Mi piacerebbe molto rivederti

— Вдох-выдох, дорогая. Давай, всё будет хорошо. Всё когда-то случается впервые, ты просто неподражаема, — Маринетт испускает усталый вздох, поглаживая плечи запуганной до смерти модели ладонями. — Спасибо, мадемуазель Дюпэн-Чэн, я… — Маринетт. Просто Маринетт. Мы одного возраста, и я тебе не начальник. — Я просто… Не знаю, что со мной. Вдруг что-то случится? Этот подиум кажется таким неустойчивым… — Это ж надо так себя накрутить, чтобы потерять сознание из-за того, что подиум кажется неустойчивым, — Дюпэн-Чэн усмехается, осторожно укладывая голову модели на свою грудь. — Подиум устойчивый, платье и обувь твоего размера, людей там видно не будет из-за вспышек. Просто смотри прямо и улыбайся. Ладно, я так говорю, только потому, что мне не придётся пережить это на себе… — хмыкает Маринетт, изнеможённо прикрывая глаза. — Ваша работа заключается в другом. Честно говоря, другие компании уже три тысячи раз выгнали бы меня за жуткий непрофессионализм. Ни разу не слышала, чтоб дизайнер лично успокаивал моделей перед показом. — Я очень эмпатийный дизайнер. И я понимаю, каково это. Иногда крошечная доброта переворачивает чей-то мир. На своём опыте знаю, — девушка задумчиво покусывает губу, легонько прижимаясь подбородком к чужой макушке с запахом лака для волос. — Так, ладно, иди поправляй макияж и будь молодцом. Я в тебя верю. Робкое спасибо долетает до ушедшей в себя Маринетт слегка приглушенно. Оставшись наедине с собой, девушка снова сходит с ума, бегая глазами по всей гримерной в попытке найти хоть что-то, что поможет ещё на пару минут занять руки. В итоге очумелые пальчики находят успокоение в зашивании никому не нужной сейчас рубашки, валяющейся, скорее всего, с предыдущего показа абсолютно чужого человека. И что, что в это время Маринетт может спокойно сидеть и попивать кофе, ведь всё от неё зависящее уже сделано? Модели готовы, костюмы проверены, ещё и по три раза каждый, а понемногу собирающиеся люди наверняка хотят поближе познакомиться с ошеломительно молодым дизайнером, которая успела сшить двойную коллекцию за полтора месяца, и при этом вскружила голову собственному руководителю. Но такого Дюпэн-Чэн сейчас только не хватало. Она с детства привыкла унимать волнение рукоделием и менять эту привычку пока не собирается. Прямо на последнем стежке дверь тихонечко скрипит, и Маринетт, бросив взгляд на зеркало, хмыкает себе под нос, откусывая остаток нитки зубами. И снова привычный поцелуй в макушку гонит по всему телу табун мурашек, заставляя девушку в очередной раз задаваться вопросом: «Когда мой организм перестанет так на это реагировать?» — Чего надо? — с напускным безразличием спрашивает Дюпэн-Чэн, старательно затягивая узелок на конце шва. — Тебя надо. Полностью и на всю жизнь, — в стать ей отвечает Адриан, разворачивая кресло на колёсиках, в котором сидит Маринетт, на сто восемьдесят градусов. — А конкретно сейчас? — девушка наконец-то отрывается от своего занятия, заглядывая в глаза напротив, что так и источают полную, почти подростковую влюблённость и задорные искорки. — Так этот ответ актуален каждую минуту, — Адриан опирается на подлокотники по обе стороны от Дюпэн-Чэн, наклоняясь так близко, что кончик её носа касается его. — Что-то случилось? — Маринетт трётся, как кошка, мягко улыбаясь, и накрывает руку, лежащую по её правое плечо, ладонью. — Почему чтобы мне прийти к тебе нужно какое-то событие? — глядя с вопросом в глазах, немного отодвигается Агрест, благосклонно позволяя