Когда Гаснут Звёзды

Первые холода декабря стучали по стеклу небольшой комнаты с двумя двухъярусными кроватями вдоль холодных стен, противная зелёная краска на которых уже пошла трещинами, облупившись в некоторых местах. Запах затхлости, казалось, пропитавший насквозь все вещи, которые только можно было найти в этом доме, совсем не тревожил маленьких жильцов, напротив, ассоциируясь с чем-то постоянным и успокаивающе-родным. Утреннее холодное солнце игриво плясало на стоящем у самого окна столе своими ножками-лучиками, отражёнными от небольшого осколка зеркала, с которым баловался кучерявый мальчишка лет четырёх-пяти. И где он только взял острый осколок? Конечно же нашёл на улице! Мужчина, живший недалеко от их приюта, совсем недавно выкинул старое разбитое зеркало — настоящее сокровище для пытливого детского ума. — Ати! — Вихрем влетел в комнатку коренастый мальчуган со вздыбленными русыми волосами и яркой россыпью родинок и веснушек на всё лицо. В растянутой до ушей улыбке пятилетки не хватало одного из передних зубов, на руке рукавицы. — Во! — В вытянутых вперёд ладонях сидела уютно устроившаяся птаха. — Вааа… — от удивления открыл рот младший, оставив осколок зеркала лежать на столе, и подходя ближе. — Фи-и-уйи! — Свистнула птичка, забавно дёрнув ярким хохолком. — Кевин, шыто са птиса? — Свилистель, нет, фу! Свир-р-ристель. Во! — Но… — озадачено уставился мальчик сначала на птаху, а потом и на друга. — Но это я свивисель… — И птица тоже! Смотри! Смешная, да? — Касиая… и сонная, — Глубокомысленно изрёк ребёнок, любуясь пригревшимся в ладонях Кевина Старлинга шаром из перьев. — Махнёмся! Я тебе птицу, ты мне то стекло! — Сеукаво? — Да зеркало, зеркало. Ну? Или я её из окна выкину! — Не надо ис окна! На! — схватив со стола осколок зеркала, Арти решительно протянул его старшему мальчишке. — Адай птису! Не выкидыай! — Фи! — свистнула птаха и в следующий же миг клюнула Кевина в пухлый палец. Мальчишка, айкнув, тут же разжал ладони и свиристель преспокойно вспорхнул под потолок, дал круг и спикировал прямо на стол за спиной Арти. — Гадина! — разозлившись крикнул Кевин, собираясь ударить птицу внушительным для пятилетки кулаком, однако удар этот, к несчастью, пришёлся не по столешнице, с которой ловко слетела птаха. — Ай! — вскрикнул Арти, кубарем падая на пол. — Ты чё лезешь, мелкий?! — зло возмутился Кевин, замерев. — Не бей птису… — швыкрнув носом и надув в миг покрасневшие губы, отозвался с пола ребёнок. Он не хотел плакать — плакс не любят и дразнят, плакс наказывают. И всё же ему было так больно упасть на деревянный пол от нанесённого со всей дури удара по уху, что слёзы текли сами. — Э, не реви. Не буду я её бить, мелкий. Не реви! — С долей испуга шикнул старший, но было уже поздно. — Не реви, кому говорю! — Что здесь происходит? — Раздался за спинами мальчишек громоподобный голос воспитательницы. — Почему ты в верхней одежде? — Требовательно спросила она Кевина. — Где ты должен был её оставить? — В гарделобе… мэм. — Почему ты этого не сделал? Ты… — тут её взгляд наконец-то наткнулся на птицу. — Это ты принёс? — Да… — Сейчас ты выйдешь отсюда, снимешь верхнюю одежду, унесёшь её в гардероб, возьмёшь в кладовой тряпку и ведро и будешь ждать меня в коридоре. Узнаю, что ты натворил за это время ещё что-то… Ты понял меня? — Д-да, мэм. — Теперь ты. — Тяжело вздохнув, обратила своё внимание на подвывающего Арти женщина. — Встал… Арти отдёрнул руку от длинного продольного шрама на ноге, вместе с тем выныривая из своих воспоминания. Закатанная штанина пижамы была тот час же выпрямлена и разглажена. Бросив взгляд на небольшие часы на стене, юноша глубоко и медленно вздохнул, после чего взял ванные принадлежности и направился в душевую. Сейчас там должно было быть немного людей. *** Гарри Поттер был готов плясать на месте от радости. Аластор Грюм, мало