Незабудки

Карета Достоевского подъехала ко входу в огромный особняк. Такие большие здании Карма видел лишь в книгах. Он с удивлением рассматривал каждое цветное стекло, небольшие деревянные балконы под ними. Затем взгляд опустился на порог. Там стояла большая, но худая фигура дворецкого. Он был блондином, без каких либо жёлтых примесей в цвете волос. Рядом стояли, видимо, служанки. Их было четверо. Одна более высокая с собранными в небрежный пучок чёрными волосами, холодными серыми глазами и чуть грубым, отстранённым взглядом. Вторая же, хоть и чем-то похожа на её, но с яркой улыбкой, длинным и распущенными волосами и превосходными зелёными глазами, похожими на сочные плоды яблони. Чуть сзади стояла блондинка, волосы хоть и короткие, но довольно объемные; глаза были подобны на большие золотые монеты. Вот только выражение её лица было такое же холодное, как и у первой. Впереди стояла девочка, похоже ровесница Кармы. Волосы были «слишком синие», что даже казалось, будто они черные. Глаза такие же зелёные, но оттенком темнее, как мягкая, молодая трава. В руках она держала плюшевого зайца, было видно, что он сшит вручную. — Добро пожаловать в дом Достоевских! — вскрикнула девочка, явно волнуясь. — Это твой будущий дом, можешь осмотреть его позже, — Фёдор вышел из кареты, взяв свою игрушку за руку. Было прохладно, поэтому тот скинул своё пальто и надел его на Карму, — Хигучи, возьми с собой Наоми и идите в ванную. Нужна теплая вода. Кёка, тебе, как самой младшей, позволяю принести ножницы и остальные вещи для стрижки. А ты Иван, найди одежду, которая будет в меру нашему гостю. Гин, прибери, пожалуйста, мою спальню и приготовь сменную простынь. Заранее благодарю. Мужчина повёл Карму с собой. Для начала он планировал показать ему свой двор. Первое, что было на пути, сам сквер. Скорее, это было небольшое место, засаженное различными лесными и плодоносными деревьями: берёзы, осины, пару яблонь, несколько вишней и даже большой дуб, стоящий по средине этой красоты. Перекликались и маленькие туи, они росли заменяя забор. Пару небольших клумб с красивыми цветами. — Осенью здесь можно есть фрукты, ягоды. Из шишек этих туй получается превосходное варенье. Я дам тебе его попробовать, — рассказывал Фёдор. — Это всё ваше? Здесь довольно много земли. Хотя… Неудивительно. — Ну почему сразу моё? Может я и груб характером, но отец меня всегда учил, что со своими крепостными, надо уметь обращаться. Думаю, он имел ввиду не то, что сейчас происходит и явно был бы против нашего с ними общения. — А что плохого? — поинтересовался парень, рассматривая небольшие кусты малины. — Для меня они как друзья, равные мне. Возможно, что-то им не нравится и они молчат об этом, но условия здесь приятные. Многие выбирают кров и еду за работу, а другие деньги. Кроме того, здесь часто проходят свадьбы и я устраиваю пиршество для молодоженов и их гостей. Как и было с твоей матерью. — Почему тогда… Вы её убили? — Карма, идём я покажу тебе своих борзых? — Достоевский не хотел слушать Карму, не сейчас. Лучше он покажет ему что-то интересное, смягчит отношение к себе, а потом и серьёзные, взрослые разговоры. Под радостный лай собак вышел и их смотритель. Молодой юноша с такими же яркими рыжими волосами. Он приветливо улыбнулся Карме, подойдя к ним собаку. А затем присел напротив парня, поглаживая рукой животное. — Фёдор, это то, о чём я думаю? — с неким разочарованием в голосе произнес Тачихара. — Верно. Не стоит так расстраиваться, уж моя личная жизнь отнюдь тебя не касается. Как и твоя, верно? — довольно ухмыльнувшись, произнёс мужчина, садясь на лавочку. — Это ты о чём? — Например, о Гин. Как там у вас? — Уж моя личная жизнь отнюдь тебя не касается, — процитировал его Мичизу, затем он повернулся к Карме и продолжил: — как тебя зовут то? — Меня Карма, рад знакомству. — Какое может быть знакомство, если ты моего имени не знаешь? — Извините… — промямлил тот, опустив голову. — Да ладно тебе, я же пошутил. Меня зовут Тачихара. Слых, Федь, он мне какой-то знакомый, не Озаки он часом? — Верно глаголишь, Озаки, младший. — Правда? Во делов то. Вернулся домой поди? — Не совсем. Лучше не говори об этом его отцу. Хорошо? — Я могила. И вообще, там вон