девушке сделать нормальный вдох. — Мало ли. Вдруг ты чем-то занят. — Я тебя потерял, — бормочет мужчина, снова склоняясь над Маринетт, и прижимается к её губам своими, перехватывая девичьи пальчики, лежащие на его руке, в ладонь. Дюпэн-Чэн легко улыбается в поцелуй, зарываясь в отменно уложенные волосы, и слегка приподнимается, чтобы получить возможность скользнуть языком немного дальше. Очевидно, в неудобном положении это не может продолжаться долго, поэтому уже через десяток секунд долгожданный момент нежности приходится прервать с синхронным недовольным мычанием с обоих сторон. — Я была рядом с одной из моделей. Ей стало плохо. — Ты же в курсе, что успокоение моделей перед показом не входит в твои обязанности? — хмыкает Агрест, помогая девушке подняться, и сильнее сжимает её пальцы, приоткрывая двери на выход свободной рукой. — А кто, если не я? — пожимает плечами Маринетт, опираясь на мужчину в поисках равновесия. Надо же, показ ещё даже не начался, а она уже не чувствует ног. — Позволишь мне ненадолго оставить тебя? — извиняется на ухо Дюпэн-Чэн Адриан, целуя девушку в висок. — Только если ненадолго, — Маринетт улыбается, на секунду сильнее сжимая чужую руку, и первой покидает компанию Агреста в пользу четвёртой проверки готовности к показу. Адриан не может не проводить свою шикарную женщину взглядом, прежде чем влюблённо-мечтательно вздыхает и направляется в сторону одной старой знакомой. — Адрикинс! — заметив приближающуюся мужскую фигуру издалека, ухоженная симпатичная блондинка с не ярко выраженным животиком без раздумий сокращает достаточно большое расстояние в два раза быстрее и повисает на шее Агреста с всё тем же энтузиазмом, что и шесть лет назад. — Привет, Хло, — Адриан заливисто смеётся, прижимая старую подругу к себе со всей осторожностью. Что бы между ними не происходило — он скучал. И Буржуа была таким человеком, с которым он мог не общаться и десять лет, но если кому-то из них понадобится помощь — каждый не раздумывая прибежит к другому. — Сколько лет мы не виделись?! — Достаточно много, — улыбается Адриан, и улыбка эта застывает на лице, когда за спиной подруги детства он видит рыжеволосого художника. — Натаниэль? — Удивлён, что вы меня помните, — вежливо подмечает парень и переводит взгляд на девушку, всё ещё прижимающуюся к Агресту. — О, точно-точно, нужно вас познакомить. Адрикинс, это мой муж. Имя ты уже, походу, знаешь, — с важным видом говорит Хлоя, выбираясь из чужих объятий, и хватает Натаниэля за локоть. — Так это… ты та беременная девушка из-за которой… Вы ведь собирались переехать. — Так и есть. Собираем чемоданы. Хочу рожать в Америке. И, прости уж, но я не могла допустить, чтобы мой муж работал на тебя. — Ну да, — хмыкает Адриан и удерживает ладонь нового знакомого в долгом рукопожатии. — А ты? — Что я? — Не познакомишь нас со своей девушкой? Удивлена, что она так долго продержалась с тобой под одной крышей. Или вы не живете вместе? — Живём. Как и я удивлён, что ты предпочла семейную жизнь и беременность беззаботным шоппингам и путешествиям, Хло, — без крохи укоров говорит Адриан. — Маринетт немного занята сейчас. Возможно, после показа представлю вас друг другу. Не могу обещать. — Ладно-ладно, прячь свою принцессу до поры, до времени. Но я ведь могу рассчитывать на приглашение на свадьбу? — Я своё так и не получил, — подмечает Агрест, хмыкая на смущенный взгляд блондинки. — Не было никакой свадьбы, дурачок. Не видишь, я по залёту, — слишком просто для собственного характера