того, что похвалил его сообразительность и превосходное умение полётов на метле, так ещё и предложил учить его боевым заклинаниям, чтобы в момент опасности гриффиндорец смог защитить себя от пожирателей смерти или самого Волдеморта! И за несколько прошедших занятий Избранный доказал, что отставной аврор старается не зря. Грюм в очередной раз его похвалил. С Роном Гарри тоже помирился. Друг извинился за свои подозрения и добавил, что теперь всегда будет верить Гарри. Парень не знал, на сколько долгим окажется «всегда», но искренне хотел, чтобы оно длилось как можно дольше. Болтая вечером в спальне, перед самым отбоем, Рон вдруг сказал: — Знаешь, я, наверное, не буду приглашать никого на Святочный Бал. Ну его, морока одна… — Ты это из-за мантии? Брось, Рон… — Нет, не из-за мантии, — щёки парня предательски краснели вместе с ушами. — Просто… просто не хочу и… АЙ! К Мордреду! Гарри, ты же умеешь хранить секреты? Пошли, поговорим в другом месте. — Пошли? — озадаченно кивнул Избранный, заинтригованный смятением друга. — Но, может быть, лучше наложить силенцио и задёрнуть балдахин? Ты нервный с самого прорицания, что-то случилось? Рон от все души хлопнул себя по лбу. — Во дурак… — Эм… — Не ты, я. Я — дурак! Садись, — с самым страдальческим выражением лица сказал друг, хлопнув по своей кровати. Гарри послушно сел, задёргивая шторы, ограждающие их с Роном от остальных парней. Бледная искорка сверкнула на палочке Избранного, давая понять, что заклятье против подслушивания, лишь недавно разученное с Грюмом, вступило в силу. — Ну, рассказывай. — Я… я не знаю, как объяснить это… Я схожу с ума… — в полном отчаянье выдал Рон. — Я помешался, Гарри, у меня уже паранойя из-за этого гада! — Что… Рон, кто… какого «гада»? — Он за прошедший месяц вытрепал все нервы, из-за него я уже неделю не то, что спать, я спокойно поесть не могу! Только встречусь взглядом, всё, думаю, он меня убьёт! — Снейп? — Да, Мерлиновы подштанники, какой, к Мордреду, Снейп?! Голдстейн! — Голдстейн?.. А, это твой напарник на прорицании, когтевранец, да? — Да! Он! Пропади это прорицание пропадом! — Рон, погоди. Объясни, наконец, спокойно и с самого начала, в чём дело, а то я тебя совершенно не понимаю. — Он мысли читать умеет! И без всякой там палочки, просто посмотрел, и БАЦ! Эта когтевранская гадина уже знает о чём ты думал! — Так… и? — Помнишь, на одном из уроков прорицания, когда Трелони нас рассадила, он с места вскочил и из класса весь злой выбежал? — Помню. Это из-за тебя? — Да. Я… ну, короче, я когда чашку его взял, там картинка такая странная вышла, что мне даже разбирать её не особо хотелось. Ну чаинки как чаинки, что особенного? А этот внимательно в мою чашку пялит. Я от скуки дай по сторонам смотреть и вдруг подумал, а если близняшки Патилл влюбились бы в меня, то с которой из них я бы встречался. В теории! Я думал об этом минут пять, а потом он вскочил и вышел. И весь следующий урок он во мне дырку прожигал своими недовольными глазами, а потом вдруг спрашивает, после нашей с тобой соры, не от того ли я хожу с кислой миной, что Парватти всё внимание обратила на тебя, а Падма вообще… не по мальчикам, короче. И с такой язвостью знаешь, что даже жутко стало. Я ему начинаю говорить фразу, а он мне сразу на неё ответ! Ну, и я тут разозлился, врезать ему хотел, а он как в лицо мне крикнет «Ну, давай, Уизли, бей, не сдерживай себя! Ты ведь только кулаками махать да хамить и умеешь!». Я ошалел, в лоб спросил, мол, он мысли что ли читать умеет. Просто спросил, ну, чтобы инициативу в споре перехватить, без всякой мысли, а он такой «Ой, ну наконец-то до тебя, гриффиндурка, дошло, не прошло и четырёх лет! А я-то уж боялся что и на следующем прорицании тебя из влажных фантазий ударом учебника по морде лица вытаскивать придётся!». Представляешь?! Вот и я прифигел тогда. Я, это, поговорить с ним потом