C:\Documents\YoonKook\Strange_stories.txt

              Всё на приеме было прекрасно, как ни посмотри. Угощения, музыка, гости и, разумеется, сам Чонгук. Не зря он считался самым завидным женихом во всей провинции. Хорош собой, статен, одет со вкусом и роскошью, со всеми мил и приветлив. Он не задерживался на одном месте, старался уделить внимание каждому гостю, легко поддерживал беседы на любые темы, неизменно обаятельно улыбался и снова ускользал. Взгляд Юнги то и дело невольно возвращался к нему. Чонгук делал женщинам изысканные комплименты, смеялся над глупыми шутками важных господ, на всё понимающе кивал головой. Настоящий политик. Лживый до последней капли, высокомерный и самовлюбленный. Юнги тошнило от одной мысли, что месяцы и годы он восхищался человеком, которому нет дела до какой-то там справедливости, которого волнует не судьба его страны и народа, а лишь собственный комфорт и благополучие. Лишь бы и дальше все вокруг льстили, лишь бы оставались привычные богатство и уважение в нужных кругах. Поймав на себе мягкий взгляд ледяных карих глаз, Юнги опустил голову, рассматривая собственную руку. На пальцах отпечатался узор резной чаши. С досадой выругавшись, он допил свое вино и тут же налил еще. — Что за выражения. — Отец появился из-за спины так неожиданно, что про себя успевший забыться Юнги выругался еще хлеще. — Ты ведешь себя вызывающе, это может оскорбить хозяев дома. — Меня оскорбляет уже то, что я вынужден присутствовать на этом приеме. Я глубоко удручен. — И решил отомстить хозяевам, вылакав до капли все их запасы вина. — Это только вторая… Юнги глянул на чашу в своих руках. Полупрозрачное оранжеватое вино завораживающе поблескивало в жарком свете десятков ламп. Сладкое и бархатистое, манящее фруктовым ароматом, оно пьянило одной мыслью о нем. Что ни говори, а персиковое вино в этом доме оказалось самым вкусным, что Юнги когда-либо пробовал. Только оно и скрашивало мрачный вечер и ужин в честь отбывающего в столицу напыщенного сноба. — Четвертая, — тихо и холодно поправил отец. — Знай: я тоже удручен. И тут же он расплылся в угодливой улыбке. Юнги настороженно оглянулся через плечо. Разумеется, в каких-то паре шагов от них стоял молодой хозяин дома, сын наместника владычицы, любимец всей аристократии и просто юноша с большими перспективами… Чон Псина-его-задери-Чонгук. — Как вам наши угощения? — поинтересовался Чонгук. Юнги отвернулся, не желая слушать разговор, пропитанный неискренностью обоих собеседников. Если с самим наместником его отец многие годы был дружен и искренен, то с сыном почему-то никогда не мог по-настоящему найти общий язык. Может быть, в раннем детстве, когда мальчишки еще вместе строили башенки из камней, но не потом. Лет в семь Чонгук был строго отлучен от детских забав. Наместник очень хотел, чтобы именно сын сменил его на важном посту. Так что всё время Чонгука стала занимать учеба. Политика, психология, философия, математика, астрономия, алхимия, искусство, иностранные языки. И к шестнадцати годам, к своему совершеннолетию, он вернулся в свет новым человеком, готовым к великой судьбе, которую Всевышний ему приготовил. Новый он не желал помнить приятелей детства, которые не могли быть ему полезны в зрелости. Следующий год Чонгук постоянно был на слуху. Однако никто не мог сказать наверняка, чем же живет, чем занимается этот юноша. Время от времени он появлялся на пышных приемах, заводил знакомства с послами, советниками и богатыми купцами и оставался для всех загадкой. Но длиться вечно это не могло. И вот, когда все уже привыкли и стали забывать, по улицам их провинции поползли новые слухи. Чонгук собирался отправиться в столицу, на обучение, чтобы стать личным советником великой владычицы. Знать зашептались. По случаю его отбытия из родного дома и был организован пышный прием с лучшими музыкантами, прекраснейшими танцовщиками, вкуснейшими угощениями и, конечно, полезными знатными гостями. В число которых по чистой случайности и старой дружбе попало и семейство Мин. Сквозь туманную пелену мыслей услышав собственное имя, Юнги обернулся, отставляя опустевшую чашу. Отца уже не было рядом, они с Чонгуком стояли лишь вдвоем. Слева сидели шепчущиеся слуги, расставляющие кувшины с вином и блюда с фруктами. Справа, на пестром ковре, в горе шелковых подушек, лениво беседовали какие-то важные госпожи, узнать которых было невозможно, такой густой расползался дым от кальяна, что они курили. Никто другой