Гинушка бежит, вам ступать пора, — заметив девушку, Тачихара приподнялся, сразу же отряхнувшись, и принялся попровлять свою одежду и волосы. — Да красавец ты, красавец. Прихорашивается он мне тут, тьфу. — Да иди уже! Фёдор, издав тихий смешок, взялся за руку Кармы, сразу же направившись в дом. Парень стал внимательно рассматривать владения Достоевского. Дом был в два этажа. Лестница большая с множеством ступенек. На стене висело два портрета. Статная и грациозная женщина, сам господин Достоевский. Рядом висели небольшие фотографии. Здесь были собраны все крепостные, которые только были здесь. Толком рассмотреть всё не удалось. Фёдор забрал одежду свою и Кармы у Ивана и направился в ванну. Одежду он положил на лавку, рядом и полотенца. Затем принялся к снятию своего убора. — А ты чего стоишь? Тоже раздевайся. — Да нет, я лучше потом, — проговорил тот, отвернувшись от господина. — Может мне самому тебя раздеть? Хм, а ты прав, так будет лучше. Фёдор подошёл к рыжику со спины. Он медленно убрал своё пальто с плеч второго, но быстро стянул платье. Карма прибыл в шок и стремительно закрыл своё тело руками. Этот жест показался Фёдору непростительным. Мужчина взял худощавое тельце на руки, прижимая к себе, медленно опустился в горячую воду, посадив рядом рыжего. Мальчишка моментально отвернулся. Фёдор наклонился к его уху и томно прошептал. — Я помогу тебе умыться, хорошо? Не услышав ответ, обладатель тёмных волос сразу же приступил к делу. Он намочил огненные волосы и стал тщательно вымывать их. Тот водил кончиками своих пальцев по коже головы, массировал её, разделял каждую прядку пальцами. Делал всё это настолько осторожно, что по увиденному и по тому, какие чувства наслаждения сейчас испытывает Карма, не скажешь, что все-таки он монстр и грязный педофил. Вскоре, старший смыл пену с волос и повернул Карму лицом. Господин прижал парня к себе настолько близко, что тот грудью чувствовал грудь самого Достоевского. Сердце бешено стучало, рвалось из груди. То ли от страха, то ли от смущения этой картины. Обладатель серых глаз понимал: сейчас явно произойдёт то, чего не хотелось ожидать в такой короткий срок. Он нервно сглотнул, зажмурил глаза, напрягаясь каждой клеточкой своего тела. По непонятной причине, ему почему-то хотелось повторить тот поцелуй, что был в карете. Слишком странно, слишком стыдно и пошло. — Ты такой смешной, — подметил Фёдор, поймав взглядом то, как мило Карма приоткрыл губы, которые к тому же забавно подрагивали. Мужчина прижал его к стенкам ванны, оставив нежный поцелуй на шее. Он не остановился на этом: продолжил целовать всю шею, оставляя на ней множество влажных следов. Карма втянул живот, слишком странные ощущения пугали его. Достоевский же не останавливался. Руки хозяина поместья стали нагло исследовать всё тело, каждый его сантиметр. Озаки младший боялся, он боялся повестись на эти ласки, боялся признать, что в какой-то степени из всего этого получает долю удовольствия, боялся признать самого себя, боялся потерять связь со своей детской стороной. — Не… Надо, — слёзно промолвил младший. Возможно, это не остановило бы Фёдора. А скорее просто бы разогрело его интерес, но сейчас он почему то отпустил Карму, вылезая из ванны. Спустив воду, господин завернул свой таз полотенцем и протянул одно мальчику, уже беря одежду. Вскоре, оба были одеты, а если быть точнее, только старший, ведь Озаки сидел лишь в белье. Достоевский взял набор, который принесла Кёка и стал колдовать над внешним видом рыжего. Он умело обрезал длинные пряди, поправляя всё это дело расчёской. Карма лишь смотрел, как пряди его волос падали на пол, колени или ладони. — Всё, теперь ты просто прекрасный паренёк, мне нравится, — гордо сказал псевдопарикмахер, подавая зеркало. — Спасибо… Большое вам спасибо, — сейчас в зеркало смотрел совершенно другой парень, Карма просто не ожидал такого преображения, ему нравилось это изменение в своей внешности. — Только не плачь пожалуйста. Было поздно. На глазах у подростка уже наворачивались слёзы, он плакал не только из-за счастья или открытия своей красоты, он плакал от осознания того, что возможно зря клеветал на хозяина этого поместья. Ведь и его крепостные явно уважали