попробовал… и вроде помирился, но один дракл, как глазами столкнусь — жутко. Ещё через неделю я реально в шаре прорицания увидел картинку — мордредов Голдстейн в моём, МОЁМ свитере, пьёт чёртово какао с маршмеллоу и имбирным пряником! А с недавних пор вообще какая-то чертовщина началась! Постоянно лезет со своими советами и комментариями, временами вообще откровенно командует мной, постоянно где-то рядом ошивается. И куда ни пойду, что ни сделаю, Гарри, он ВСЁ знает! При том нос задирает не хуже Малфоя! И, знаешь, что самое ужасное? Я уже привык к этому до такой степени, что сам его везде ищу и иду в его сторону! Да я нервничаю не хуже, чем перед экзаменом у Снейпа, если день его не вижу! И тут, в день соревнования, вдруг вижу, что он с девчонкой какой-то мило шушукается. Я, сам от чего не пойму, разозлился, а когда она убежала подошёл и спросил, мол, это девушка твоя, что ли, ты её на Святочный бал звать собрался? Он так посмотрел на меня, тяжело, долго смотрел, потом хитро так усмехнулся, и говорит: «Ну, если позовёшь, пойду с тобой». И ушёл. — Дела… — присвистнул Избранный — Гарри, — на лице Рона повисла гримаса ужасной муки. — Что мне делать?! О, как же Гарри хотелось знать ответ на этот вопрос! *** Вода оглушительно барабанила по плитке в душевой для мальчиков. «Клац-клац-клац!» — точно стальные механические челюсти. Или дрель. Арти вдруг подумал, что человек, сравнивший этот звук с шелестом листвы, должен был быть полным психом. Быстро раздевшись, задёрнув оборвавшуюся в углу шторку, и выкрутив почти до упора вентиль с горячей водой, парень подставил сначала ладони, затем предплечья, а после и спину с головой, под струи горячей воды. Пар тут же заполнил небольшое пространство, а когтевранец, заметивший в раздевалке только одну сумку, позволил себе погрузиться в мысли, стараясь как можно больше абстрагироваться от реальности. Благо, многие скучные и ненавистные вещи он умел делать не задумываясь, «на автомате». — Riches I hold in light esteem; And Love I laugh to scorn; And lust of fame was but a dreem, That vanished with the morn. — Тихо, едва слышно шептал про себя Арти, словно молитву, следующее, выученное ещё в детстве стихотворение. Сердце грузно стучало о рёбра грудной клетки, перед зажмуренными глазами плавали разноцветные колечки и спирали, однако руки знали своё дело, едва ли не сдирая спешно ходящей мочалкой ещё живую кожу. — And if I pray, the only prayer, That moves my lips for me, Is, «Leave the heart that now I bear, And give me liberty!» — Губы юноши подрагивали от лишённых голоса слов, а оглушительный звук падающей воды перебивал едва различимый шёпот. «Стихотворение на все времена» — промелькнула мрачная мысль, прерванная на корню. Нельзя думать — нужно сосредоточится только на словах стихотворения. А если оно закончится, начнётся другое. — Yes, as me swift days near their goal, 'Tis all that I implore; In life and death, a chainless soul, With courage to en-… В одно мгновение сердце Арти сжалось в крохотный тугой ком, широко распахнулись серые глаза, а лицо застыло в полном ужаса немом крике. Белая плитка душа. Ледяная вода, льющаяся из старой фиксированной лейки. Полумрак. Стук капель о кафель и страх. Страх в одночасье заполнил всё существо Арти, отнял его тело, и даже собственный внутренний голос мог лишь отчаянно кричать, плакать в бессильной истерике… Шаги… Шаги — это плохо. Тук-тук, тук-тук. Миссис Честерфилд сменила шпильку на лодочки — сегодня всем не поздоровится. Она уже стоит за шторкой. — Эй, — стальной, недовольный голос женщины отражается от стен. Не смотреть. Зажмуриться, сжаться в углу и закрыться руками. — Что случилось?! Эй! Шторка резко одёрнута. Ледяная вода по-прежнему стучи о кафель. Что он сделал не так? В чём провинился? — …ачешь? АРТИ! Я СПРАШИВАЮ, ПОЧЕМУ ТЫ ПЛАЧЕШЬ?! ЭЙ! ЭЙ! Сильные пальцы обхватывают