записи на полу

Годжо впервые признается, что ему страшно. Сумки собраны, в комнате полный бардак. Сердце скрипит как-то больно, шторы дергаются под тёплым ветром, за окном прячется последний из летних вечеров. Годжо выпускник, Годжо закончил старшую школу и теперь шёл учиться дальше. Всё хорошо, его приняли, закрывая глаза на плохую характеристику. Дикий из него получится учитель. Но ведь всё будет хорошо, правда? Годжо опускается на край пустой кровати. На ней остался только голый матрас: постель и одеяло с подушкой были отданы костелянше. Его ждёт новая комната в студенческом общежитии. Отброшенный плеер с наушниками отбивали фонк где-то в углу. Слушать музыку совсем не хотелось. Хотелось посидеть в тишине, прикрыть глаза, вспомнить свой первый год... — Не надо витать в облаках! — Сугуру хлопнул его по плечу. Обычно сдержанный, он широко улыбался. Его друг, его соратник, помог занести сумку в комнату. На лице юноши было какое-то предчувствие веселья. Сильные руки легко бросили баул на пол. — Всё только начинается! — торжественно сказали под грохот сумки. Сатору сопел. Обычно самый активный, он держался отстранённо и всё время хмурился. Чёрные очки держались на кончике носа, белый ворох белых волос. Дикие голубые глаза, смотрящие задумчиво, и вечная тяжесть стояла за ними, придавливая к земле. — Это точно хорошая идея? — снова спросил Сатору, сложив руки на худой груди. Он прислонился к косяку двери. Сомнения о принятом решении ещё мучали его. Сугуру обернулся, как змея. Гибкость хорошо читалась в его движениях и даже в поворотах головы. Юноша сощурился, чёрные тонкие волосы держались в низком хвосте, и особенно короткие падали на бледное лицо и раскосые глаза. Раздражение отразилось в сжатых тонких губах. Иногда они забирали себе слишком много внимания Сатору, но тот старался не подавать виду. — Перестань, — сказал Сугуру, и юноша был готов подчиниться прямо сейчас. — У тебя получилось взять разрешение жить в техникуме. Поближе к нам. Поближе к тебе. Сатору этого, конечно, не сказал, но согласно кивнул. Слабо, еле-еле, но согласился. Парня напрягали возможные последствия. Глава клана очень не любил, когда кто-то выбивался из-под его контроля. И Сатору не был исключением. И он не знал, как жить вне контроля. Наверное, именно последнее настораживало его. Он поделился переживаниями с другом. — Оно и понятно, — согласился Сугуру, рассматривая три сумки, лежавшие в углу комнаты, у уже застреленной кровати. — Думаю, ты быстро привыкнешь к самостоятельности. — Ты так уверенно говоришь об этом. Почему? Сугуру улыбнулся, глаза — щелочки. От него исходила волна теплоты, развязывавшая внутренние узлы. Мягко лился свет из окна на его плечи, пряча в бликах выбившиеся пряди. И Сатору как-то разом расстаял. Всё у него будет хорошо. Он ведь не пропадёт:  рядом всегда есть Сугуру, ответивший тогда: — Ты слишком любишь свободу. Годжо открыл глаза. Темень заполняла комнату и наливалась в углах. Становилось прохладнее с наступлением ночи, в груди свинцом наливалось отчаяние. Сумки лежат горкой, огромное количество мусора, листов и всякой ерунды, нажитой за последний год, была выкинута на пол у босых ног, как улики преступления. Сатору после всего поменял комнату. Сатору вскоре поменяли номер, потому что однажды вечером ему пришло от незнакомого адресата короткое сообщение: «Я скучаю».