C:\Documents\YoonKook\Strange_stories.txt

              Каждый когда-нибудь сдастся. Волей или неволей. Просто не останется сил бороться с чередой душащих проблем, и последует понимание, что можно бросить борьбу и сдаться. Что пришло время. Сдаться судьбе, высшим силам, другому человеку… или своему страху. Они сидели в холодной и сырой подворотне, безнадежно оторвавшись от всего остального мира, наполненного в этот самый момент жизнью, будничной суетой и даже счастьем. Юнги держал лежащего у него на коленях Чонгука, и просто ждал конца. Они проходили это уже так много раз, что можно было бы и привыкнуть. Сын бога тьмы и сын бога света никогда не должны быть вместе — таково правило, таков божественный порядок заведённый ещё до начала времен. Из-за этого высшие силы никогда не оставят в покое, покуда их будет друг к другу тянуть. Горькая ирония. Тень и свет повсюду идут рука об руку, но никогда не смогут соединиться, не уничтожив друг друга. — А я помню, как ты умирал в первый раз. Услышав это, Чонгук с трудом открыл глаза и посмотрел на Юнги затуманенным взором, но тот не опускал головы. Только любовался мрачным небом и продолжал поглаживать замерзшей ладонью его обжигающие горячечным жаром щеки. От леденящего сквозняка пустой подворотни сводило скулы, а лоб был всё такой же влажный от пота. На фоне рыхлого серого неба, еле дышащего от туч, кружили вороны — уже чуяли скорый уход любимого хозяина. Они пели свою прощальную песню, отдающуюся жутким эхом в самых глубинах души. Пробирало до дрожи. Должно быть, прохожие на соседних улицах настороженно прислушивались, с удивлением улавливая в этих криках мелодию. — Интересно припомнить: было не так больно, как сейчас? — шепнул Чонгук, улыбаясь через силу. — Мне — да, — ответил Юнги тихо и хрипло, нехотя стирая улыбку с лица парня. Несколько воронов уселись вдоль края крыши, печально опустив головы. Песня стихла. — С каждым разом больнее. — И мне. — Знаешь, с каждым разом я всё четче понимаю, насколько мы с тобой безнадежны. Может быть, и нет шансов, что когда-нибудь боги дадут нам с тобой хоть чуточку больше времени. — Не бойся богов. Переборем. Можно ли было перебороть тех, кто создаёт тебя, твои тело и душу, всю твою жизнь? Порой Юнги даже сомневался, уж не боги ли сами толкают его в спину каждый раз, когда он шагает в эту пропасть под названием «Попытка»? Быть может, они и шепчут ему на ухо те опасные мысли, создавая ради забавы бунтаря. Быть может, они и заставили его влюбиться без памяти в того, с кем рядом быть не дано. Быть может, они всего лишь так развлекаются, как дети куклами, играя людьми и разыгрывая все эти сценки. Юнги, поджав губы, посмотрел на размазанную по бледным ладоням кровь. Багровая, почти черная в быстро сгустившейся темноте вечерней улицы. Кровь Чонгука была темнее, чем у обычного человека, пахла сандалом и перечной мятой и не смывалась с рук, что испачкались ею. Юнги знал точно, что никакие врачи уже не помогут, если даже скорая успеет приехать, что остались считанные минуты, что высшие силы не дадут им возможности сбежать от ещё одной разлуки. И всё пытался что-то сделать со временем, проклиная свою беспомощность. Как-то его замедлить. А возможно, всё могло бы сложиться иначе. Если бы только он был хоть в половину так же силен, как старший брат, никто бы не смог так просто перекраивать и перешивать его судьбу, лишь бы не позволить остаться с любимым. — А если мы опять даже не встретимся? — этот вопрос сорвался с губ сам собой, вместе с непрошеной слезой. Юнги рвано выдохнул и вытер щёку рукавом. — Встретимся, — слабо пробормотал Чонгук, едва заметно мотая головой. — Ты же уже знаешь, что делать. Свети — и я приду. Там где свет, там будет и тьма. — А если нет? Что если нет? — как безумный повторил Юнги, чувствуя, как слезы окончательно застилают глаза. Он был уже не в силах молчать. Он столько раз молчал, терпел, принимал судьбу, перерождаясь снова и снова, надеясь, что всё изменится со следующей попыткой. — Чонгук, это страшно. С каждой жизнью, прожитой без тебя, мне всё труднее вспомнить и вернуться на нужный путь… В моей голове столько лишних воспоминаний, я тону в них. И они вымывают главное. Я до ужаса боюсь, что однажды и вовсе забуду, что для меня важнее всего. Может, когда-нибудь, лет через десять или сто, я пройду мимо, не замечу тебя в толпе, не узнаю. Именно этого они добиваются. — Ты не сможешь меня забыть. Ноги Юнги уже онемели от усталости и холода, по спине бежали мурашки, шея затекла, но он не смел шевельнуться. В прошлый раз Чонгук умирал почти так же, на улице, положив голову ему на колени и держа за руку, переплетая пальцы, боясь оставлять одного. А до этого — в госпитале, на пропитанной мятной кровью кушетке. Они даже не смогли попрощаться в тот раз, и это было до ужаса больно, казалось, что сердце замрет навсегда, а в голове много лет будет звучать звенящая тишина вместо привычного и родного «Еще свидимся». А перед тем — в зимнем лесу, в багровом сугробе, в окружении высоких сосен и своих воронов. Он умирал много раз, безмерно много раз. И почти всегда — на руках у Юнги. — Страшно, — ему было трудно говорить, но и молчать он больше не мог. — Для меня только ты — смысл жить. А если я не выдержу и сдамся?.. — Только я, — улыбнулся Чонгук, возможно, уже слабо понимая, что происходит и что он сам говорит. Лицо его сделалось совсем белым, а губы едва шевелились. — Рано или поздно все умирают. Даже дети богов. Но, Юнги, если ты сдашься, я буду знать, что ты сделал всё, что только мог. Это ведь ты. Шум улицы, бурлящей повседневностью за поворотом, всё так же давил на мозг. Как будто издевался. Как бы четко Юнги ни понимал, что шансов в этот раз нет, ускользающие из окровавленных рук остатки надежды заставляли дрожать в отчаянии и мешали как следует собраться с мыслями. — Ненавижу эту игру, — сказал он уже сам себе. — В ней нельзя победить. — Зато можно играть не по правилам, — тихо усмехнулся Чонгук, через боль пытаясь подтянуться и сесть. Навалившись на кирпичную стену, он посмотрел с усталой нежностью. И Юнги ему поверил. Слепо поверил, как и всегда. Согласился с его решением. Зажмурился и позволил себе взять на прощание самое желанное — поцелуй, опаленный жарким дыханием. «Еще свидимся, Юнги», — шепнула темнота приятным и тихим голосом. И Юнги с улыбкой кивнул, то ли слыша, то ли воображая где-то неподалеку вой сирен скорой помощи. А после нащупал под курткой Чонгука кобуру и дрожащей рукой вытащил пистолет. В этот раз свет должен был уйти раньше тьмы. Это спутает нити марионеток и внесёт хоть малую долю хаоса в спектакль, где их заставили отыгрывать такие незавидные роли. Может, тогда у них будет немного больше времени, когда они свидятся в следующий раз?