говорит Буржуа, прижимаясь виском к плечу супруга. — Но если вдруг решим расписаться и при людях — можешь ожидать нужный конвертик. — В таком случае ты тоже можешь ожидать нужный конвертик, если моя девушка не решит найти себе кого-то помоложе, когда с меня посыпется песок, — задорно отвечает Адриан, коротко целуя Хлою в щёку, и во второй раз пожимает руку Натаниэлю. — Было очень приятно увидеться. Приятного вам времяпровождения. И, обменявшись любезностями с ещё парой десятков гостей, Агрест спешит найти любовь всей своей жизни, которая своим видом не на шутку его волнует. Одаривая старых знакомых улыбками и короткими фразами ни о чём мужчина то и дело подмечал, как юная мадемуазель Дюпэн-Чэн трясёт руками в попытке унять дрожь в пальцах, мелькая за кулисами, и выскальзывает в зал только для того, чтобы осушить очередной стакан воды из кулера. И если раньше Адриан убил бы каждого, кто ответственен за отсутсвие воды во всех залах для персонала, то сейчас такому стечению обстоятельств он очень рад. Иначе, кто его знает, может, Маринетт грохнулась бы там, в пустом коридорчике в обморок, а он и дальше продолжал бы трепаться со знакомыми его отца и всеми приглашёнными. Дюпэн-Чэн мужчина ловит в одном из выходов с гримерной с очередным полным до краев стаканом и свежим огурцом в руках. — Ты куда делась? — шипит Агрест, хватая девушку под локоть, и только в свете ярких ламп замечает, что даже толстый слой тональника и румян не скрывает её почти смертельной бледности. — Я… хожу тут… — булькает Маринетт и осушает стакан до дна тремя большими глотками. — Ты в норме? — Адриан заводит девушку в безлюдный уголок, прижимая ладонь к её лбу, и с ужасом подмечает, что она смахивает на труп не только внешне. — Мне… чуточку нехорошо, — смущённо признаётся Дюпэн-Чэн и с энтузиазмом хрустит свежей попкой огурца, избегая взгляда глаза в глаза. — Где ты взяла огурец? — казалось бы, это не то, что сейчас должно волновать, но остаться без ответа на своей вопрос Агресту не хочется. — Взяла с собой. Мне нужно что-то жевать, когда я волнуюсь, а огурцы не тяжёлые на желудок. И хорошо хрустят, — обыденно пожимает плечами Маринетт и подносит стакан к губам, поздно вспоминая, что он уже пуст. — Принесёшь мне водички? — Сколько ты уже выпила? — Тебе жалко воды? — Нет, не жалко. Просто интересно, что с тобой. — Меня… тошнит… — нехотя сознаётся Дюпэн-Чэн и невинно хлопает ресничками в сторону мужчины. — Давно? — Почти весь вечер… — Почему ты не сказала мне?! — чуть громче, чем собирался, спрашивает Адриан, вжимая лицо девушки в собственную грудь. — До показа пятнадцать минут. А если бы я не заметил, что ты как ходячий мертвец по залу ползаешь? — Тогда в случае чего мне пришлось бы самой держать волосы над унитазом, — спокойно отвечает Маринетт, слегка поворачивая голову, чтобы снова откусить огурец. — Давай выйдем на улицу. — А показ? — Что показ? Думаешь, я смогу думать о показе, пока ты тут умираешь? Мы, по-моему, сделали всё, что от нас зависит. Придём под конец, заодно и узнаем по выражениям лиц толпы, получилось у нас или нет. Маринетт хочет что-то сказать, но её обрывают на полуслове и решительно тащат к запасному выходу. На улице дышать в два раза легче, и девушка слегка успокаивается, сжимая в свободной от огурца руке пальцы мужчины. — Пойдём в парк? — по-детски наивно спрашивает Дюпэн-Чэн, пожёвывая овощ, и слабо, но довольно улыбается при виде утвердительного кивка. Адриану удаётся успокоиться, лишь когда он собственноручно сажает