай. И Дазай чувствует это — все её знания, нечестивые и грешные умения, переносятся к клитору Чуи. После этого вопрос оргазма — вопрос времени. Вопрос всемирного масштаба. Все страны мира проводят саммит, на котором решают, какая же блядская схема швов подходит, какая же ожидается погода. И Дазай стоит во главе стола, с прерывающимся дыханием и покрасневшими щеками, будто её задушить пытаются. Будто она совсем не против. Чуя судорожно сжимает вокруг её головы свои ноги, намекая, что саммит пора сворачивать. Что с концами и молящим стоном, а саммит был бесполезен изначально, ведь прогноз погоды вполне положительный и с осадками. Она в последний раз бормочет что-то вроде: «Блять, Дазай…» — и та вполне готова признать, да, она такая. Чуя делает это в последний раз, она… Блять, она… Да сука, блять, бля-ять, наконец-то, ну… Откидываясь назад, Чуя совсем не представляет, как она посмотрит в глаза такой Дазай: тяжело дышащей, покрасневшей. Как она сделает это, пока сама такая же. Пытается отдышаться, пока Дазай продолжает водить там успокаивающие круги, способные успокоить, видимо, только мертвеца. Пытается успокоить бешено бегущее куда-то сердце и горящие щёки, на которых можно устраивать кулинарное шоу. Пытается не смотреть на коричневые пряди — но всё проёбано. Ох, как же всё проёбано… — Иди сюда, — шепчет Чуя. «Наслаждайся», — говорили они. — Я к вашим услугам, мадам, — усмехается Дазай, по-уёбски поднимая взгляд с чуиных ног на лицо. — Иди, — продолжает она. Сирены так зазывали на верную смерть. Но все почему-то счастливо на неё шли. — Рожу свою поднимай. «А, — думает Дазай. — так вот, почему». Неловко вытирая рот, она приподнимается на руках и смотрит ей прямо в глаза. Переставляет своими заржавевшими конечностями — ну, это они от влаги так. Не осадки были, а муссоны. — Вы можете оставить свой отзыв в нашей книге жалоб или на нашем сайте, — говорит она. — Шучу. У нас нет такой хуеты как жалобная книжка — только сайт. — Угу, — бормочет Чуя, подтягивая её к себе. — Заебнись. — Я бы советовала вам откорректировать свой отзыв, так как он не соответствует правилам нашего сайта… — начинает она, но тут же затыкается. Заёбывается, замолкает, притихает, когда Чуя ведёт рукой по животу — и ниже. — С операторшей переговорить можно? — тяжело хмыкает Чуя — это давит на сердце Дазай неподъёмным грузом. — Занята… — бормочет она в ответ. — Жаль, — говорит Чуя и пальцы её находят свой путь: «У самурая нет цели». — Перетереть можете, — шепчет Дазай, чувствуя пробивающую тело дрожь. — Посильнее только. Блять… Движения Чуи заставляют её молчать, мелко дрожать, чувствуя медленное, нахлынывающее удовольствие. Она не уверена, что сможет выстоять на ногах, на руках, в своём теле — она вообще ни в чём не уверена. — Что, к телефону никто не подойдёт? — шепчущей ухмылкой доносится от Чуи. И Дазай не может ответить, не в праве она. Невозможно сделать подобного, пока руки Чуи здесь — и кажется, что везде. Пока она устанавливает собственный ритм и понимает, что сбросить Дазай с обрыва — пустяковое дело. Только лишь поднести, столкнуть, ожидать падения… Оргазм накатывает смывающей, немеющей волной; Дазай замирает и быстро-быстро дышит, словно шок перед тем, как тебя смоет цунами. Она выплывает постепенно, цепляясь Чуе за плечи, пока пальцы выводят ответные успокаивающие круги: для мертвеца. — Несите чаю… — отрешённо шепчет Дазай, и Чуя не смотрит на неё, чтобы увидеть уёбскую ухмылочку на её губах. Чуя наперёд знает, что она там есть. — Эй, ты не принесла! Чуя легко толкает её в плечо, толкает поцелуем, толкает Толкиеновским томом про рыжих хоббитов и их великое рукастое путешествие. В теле Дазай расплывается что-то похожее на чуину улыбку, отпечатывается на сетчатке глаза, не извещая о выселении. — Я никогда больше не буду делать ничего с тобой, — закатывает глаза Чуя. — А я буду, — довольно хихикает Дазай, опадая притихшей волной на Чую и заваливаясь рядом. — Я умею делать семьдесят одну вещь: бесить тебя, любить тебя и шестьдесят девять. — Да блять… — Чуя повторно закатывает глаза, и Дазай кажется, что они могут оказаться боулинговыми шарами: выбивает страйк где-то в её грудной клетке. — Мизогинное слово, — парирует Дазай. — Как и весь мат? — Хуй, — хмыкает она. В ответ Чуя щёлкает её по лбу и уворачивается от поцелуя Дазай; губы мазано проходят по её щеке. Это такая игра: увернись или тебя засосут. Засосут, но ты будешь не против. Будешь очень даже за. И Дазай думает: «Земля мне Грецией, небо мне могильной плитой». «Да покарает меня Аид за то, что я соблазню Персефону. И я жалеть не буду». Её щёки пульсируют непрестанной краснотой, но Дазай как-то не скрывает. Приятно знать, видеть, понимать, что у Чуи так же. Чуя слезает с кровати побито, на блаженных шатающихся ногах, и выискивает на другом конце кровати свои трусы. Натягивает, убедившись, что Дазай не смотрит. Будто против. — Не зырь так, — шипяще приказывает Чуя. Моляще даже. «Ну посмотри подольше». «Я запрещаю не пялиться». — Иди сюда… — тянет Дазай, уткнувшись носом в подушку, желая, видимо, задохнуться от радости. И Чуя заодно тоже не увидит её тупой улыбочки. — Я говорила, что у тебя красивая задница? — Нет, — мотает головой Чуя, открывая дверь. — Ты три года пялилась. — То есть Чуя заметила?! — перламутрово улыбается Дазай. Мечта рекламы любой стоматологической клиники. Девять из десяти советуют: Чуя — та самая десятая. — Не, я раньше думала, что ты вуайеристка. Оказалось, что ты просто дура ебучая. — Чуя любит меня! Чуя отводит взгляд, щёки её чуть краснеют. Дура, ага. Дремучая. — Похуй, — кидает она. Наклоняется, чтобы мимолётно поцеловать Дазай в щёку — и закатить глаза, когда Дазай утянет её на себя. Упасть без сопротивления и сгрести в поцелуй, когда её губы мазнут по щеке. Засмеяться. Прошептать: «Ну ладно, может быть и люблю. Может быть, поняла?». И они не обратят внимания, когда Скумбрия зайдёт в комнату. Потому что спящие не замечают времени, особенно если решили пропустить завтра все лекции, особенно — если это время они молчаливо решили провести вместе. И они не обратят внимания: за окном видно тысячи звёзд.