его окликнуть не мог. — Рад видеть вас на приеме, — кивнул Чонгук, протягивая ладонь для рукопожатия. — Как же давно нам не доводилось встречаться. — Господин будущий личный помощник великой владычицы, — издевательски елейным голосом протянул Юнги, раболепно падая на оба колена, склоняя голову и целуя руку, как само́й владычице. Чонгук с раздражением выудил дрогнувшую ладонь из горячих пальцев. — Какая великая честь быть в числе гостей вашего сиятельства в этот дивный вечер! — Ну что вы, — нервно усмехнулся Чонгук, отходя на шаг и не давая ухватить за полы расшитой шелковой накидки. — Не нужно так… — Моя благодарность не знает границ, пусть прольется она золотыми ручьями из моего сердца к вашим ногам! — Мой дорогой друг, — процедил Чонгук, легко узнавший слова собственного отца. Под ногами его, кажется, расплескался яд слащавых речей. Но куда сильнее досаждали взгляды. И осторожные, косые, и прямые, но все — удивленные, настороженные. Гости следили за разворачивающейся сценой, затаив дыхание. От этого хотелось провалиться на месте, в какое же гадкое положение его ставил этот нахал. — Отрадно слышать, что вам нравится наш скромный прием, — продолжил Чонгук, глядя по сторонам и выискивая, куда можно сбежать от неудобной беседы. Голос стал совсем тихим. — Обязательно отведайте миндальную пахлаву, вам должно понравиться… На последних словах он уже отвернулся. Юнги проводил его насмешливым взглядом, поднялся, отряхнув колени, и преспокойно вернулся к своему праздному любованию винными бликами в чаше. — Решил свести меня с ума, негодный мальчишка? Юнги хмыкнул. Он любил отца, но уступать ему больше не хотел. Уж он давно был совершеннолетним; мужчина, не ребенок. Личность. Он желал вести ту жизнь, которую выбрал сам. Совершать те поступки, которые считал нужными. Говорить те слова, что рвались из души, обжигая язык пламенем. — Всего лишь поприветствовал. Разве вы не требовали, чтобы я уважительно общался со всеми этими… людьми, если можно так сказать? — Сейчас же иди в сад и проветрись. Иначе, боюсь, нам придется покинуть гостеприимный дом раньше, чем это позволяет приличие. — Как пожелаете, отец. С некоторой обидой глянув на выуженную из рук чашу с остатками вина, Юнги расправил плечи, вздохнул и неспешно поплелся через весь зал. Стараясь избегать столкновений с гостями, не позволяя завязать беседу, игнорируя заинтересованные взгляды. Просто вышел, как если бы это было прилично. В саду стояла приятная прохлада. Юнги замер у колонны, глядя на чуть сгорбившуюся фигуру в тени. Последние лучи солнца золотили деревья, каменных диковинных зверей и вышивку на роскошной накидке. Доносящаяся из дворца музыка мешалась с шелестом молодой листвы, пением птиц и едва слышным шепотом-причитанием. Ветер качал цветы на высоких ножках и трепал волнистые темные волосы. — Вас наконец начало тошнить от собственной приторности… — то ли спросил, то ли просто констатировал Юнги. Чонгук выпрямился по струнке, чинно сцепил руки за спиной и только после оглянулся. — Принести воды? Юнги не спешил уходить, наблюдал. Можно было бы плюнуть на всё, спокойно вернуться во дворец или уйти в другой конец сада, чтобы избежать такой компании. Можно было даже отправиться домой — отец догадается и без труда правильно попросит прощения за поведение строптивого сына. Но он наблюдал, не находя сил оторвать задумчивого взгляда от такого знакомого лица. — Благодарю, но нет нужды… — Опершись плечом на колонну, Чонгук сложил руки на груди. Пальцы обхватили предплечья. Ткань накидки блеснула складками. — Мне уже гораздо лучше. Легко отделался. Ну и безвкусное же представление вы разыграли, мой дорогой друг, не каждый выдержит. — Отныне и впредь я буду всегда приветствовать вас только так. Большим людям — большое почтение, верно? Вы ведь любите показушничество. — А вы? Далеко ли ушли? — А я… — Юнги пожал плечами. — Предпочитаю быть прямым и откровенным, платить людям их же монетой и не прощать оскорблений. — Позвольте, не припоминаю, чтобы я вас оскорблял. — Нет более гнусного оскорбления для меня, — с улыбкой протянул Юнги, — чем быть названным вашим дорогим другом. Столь разные по сути, мы должны были бы пересечься лишь единожды. Когда закончится время правления влады… — Увольте, — неожиданно оборвал Чонгук, переведя скучающий взгляд на нежно-розовые покачивающиеся цветы. Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Стало быстро темнеть. — Я наслышан о ваших взглядах и мыслях о нашей правительнице, не нужно мне их расписывать в подробностях. Беседа и без того выходит ужасно скучной. — Так зачем же вы ее продолжаете? Вернитесь на прием, в свой привычный веселый мир, в круговорот музыки, танцев, дорогих угощений. Подобная атмосфера как раз для вас, я прав? Полагаю, вам понравится в столице. Во дворце владычицы пиры бывают чаще, чем рабочие совещания. Если только не считать совещаний по поводу меню и списка гостей для очередного пира. — А вы, значит, бывали во дворце и лучше всех знаете, как устроена жизнь в нем. — Бывал. Знаю. Но, разумеется, не знаю того, что сможете узнать вы… — Юнги усмехнулся в кулак, многозначительно дернув бровью. — Любовники великой владычицы познают такое, что не каждый узнать готов. Чонгук на мгновение скривил губы. — Слухи — не самые надежные друзья, — ответил он, прикрывая глаза. — Вы бы должны это знать, разве нет? — Слухи становятся врагами тем, кто не умеет их использовать. — И как же вы намерены использовать слух о том, что вы жаждите присоединиться к заговорщикам, готовящим восстание против великой владычицы? — Например, и правда присоединиться к ним. — Взгляд Юнги наполнился вызовом, холодом. — Или просто признать, что уже давно присоединился. Чонгук будто бы уважительно промычал, издеваясь, и окинул собеседника оценивающим взглядом. По лицу Юнги невозможно было понять, блефует он или говорит искренне. Слухи появились недавно, вполне могли быть и правдой. Юнги и не пытался скрывать свои взгляды, даже на приеме, не боясь гнева всех этих важных людей, честно высказывал мысли о владычице, об угнетенном народе, о зажравшихся богатеях. Но всё же… большинство считали, что это глупости, молодецкая горячка, которая скоро пройдет. Вступление же в ряды восставших было шагом серьезным. И главное — необратимым. После такого никому прощения не даруют. — Что ж, встретимся во дворце, когда вы придете убивать, несомненно, главную и единственную причину всех проблем народа. Буду ждать, мой дорогой друг. — Ваши друзья теперь — терпение и смирение. Только они помогут справляться с непомерными запросами вульгарной старухи. Ах да, и плеть, разумеется. Но уж я-то вам уже давно не друг. — Вы до смешного много внимания уделяете этому выражению. Похоже, зацикливаться на незначительном и без толку трепать языком — ваше призвание. — Лучше быть зацикленным на мелочах, которые помогают большому делу, чем вообще не видеть творящегося вокруг и слепо вестись на поводу у своих эгоистичных желаний, ввергая мир вокруг в хаос и страдания. — Сколько громких слов… надеюсь, ваши прячущиеся по хлевам приятели их ценят. Не уверен, что этот необразованный сброд вас до конца понимает, но это ведь не мешает им оголтело орать и ликовать, о чем бы вы там ни вещали, верно? Должно быть, это тешит ваше самолюбие. Кивнув собеседнику на прощание, Чонгук развернулся и уже было собрался уходить, но Юнги схватил его за запястье, стиснув шелковый рукав. Он думал, что уже стало легче, что обида и злость утихли. Что он сможет ясно мыслить и легко смотреть в это лицо. Но каждый раз, как Чонгук оказывался слишком близко, бушующие чувства брали верх. И Юнги от всей души надеялся, что, отправившись в столицу, не столкнется с этой гадкой частичкой прошлого снова. Не хватало ещё подвести свой народ из-за глупой не желающей умирать влюбленности. — Я был единственным, с кем ты общался все эти долгие годы, — едва слышно прошептал Юнги, как будто боясь, что покачивающиеся цветы услышат, запомнят и донесут. — Я был единственным, кто видел, как ты растешь и учишься быть настоящим знатным господином, плетущим интриги и умеющим врать в лицо с завидной уверенностью. И я хочу быть тем, кто знает, что на самом деле у тебя на душе и в мыслях, даже если это безвозвратно разобьёт мне сердце. Пожалуйста. Скажи. Юнги показалось, что они стояли так до безумия долго, на темнеющем небе проклюнулись первые звёздочки, а воздух успел остыть, напитавшись влагой. Потом Чонгук обернулся. Немного подался навстречу, коснулся холодными губами его щеки и шепнул, освобождая руку: «Ты же поймёшь все и сам». А после исчез в дверях дворца, оставив лишь вереницы мыслей. Юнги не понимал, как из наивного, открытого и простого мальчишки учителя смогли сделать расчетливого интригана. Юнги отчаянно не понимал, как из умного, начитанного и наблюдательного взрослого злость смогла сделать слепца, не замечающего всё то важное, о чем не мог сказать его самый близкий друг.