девушку на лавочку и подпирает её голову плечом. При свете Луны она кажется ещё в десять раз бледнее, а усталые выдохи, что срываются с её губ, заставляют сердце Агреста сбиваться с ритма. — Ты с ума сошла, женщина. А если бы я не заметил? Ты в полуобморочном состоянии расхаживала по залу, и никто даже не удосужился узнать, как твоё самочувствие? — Все были заняты, — бессвязно бормочет Маринетт, прижимаясь щекой к чужому плечу. — Можно я полежу? — Конечно, — Адриан хмыкает, наблюдая за тем, как девушка скидывает туфли и устраивается на лавочке, укладывая голову на его колени. — А ничего, что мы сбежали с собственного показа? Мы же так готовились… — лепечет себе под нос Дюпэн-Чэн, прикрывая глаза, и обнимает ноги Агреста, как самое ценное сокровище. — Да всё равно. От нас там уже ничего не зависит. — И тебе ни чуточки не интересно? — Меня интересует только твоё хорошее самочувствие, — вздыхает Адриан, поглаживая ладонью девичий живот. — Если что, я не беременна. Информация неоспоримо достоверна, — зачем-то булькает Маринетт, утыкаясь лбом в бедро мужчины. — Я и не надеялся. Вот притащила бы ты солёные огурцы… — Фу, не надо. Меня сейчас стошнит. — Ты переволновалась? — Очень сильно. Пока мне было чем заняться — всё было хорошо. Но потом все куда-то подевались, а я осталась одна со своими переживаниями. — Прости, ты же сама попросила не представлять тебя никому. — Нет-нет, всё хорошо. Я просто никогда ещё так сильно не переживала, ещё и не ела ничего целый день. — Маринетт, я волнуюсь… — Не стоит. А знаешь, пойдём назад, — девушка аккуратно встаёт, придерживаясь ладошкой за мужское бедро, и наигранно-бодро улыбается. — Давай-давай. Мы отлично поработали и теперь просто обязаны пойти в тот чёртов зал и получать комплименты. Вот только Адриан её энтузиазма не разделяет. Лишь долго смотрит в глаза напротив, видит насквозь и усталость, и страх, и паршивое самочувствие, что так плохо скрываются в этом удивительно заученном обнадёживающем взгляде. Но ведь не имеет он права любить этого человека, если не способен заметить то, что другие пропустили бы мимо, принимая боевой настрой за чистую монету. — Мари, ты мне врёшь. Что такое? — Ничего. Правда-правда. Я как огурчик, — щебечет Дюпэн-Чэн, прижимаясь губами к щеке Агреста. — Пойдём, пока не началось. Я подышала, мне честно лучше. Адриан скептически выгибает бровь, но позволяет стащить себя с лавочки. «Стащить» — громко сказано, девушка и сама едва поднимается на ноги, замирая на несколько секунд. — Как только снова станет плохо — говори, ладно? Маринетт активно кивает, неосознанно впиваясь в чужую руку пальцами. — Подожди секунду… — уже на выходе из парка девушка вдруг останавливается, отрешенно глядя перед собой, и ищет второй рукой опоры. — Что? — Агрест готов поседеть от одного только потерянного взгляда; он молча придерживает Маринетт, подставляя под вторую её ладонь свою грудь. — Как-то мне… немного страшно. Адриан, я… сейчас упаду, — последние слова срываются вместе с коротким выдохом, прежде чем девушка стремительно обмякает. Глаза закатываются и прикрываются сами по себе; Агрест едва успевает подхватить Маринетт на руки, с губ слетает несколько нецензурных слов, заглушаемых пульсом в собственных висках. Дальше туманная пелена на глазах притупляет все чувства. Мужчина не слышит ни гудков телефона, ни сигналов машин, когда пролетает на красный свет; не чувствует боли от того, с каким напряжением пальцы сжимают руль; не замечает, как забывает дышать время от времени, постоянно