запястья, стараясь оторвать точно приклеенные руки от головы. — Арти! Не смотреть, спрятаться. — Арти! Он ошибся. Он поднял шум. Он заплакал. Плакать нельзя, плакс никто не любит. — Арти! Плакс ставят под холодную воду а если не прекратят и тогда — наказывают. — АРТИ! — щёку обожгла пощёчина. Лёгкая, не как у миссис Честерфилд. — Арти, да что случилось?! — Голос… другой голос…обеспокоенный и мягкий… — Арти, Арти ты слышишь меня или нет?! — Н-не на-адо… — произнёс одними дрожащими губами Арти. — Что? Что ты сказал? Арти, что ты только что сказал?! — Я не хочу, как Энди. — Что? Энди? Какой Энди? Ари, о чём ты говоришь?! — Седрик? — Арти не моргая смотрел на пуффендуйца. Страх медленно отступал. — Мэрлин, Арти, какого дракла с тобой творится?! — Шестикурсник, на корточках сидящий перед ним, казалось, сам пребывал в состоянии, близком к панике. — Кто такой этот Энди? Что… что вообще происходит? — Энди… — побледнел когтевранец и через мгновение из не моргающих глаз покатились слёзы. Он смотрел мимо Диггори — на стекающую щую по белой плитке каплю воды. В голове вдруг пропали все мысли и наступила тишина. — Так… — тяжело вздохнул пуффендуец, нахмурившись. — Я помогу тебе встать и дойти до раздевалки. Мы оденемся и я поведу тебя к… — он на секунду задумался. — К профессору Флитвику. Я не знаю, как буду объяснять это Помфри, но Флитвик точно разберётся. Давай, вставай. Медленно, аккуратно, давай. Арти просто делал то, что говорил Диггори. Внезапно тот замер, внимательно смотря на ноги когтевранца. Спустя несколько секунд он мотнул головой и медленно вывел семикурсника из душевой. Арти не помнил, ни как одевался, ни как шёл по коридорам Хогвартса. Краем сознания он слышал обеспокоенные голоса Диггори и Флитвика, но словно они были где-то не здесь, а далеко, за пеленой тумана. — Профессор Флитвик, — Седрик? У Вас что-то случилось? Что Вы… Арти? Почему Вы такой бледный, мальчик мой? Арти? Седрик, объясните, что с ним. — Я не знаю, профессор. Он… мы были в душевой, вдруг случился перебой горячей воды, я выскочил и тут же услышал, как что-то глухо упало. Я спросил всё ли в порядке, но мне не ответили, тогда я одёрнул шторку, а там Арти сжался в углу, закрывая руками лицо и голову. Он почти не реагировал, потом немного отошёл, а потом вот. — Проходите и садитесь оба на диван. Спасибо, Седрик, что не оставили его там одного. — Профессор, он… — Сейчас я попробую его успокоить. Да, вот сюда. Седрик, будьте добры, постарайтесь найти его кота. Это важно. — Хорошо, я постараюсь. Профессор, он… он сказал кое-что, но, это было немного похоже на бред. — Что же? — «Я не хочу, как Энди». Я не… — Я Вас понял, Седрик. Спасибо. А после была тишина. Такая родная и безопасная тишина. Тёплая и немного колючая, пахнущая кофе и шоколадом… тестом… шоколадными кексами. И маленькая рука, бережно поглаживала когтевранца по плечам и спине. Арти медленно проснулся от дурного, выматывающего сна. Или не сна вовсе… В небольшом, но таком уютном и родном кабинете профессора Флитвика царствовал мягкий, похожий на утренний, свет. Утро четверга было солнечным, пусть и ранним, а ещё бесконечно тёплым. Клетчатый плед, которым заботливо накрыли Арти, был когтевранцу смутно знаком, также, как и мерное сопение над ухом. За чайным столикому окна сидел Филиус Флитвик, размешивая в чае, очевидно, ложку малинового варенья. — Профессор… — не своим полосом просипел Арти, тут же замолкнув от неожиданности. — Доброе утро, мистер Вэксвинг, — добродушно улыбнулся полугоблин. — Хочу заметить, у Вас весьма чуткий сон. — Я… — Вы вряд ли успеете на завтрак. Садитесь, — он кивнул на соседний стул. — Спасибо, профессор, — неловко кивнул Арти и, аккуратно встав с дивана, стараясь не разбудить Рэгги, сел напротив Флитвика. Тут же чайник поднялся в воздух, наполняя пустую кружку, чайная ложка положила в неё