Geographia lectio

За два года пребывания в школе для эсперов Дазай сильно изменился. Научился всем уловкам, выучил фишки каждого учителя, все матерные слова, звучавшие изо всех щелей, начал рано вставать и не спать по полночи. Вытянулся, появились мышцы, под глазами залегли тени, а взгляд порос коркой льда. Он попал сюда десятилетним подавленным мальчишкой, а сейчас ему почти тринадцать лет. Он крепко сдружился с Чуей и продолжал проводить много времени с Фëдором. Кстати о Фëдоре. Ему очень не понравились некоторые изменения. Например, матерные слова, начавшие проскальзывать в его речи, почти полное отсутствие сна и появившееся пристрастие к курению. Дазай начал всë чаще начал просить у него сигары, смотря тем взглядом десятилетнего мальчика, которому Достоевский не мог отказать. Дазай научился манипулировать. Если вспомнить его отца, Мицуо Дазая, то можно сказать, что есть в кого. И всë-таки хочется вернуться на два с половиной года назад. Фëдор тогда думал, что последние годы перед выпуском пройдут, как день сурка. Но это чудо, прошившее его своим взглядом насквозь, всë изменило. Фëдор каждый день вспоминал, как Дазай вырвал его с урока, и ту лекцию по географии. Как Дазай положил голову ему на колени. Как они болтали в беседке несколько часов. Как они начали называть еë «своим местом». И ещё много разных «как». Сегодня у Фëдора выпускной. С которого он нагло сбежал с Дазаем на их место. Дазай снова положил голову на его колени и слушал очередную тему по географии. Это уже что-то вроде традиции. Полюбить этот предмет он так и не смог, но отвечать стал прекрасно. Фëдор едва успел закончить рассказ, когда Дазай буквально убил его своим вопросом: — Слушай, Фëдор. — привлëк внимание он. — А ты гей? Достоевский поперхнулся воздухом. Но Дазай продолжал серьёзно на него смотреть. — Осаму, что за вопросы? — прохрипел Фëдор. — Просто спросил. Что такого? Так ты зелëный? — Не надо использовать это слово в таком контексте. — Фëдор вдохнул и выдохнул два раза, успокаиваясь. — Так что? Почему это так сложно? Он ведь столько раз прокручивал эту сцену в голове. Но почему-то конец каждый раз был печальным. — Да. — выпалил Достоевский. — Да, я гей. Ты можешь отскочить от меня, как от чумного, рассказать всем, но… — Придурок. — перебил его Дазай, улыбнувшись. — Прямо сейчас побегу рассказывать всем и сплетничать, как девчонка. Мог и раньше сказать, я бы понял. — В смысле? — не понял Фëдор. — Я давно хотел спросить. Слишком уж хорошо для друга ты ко мне относился. — И…тебя это…не пугает? — Такое бывает. У меня было много времени всë обдумать. Поэтому нет, не пугает. А разве должно? — Осаму. Мне восемнадцать, тебе двенадцать… — Мне почти тринадцать. — перебил Дазай, нахмурившись. — Думаешь, меня нельзя любить? — Можно, но…ты всë-таки ещё маленький. Я не хочу нагружать тебя всем этим. Тебя должны любить родители или другие родственники. Но никак не взрослый мужчина. Это ненормально. — Ты сам себе противоречишь. Сначала подтверждаешь, а потом говоришь, что это ненормально. — Я и не заявлял, что я нормальный. Они помолчали немного. Тема и правда достаточно серьёзная. Не стоит давить на человека. — Я ведь не увижу тебя как минимум до своего выпуска. — хмыкнул Дазай. — Не перебивай. Может, ты обо мне и не вспомнишь, но мне бы хотелось думать по-другому. Хочу, чтобы ты обо мне помнил. Дазай поднялся с колен Достоевского, сел на лавке и быстро притянул его к себе за шею, быстро прижавшись своими губами к его. Фёдор не успел ничего понять, когда Дазай вышел из беседки. — Скоро отбой. Мне надо идти. Надеюсь, ещё увидимся. И скрылся в кустах, после чего через несколько мгновений послышался отдаляющийся топот.