поглядывая на девушку без сознания на соседнем сидении. Первая попавшаяся больница, тупой персонал, который пытается что-то объяснить, не понимая, что на его руках буквально ни с того, ни с сего потерявший сознание человек, медлительный врач, непрекращающиеся вибрации, от которых телефон просто разрывается. Всё наваливается резко и сразу; Адриану так хочется сесть и взвыть от отчаяния, посмотреть Маринетт в глаза, услышать её смех. Даже слезам на её щеках он был бы безмерно рад в этот момент. Когда девушку буквально выдирают из его рук, Агрест чувствует, как вместе с ней в реанимационную забирают большую часть его души. Кто-то больно врезается ему в спину, возмущается, что он стоит посреди коридора, вспыхивает от того, что и после замечания не следует никакой реакции. В чувства немного приводит проходящая мимо медсестра: заботливо отводит в сторону, усаживает на лавочку, капает успокоительное. Просит коротко рассказать о том, что случилось. Адриан и сам толком не понимает. Просто всё было как никогда замечательно, а потом его мир рухнул в один короткий момент. Когда действие лекарства, кажется, очень сильного, потому что мужчина чувствует себя как овощ, начинается, Агрест наконец обращает внимание на внешний мир. На телефоне больше тридцати пропущенных. Все от Натали. Сдерживая желание заскулить как брошенная собака, Адриан набирает знакомый номер, прикладывая трубку к уху, и сверлит отрешенным взглядом плиточный пол. — Адриан Агрест, чёрт бы тебя подрал, где вас носит?! Показ длится уже полчаса! Ни ты, ни Маринетт… — Я в больнице, — перебивает Адриан, поджимая дрожащие губы. — Что… что случилось? — голос Санкёр меняется в считанные секунды. — Я не знаю… — Агрест даже не пытается сдержать слёзы, лениво скатывающиеся по щекам. — Ей стало плохо, мы вышли на улицу, а потом… потом она потеряла сознание. Я не знаю, что делать… Я не переживу, если… — Никаких если, Адриан, — строгий, собранный голос совсем каплю отрезвляет. Мужчина сейчас не отказался бы от хорошей пощёчины. — В какой вы больнице? Я могу чем-то помочь? — Просто… пусть всё пройдёт хорошо. Маринетт так хотела, чтобы всё прошло хорошо… Пожалуйста… — Адриан! Соберись, немедленно. Сами ещё потом посмотрите запись показа вместе с Маринетт. Всё хорошо. Я уверена, ничего смертельного не случится. Поверь мне, эта девушка нас с тобой в три раза переживёт. — Но это же… Она на ровном месте просто отключилась… — Не раскисай, слышишь меня?! Я даю тебе слово, что показ пройдёт настолько гладко, насколько это теоретически вообще возможно. Думай головой. Нет времени поддаваться эмоциям. Твои истерики никому не помогут. Даже помешают. — Я понял… — стирая предплечьем влагу с лица едва слышно лепечет Адриан, жмурясь, словно от резкого приступа острой боли. — Адриан, всё будет хорошо, — мягче добавляет Натали, на что Агрест только безмолвно кивает и отключается. В томительном ожидании пролетает час, второй, третий. Адриан не уверен, сколько сидит на лавочке под каким-то кабинетом, но точно знает, что просидит ещё в десять раз дольше, если нужно будет. Девушка с ресепшена время от времени коротко поглядывает в его сторону, но подойти не решается. Мужчина примерно подозревает, в чём дело: уже давно перевалило за полночь, посетителям запрещено ошиваться в такое время на территории больницы. Но, видимо, в Адриане девушка видит что-то, что не позволяет ей его выгнать. И правильно делает: он не уйдёт отсюда даже под страхом смертной казни. — Месье Агрест? Адриан вскакивает