варенье из открывшейся баночки, а пышный тёплый кес, «пританцовывая», устремился прямо на подкатившуюся тарелку. Арти тепло и искренне улыбнулся такому представлению. — Арти, что последнее Вы помните? — Со скрываемой тревогой спросил полугоблин. — Как Седрик привёл меня сюда и вы отправили его искать Рэгги? — неуверенно произнёс семикурсник, обхватывая чашку ладонями. — Что ж, вот как… — задумчиво произнес преподаватель чар. Арти уткнулся взглядом в чашку, машинально залезая на стул с босыми ногами. — Причина как-то связана с Энди, я прав? Семикурсник лишь слабо кивнул, сосредоточив весь свой взгляд на плавающих в чашке зёрнышках малины. Перед глазами сменяли друг друга две картины — счастливый и жизнерадостный мальчишка лет восьми, постоянно бойкий, шустрый и шумный хулиган, не слушающий преподавателей. Рыжевато-русые волосы ярко горят на солнце, а хитрые глаза зовут за собой в увлекательное приключение. Уже в следующий миг его смугловатое, худое лицо становится землистым с явным зеленоватым оттенком, теряет остроту черт, размывается и набухает. Из глаз, ушей, рта, медленно стекает вязкая коричнево-зелёная жижа. — Нас… нас было четверо, — начал свой рассказ Арти. — Мне четыре, Кевину пять, Сидни десять, и Энди почти восемь. Восемь. Мы с ним родились в один день, но я, вроде, утром, а он — вечером. Мисс Браун, если мы просили, рассказывала нам что знала, о наших родителях и о нас… Он вздохнул, собираясь с мыслями. Профессор Флитвик же внимательно слушал, не торопя и не перебивая. — Она очень любила детей, в отличие от миссис Честерфилд… она… когда кто-то плакал, шумел, не слушался её, миссис Честерфилд хватала за руку и уводила в ванную, где поливала из холодного душа, пока не успокаивался. Прямо так, в одежде. Редко, когда она была особенно не в духе, и ребёнок даже после ледяного душа продолжал её чем-то раздражать, она затыкала слив глубокой раковины, набирала холодную воду, хватала за волосы и держала лицом в воду, несколько раз, пока не кружилась голова. Энди… это был наш день рождения. Он притащил осколок зеркала, который подобрал где-то, а Кевин потом предложил поменяться на птицу. Плохо помню, почему мы с ним подрались… или он просто меня толкнул? Как бы там ни было, я упал и расплакался, кажется, даже разбил колени. Помню, что идти было больно… — Арти замолчал, тупо уставившись на поднимающийся от кружки пар. Он мог просидеть так час или два — мыслей в голове крутилось много, и, в то же время, ни одна из них не являлась цельной — но, неожиданно, семикурсник почувствовал, как на пальцы бережно легла чужая рука. Дёрнувшись, Арти посмотрел на профессора Флитвика, уже стоявшего рядом. — Всё в порядке. Не нужно мучить себя, если это слишком тяжело, — в глазах полугоблина отражалось понимание. — Вы продолжаете рисовать? — Да, профессор, — виновато и облегчённо выдохнул Арти, слабо улыбнувшись. Он не хотел говорить о прошлом. Не сейчас. — Это прекрасно, — полугоблин легонько похлопал когтевранца по руке, после чего вернулся на прежнее место напротив. — Пусть и столь своеобразным образом, однако я рад, что в Вас обнаружился этот завораживающий талант. Далее «завтрак» шёл как обычно. Насколько вообще обычным может быть завтрак танцующим кексом в кабинете собственного декана, после всех тех проблем, которые Флитвику, Диггори и Рэгги доставил семикурсник. Тёмные круги под глазами полугоблина были отчётливо видны острому взгляду художника, и Арти почувствовал ещё большие стыд и вину, однако ни одно изменение так и не проступило на его лице. *** Утром за когтевранским столом было довольно оживлённо, если не сказать, несколько суетно. Гадая над причиной, Гарри поймал себя на мысли, что нигде не видит ни Арти, ни Рэгги, когда к нему лицом, вдруг, развернулась Луна и, приветлив помахав, подошла к гриффиндорскому столу. — Гарри Поттер, — её немного выпученные