записи на полу

Это прощание с юностью. Это прощание с детством. Это прощание с первой любовью. Годжо опускается на пол с мусорным мешком и собирает мусор, сброшенный с полок комода и шкафа: обрывки черновиков, недоделанная домашка, подкинутые записки от поклонниц, которые было лень выкинуть. Теперь это просто исписанные листы, не имевшие никакой ценности. Просто память. Просто учёба в техникуме, где ничего особенного не происходило. Голова пухнет от столького мусора. Почему он всё это не выбросил сразу? Помятые пластиковые файлы, кривые рисунки ручкой в жёлтом свете настольной лампы... Дрогнули бледные руки: по полу из прозрачного, точно такого же помятого файла посыпались отдельно собранные записки, выведенные ровным почерком. Годжо впал в ступор в этом желтоватом свете, как восковая фигура. Сердце работало глухими ударами, качая кровь. Конечно, оно знало, чьи это записки. — Ты мог просто сказать, — Сатору краснел, прятал лицо в ладони. — Иногда ты слишком непонятливый, — легко ответил Сугуру. В его пальцах крутилась ветка вишни. — И иногда слишком долго думаешь. А это, вроде бы, моя прерогатива. На колене Сатору лежала записка. Тонкий обрывок из тетради в клетку, где было выведено простое: «Я люблю тебя. Встретимся во внутреннем дворе?» И они сидели в внутреннем дворе учебного корпуса, прячась от лучей летнего солнца, учителей и одноклассницы. Сугуру теребил в руках ветку. Выглядел глубоко думающим, серьёзным, но никак не нервничающим. Тонкая чёлка чёрной лентой свисала на лоб и закрывала правый глаз. Сатору, не знавшего, куда себя деть, не было вариантов, кроме как сидеть и что-нибудь сказать. Только вот что? Пахло лесом и палящим солнцем, ещё не дошедшего до своего пика. Особенно здесь, во дворике, чувствовался запах свежей травы и недавно политых цветов. — Ты не обязан сейчас что-то говорить, — объяснил Сугуру. Он продолжал крутить эту несчастную ветку перед глазами. — Знаешь, я даже не обижусь, если ты меня сейчас ударишь. Годжо помнит этот момент. Он прекрасно помнит этот момент и прокручивал в голове так много раз, что всё теперь казалось сном. Вся их жизнь после казалось сном, которого, вроде бы, и никогда не было. Сатору споткнулся, он почти упал к Сугуру и, схватив его за чёрную кофту формы, дёрнул на себя. Под удивлённый взгляд Сугуру он повёл сухими губами по чужим, сталкиваясь зубами, облизал их. Вязко, грубо, несдержано, никакой романтики. Тянул на себя так сильно, что затрещала ткань куртки. Сугуру замычал, пытаясь вырваться. Но сразу же его ладони мягко обвили костлявые кисти Сатору, прося сбавить напор. И его сразу же послушались, давая привыкнуть к чужому вкусу, запаху. Очки съезали, упали куда-то вниз. Поспевая за бешеными движениями, повёл языком, спрашивая разрешения вести. И ему разрешили. Сугуру напирал мягко, заставляя терять силу в коленях, упасть, потянуть его за собой. Они скатились на землю, целуясь, как пьяные и безумные. Пальцы путались в волосах, как в паутине: чёрной, белой. У Сатору сразу же встал. Ему было ещё долго стыдно за это, и часто огрызался, пытаясь замять этот случай. После этого он стал часто получать записки милого и не очень содержания. Мотылек бился о стекло лампы с тихим звоном, отбрасывая огромные тени своих крыльев на стену. Годжо смотрел на записки, холодный ветер продолжал обдувать спину из открытого окна. Наступала ночь. Голубые небесные глаза, не скрытые ничем, смотрели на рассыпанные записки. Много, как же их много: из картона, обложки тетрадки или листа бумаги. И всё из-под одной руки, выводившая слова: «Встретимся во внутреннем дворе?» — Ненавижу... — прошептал Годжо. В глазах дрожал электрический ток. Мотылёк бился о лампу, его уродливая тень скакала по углам комнаты, преломляясь стыками. Записки замялись, зашуршали в сжавшихся длинных пальцах. Бумага трещала, рвались слова в сжатых кулаках. Годжо прижал руки к груди, он согнулся над записками, и давно засевший внутри крик хотел вырваться, ломал что-то внутри. После он не кричал. Ему не было больно. Он смог это пережить. Он сильнейший, он сможет. Всё будет хорошо. Тихое, сдержанное мычание вырывалось из плотно сжатых губ. Сатору закачался из стороны в сторону, прижимая руки и записки к себе. Ему нужно было успокоиться. Было больно, очень больно. Годжо станет учителем. Годжо нужно учить других, возможно, таких же потерянных, как он сам. Ему это нужно. Он этого хочет. Ему не страшно, потому что он знает,что нужно делать. Ему не нужно искать свой старый номер. Ему не нужно отвечать незнакомуму адресату: «... Пожалуйста, исчезни».