как ужаленный навстречу доктору, неосознанно сжимая пальцы в кулаки. Глаза уже очень плохо видят — просто-напросто пересохли от недосыпа и слёз. — Как она? — по взгляду врача можно прочитать не многое, и мужчина даже не пытается. Ему нужно чётко и ясно услышать, что случилось, и облегченно выдохнуть. Именно так и никак иначе. Он обязательно вздохнёт со спокойной душой, когда услышит, что Маринетт в полном порядке. — Кем вы являетесь пациентке? — поливая зёрнышко сомнения в душе Агреста, задаёт привычный вопрос мужчина в белом халате. — Я её муж, — чуть заикаясь, выпаливает Адриан, ни секунды не сомневаясь. По-другому ему просто могут ничего не сказать. Да и если Маринетт в порядке, он на следующий же день возьмёт её за руку и поведёт в мэрию, чтобы больше никогда не попадать в подобные ситуации. Она его, чёрт возьми. Всегда была и будет. Они — всё, что есть друг у друга, и никакие штампы в паспорте для подтверждения этого не нужны. — Мне очень жаль, но… — врач медлит, опускает глаза, сжимая синюю папку пальцами. Адриан чувствует, как земля уходит из-под ног, воображение само дорисовывает ответ. — Нам не удалось спасти ребёнка. Короткая, выпаленная в смущении, вызванном неизбежностью медицинского долга озвучивать подобную огорчающую информацию, фраза выбивает из мужчины весь воздух. — Ребёнок? А… М-Маринетт… Она в порядке? — Девушка жива, всё обошлось. Она невероятно ослабленная сейчас, и я бы посоветовал оставить её в больнице хотя бы на неделю. — Можно к ней? — Вы же понимаете, что это против правил… — Прошу вас… — Однажды ваш отец не дал этой больнице закрыться. Позволю себе считать, что я имею возможность хоть как-то отплатить ему. Прошу вас, не долго. Она безумно обессилена, ей нужен хороший отдых и никаких эмоциональных потрясений. Боюсь… боюсь, она не сможет выносить ребёнка без медицинской помощи. Я бы советовал вам встать на учёт и уже тогда планировать беременность. — Конечно, — почти на автомате выпаливает Адриан. В голове слишком много вопросов и ни единого ответа. Только одно он знает точно — Маринетт жива, всё остальное абсолютно не важно. С коротким кивком от врача Агрест толкает дверь палаты дрожащей рукой и снова не сдерживает слез. Его единственный, родной, любимый, самый замечательный человек на свете, его маленькая, помотанная судьбой девочка, его самый яркий лучик света выглядит почти безжизненно. От рук тянется множество проводков и трубочек. Маринетт бледная, как сама смерть, смотрит в потолок пустым взглядом, бессознательно сжимая пальчики от неприятных ощущений. Адриан не знает, что ему следует сделать или хотя бы сказать. Просто беззвучно плачет, впервые в жизни с такой неконтролируемой силой, и стоит на пороге, сквозь мутную пелену наблюдая за почти не шевелящейся девушкой. Даже сейчас она кажется ему настоящим произведением искусства, достойным кисточки наиболее талантливых классических художников. — Адриан… — полувыдох с вопросительной интонацией возвращает Агреста в реальность. На ватных ногах мужчина подходит ближе и с ужасом замечает, что на меловом лице так же блестят не высохшие дорожки от слёз. — Маринетт… — подобно девушке отвечает Адриан, усаживается прямо на пол возле её кровати, осторожно лишь касаясь пальцами ледяной кожи руки в попытке быть хоть немного ближе, и хрипло плачет, утыкаясь лицом в пахнущую медикаментами простынь. — Пожалуйста, не плачь… — едва слышно выдавливает Маринетт дрожащим голосом, тянется пальчиками навстречу, тихо выдыхая через рот. — Какой