глаза не моргая уставились на Избранного. — Ты так внимательно следишь за нами, что я не могу не предложить поучаствовать. — В чём же? — В подготовке сюрприза, конечно. Твои друзья, думаю, тоже будут не против. Рональд Уизли, — взгляд её переместился на рыжего гриффиндорца, в то время как руки протянули сложенный в несколько раз лист бумаги. — Это тебе написали. — Кто? — искренне удивился Рон. — Эн. — Уууу, — важно загудели сидящие рядом близнецы, на чьих лицах тут же нарисовались улыбки, после чего Фред добавил. — В нашего Рона влюбилась скромная когтевранка? — С ней он, похоже, и пойдёт на Святочный Бал, — тут же подхватил Джордж, подходя к брату с другой стороны, тем самым влезая между ним и Гарри. — Да ну вас! — тут же смутился Рон, сжимая в руках записку так, чтобы её нельзя было вырвать. — Рон! Поверит не могу! У тебя от нас секреты?! — Шутовки изумился Фред, приобнимая младшего за плечо. — От любимых старших братьев? А мы и не знали, что ты такой скромник! — Отзеркалил жест близнеца Джордж. — Ну же, — Скажи нам, — Да отстаньте вы! — Вскочил со своего места окончательно раскрасневшийся Рон под весёлый смех близницов, кидая странный, нечитаемый взгляд в сторону Луны. И тут Гарри заметил: друг смотрел вовсе не на Лавгуд. Наверное, если не знать наверняка, кого именно искать глпзами, то можно подумать, словно младший Уизли и правда просто бросил недовольный взгляд на Луну, но Избранный видел эту ситуацию совершенно иначе. За спиной девочки, устроился за когтевранским столом тот самый Энтони Голдстейн, искоса и исподлобья смотрящий прямо в глаза Рона. Уголки губ когтевранца чуть дрогнули вверх и тот, медленно моргнув, едва заметно кивая головой, наконец отвернулся от гриффиндорцев. В ту де секунду слева послышались удаляющиеся шаги Рона. Гарри бросил короткий взгляд на развеселившихся близнецов, пытающихся припомнить когтевранок с именами на «Эн», ну, или, на худой конец «Н». Они не заметили. *** Арти подошёл к дверям в гостинную когтеврана, с ходу замечая первую странность: под ними никого не было. Рэгги, до этого удобно устроившийся на руках, хитро приоткрыл левй глаз. — Мужчину нашли повешанным в собственном доме, — начал очередную задачу волшебный молоточек. — Седьмой этаж, окно и дверь закрыты изнутри родным ключом, на столе: пустой бокал, открытая бутылка импортного алкоголя, доска с вяленым мясом, фотография погибших неделю назад в аварии жены и дочери, диктофон с единственной пятиминутной записью, содержащей в себе рыдания покойного, его признание в желании уйти из жизни, обоснования этому, стук табурета о пол и предсмертные хрипы. Почему это убийство? — Потому что кто-то должен был нажать на «стоп» на диктофоне, иначе запись была бы как минимум длиной в полчаса. Если это сделал не убийца, то я не знаю кто. Ты же специально меня про убийства спрашиваешь, с утра пораньше, да? — Входи! — Довольно звякнул молоточек не утруждаясь ответом. Впрочем, ничего нового. К ещё большему удивлению когтевранца, в гостиной оказалось также многолюдно, как на северном полюсе. Поднимаясь в комнату семикурсников, парень чувствовал, что что-то было не так, однако Рэгги на руках был спокоен, как удав Каа, а значит, что-то да знал. — С днём рожденья, Арти! — крикнули столпившиеся в спальне ученики, едва юноша открыл дверь. Тут же над головой залетали шальные искорки-дразнилки, взорвались несколько хлопушек со звенящими конфети, а Рэгги бессовестно спрыгнул на пол и запрыгнул на почётное место — заставленный яркими коробочками комод. Первой бросилась обнимать ошарашенного именинника Луна, а за ней подтянулись и остальные. К огромному удивлению Арти, среди них было и гриффиндорское трио, и сёстры Фоссет, и Седрик, чей радостный взгляд всё же словно спрашивал «Ты в порядке?». — Спасибо, — в мигом образовавшейся суматохе успел сказать пуффендуйцу Арти, улыбаясь.