Достоевского, были благодарны ему. Он проявлял добрые качества по отношению к своей игрушке, он ведь останавливался в момент, когда Карма об этом просил? Парень быстренько вытер слёзы и с улыбкой посмотрел на темноволосого. — Господин, большое спасибо, мне очень нравится. — Да ладно тебе, надевай рубаху и пойдём что-нибудь съедим, — мужчина сложил набор, достал метлу, что лежала повыше, для Кёки, а затем ушёл вместе с Кармой. Господин завёл его на кухню. Там был просто бесподобный запах пирогов. В дни, когда парень был «на свободе», он с сестрой каждый день пёк похожие, всегда боролся и кидался с ней тестом, мукой или даже начинкой. Весёлые были дни. — Господин, вы могли бы подождать в гостиной, я бы принесла их, — проговорила Хигучи, вытаскивая из печи довольно большую ёмкость с пирогом. — Ничего страшного, я решил помочь тебе, — Фёдор перехватил форму из рук девушки, осторожно положив пирог на стол, — не гоже юной девушке поднимать такие тяжести. Тебе же детей ещё рожать. — Извините, господин, больше такого не повторится. — Ой, да чего же ты, просто в следующий раз проси у Ивана помощи. Ну ладно, не буду тебя ругать. Завари нам ещё чаю. Рука Фёдора обвила талию парнишки, прижимая его к себе. В ответ на эти действия, юноша лишь вздрогнул, напряжённо ступая за своим хозяином. Ужин выдался на славу. Несмотря на то, что сам Карма съел лишь кусок пирога да выпил чашку чая, чувствовал он себя словно откормленный поросёнок. Господин любезно отнес парня в спальню, аккуратно уложив на кровать. Только парень расслабился, как мужская фигура тут же оказалась над ним. Рука старшего нагло разрывала верхний элемент одежды, а губы лихорадочно бегали то по шеи, то по груди, то накрывали тонкие губки пленника. Обладатель уродского шрама заскулил от страха, закрывая свой рот руками, лишь гоняя крупные капли соленых слез. Отвратительно. Страшно. Обидно. — Пожалуйста… Не надо. Я боюсь… Вас, — тихо мямлил лежащий под Достоевским, прекрасно понимая, что в данной ситуации никто помочь ему не сможет. А накликать на себя беду, будет лишь глупец. Не успев опомниться, сероглазый лежал полностью обнаженным, прикрывая свой пах одеялом. Помещик оглядел его тело в тусклом свете догорающих свеч, хищно улыбнувшись. Он словно волк накинулся юное тело, с грубостью покусывая или облизывая участки кожи, пытаясь выдавить хотя бы какой-нибудь звук из своей пассии, и только изредка целуя. Федор не любил подобные прелюдия. Облизанные пальцы довольно быстро вошли в кольцо мышц, с неприличным хлюпаньем двигаясь. С каждым таким движением принося новую тонну боли младшему. Карма терпел, хватался за простынь, вливал в стоны крики, пытаясь угодить Федору. Это продлилось около пяти минут. Хоть пальцы двигались спокойно и довольно легко, рыжик сдержанно всхлипывал, закусывая нижнюю губу. Он закрыл лицо руками, пытаясь спрятать свои слёзы. Мужчина приставил член к заднице пассии, мелкими рывками входя глубже и глубже. Карма успевал издавать лишь болезненное «ай». Объемный и довольно большой член, для тела юноши, вошёл полностью. Он пульсировал, увеличивался в длине, растягивал мягкие внутренние стенки, заставляя капельки крови вытекать из задницы Кармы, при каждом новом толчке. Парень вливал свои крики в стоны, временами закрывая себе рот, лишь угодить старшему. Он плакал, выгибался и болезненно вскрикивал, пытаясь хоть немного привыкнуть к этому мучению. Больно. Страшно.Пусто. Омерзительно. Грязно. Когда это закончится? Со временем, боль отошла на второй план. Она стала привычной для Кармы. Он обессиленно приоткрывал ротик, хватая воздух и мычал. Тусклый взгляд был устремлён куда-то в бок. Лишь не на тирана. Фёдор продолжал свои махинации. В какой-то момент, мужчина взял, даже резко схватил, парня за подбородок, притянув к себе. Он примкнул к его губам, в наглую запуская свой язык ему в рот, исследуя каждый сантиметр. Иногда старший позволял себе покусывать губы рыжика. Слишком много боли для одного Озаки. Спустя пару минут таких мучений, Достоевский излился в тело Кармы, облегчённо выдохнув. Он лёг рядом с юношей, довольно быстро засыпая. Парень провалялся ещё несколько часов, только под утро цепляясь за сладких сон, иногда лишь всхлипывая во сне.