ребёнок, Адриан? — Я не знаю… Ты что-то от меня скрывала? — без капли укоризненности спрашивает Адриан, через силу поднимая глаза на испуганно-слабо смотрящую прямо на него девушку. — Нет… У меня была небольшая задержка, но я списала её на нервы. А потом… у меня были кровянистые выделения несколько дней, я была уверена, что это просто менструация… Как я могла забеременеть? Мы же… А если… — Это неважно, — тихо перебивает Агрест, оглаживая ледяную ладонь большим пальцем. — Мне всё равно, чей это был ребёнок и как он мог появится. Главное, что ты жива. Я до смерти напугался, Маринетт… — Я тоже, — едва заметно кивает девушка, облизывая смоченные слезами губы. — Обними меня, пожалуйста… Адриан то ли всхлипывает, то ли коротко смеётся, стирая предплечьями очередные капли с лица, и осторожно укладывает руку на хрупкое тело, укутанное в толстое одеяло, прижимаясь носом к пульсирующему виску. — Я не могу обнять тебя так, как мне хочется, принцесса, — выдыхает Агрест, целуя бледную щёчку под губами. — Так тоже ничего, — слабо улыбается Дюпэн-Чэн; морщится в попытке прижаться ближе, что ей не дают сделать иголки, торчащие из вен. — Лежи, тебе нельзя. — Как прошёл показ? — Понятия не имею. И мне так всё равно. Абсолютно всё равно. Я так испугался, что больше никогда тебя не увижу... — Я тоже, — Маринетт сглатывает вязкую слюну, пытаясь отодвинуться, чтобы наладить зрительный контакт. Адриан безошибочно считывает этот жест, как и всегда. — Адриан, мы... больше не сможем завести ребёнка? — Сможем, конечно. Только если ты захочешь. — Я очень хочу... Просто попозже. — Всё, что захочешь, Маринетт. Я так тебя люблю... Больше жизни... — почти себе под нос бормочет Агрест, поглаживая ледяную влажную щеку большим пальцем. — Я тоже тебя люблю, котёночек. Так безумно сильно люблю, — шепчет в ответ Дюпэн-Чэн, не обращая уже никакого внимания на собственные слёзы. Они кажутся такими уместными. И они определенно от счастья. Адриан со всей осторожностью наклоняется к девушке, прижимается губами к её губам, улыбается в ответ на её улыбку, чувствуя во рту вкус слез — неважно его они, или её. Он рад этим слезам больше всего на свете. Просто потому, что Маринетт может плакать. Может разлепить веки, посмотреть на него своими очаровательными глубокими глазами. И ничего ему больше не нужно. Просто здоровье и жизнь Маринетт — той маленькой упёртой девчушки, которая однажды явилась на его пороге с розовыми щеками и так неожиданно приятно перевернула весь его мир, давно утративший все краски.

От автора

Забавный факт, изначально всё должно было быть очень хорошо. Я хотела обойтись разговорчиком под звёздным небом во время показа(с которого эта парочка бесстыдно свалила), чтобы прояснить все нераскрытые вопросы. Потом... В общем, хочу, чтоб вы знали, что я едва удержала свои очумелые ручки от того, чтобы написать супер-ультра-мега стекло. Этот альтернативный конец прекрасно раскрыл бы ещё и название фанфика с другой стороны, но я не смогла поступить так ни с вами, ни с собой, ни с Маринетт и Адрианом. Они получились такими моими. У них мои привычки, мои предпочтения, порой, моё мировоззрение, и я даже не жалею, что от канона под конец остались только имена некоторых персонажей, из-за чего мне пришлось ставить метку «Как ориджинал». Но и закончить бабочками и радугой показалось немного неуместным, учитывая формат работы, так что я позволила себе золотую середину. Надеюсь, конец вас не разочаровал. Спасибо за внимание, очень захотелось с вами поделиться.