Кто такая Софи?

      Тоска, одиночество, боль, дыхание ночи…

Это, конечно, совсем не то, что ты хочешь

А я становлюсь всё злей и упорней

Я каждый раз вырываюсь с корнем

Оставляя глубокие раны, ужасные шрамы

И лечу все равно траекторией той же самой

Становясь от этого злей и упорней

Снова и снова вырываясь с корнем

      

Милый, имя тебе легион, ты одержим

Поэтому я не беру телефон

Соблюдаю постельный режим

Но в зеркале ты

Из крана твой смех

Ты не можешь меня отпустить

А я не могу вас всех

Ты за каждым углом

В крыльях бабочек, в кронах деревьев

И дело тут вовсе не в знаках, заклятиях, зельях

Демоны ищут тепла и участья

Предаюсь огню, разрываюсь на части

Оставляю ожоги и ноющие порезы

Все равно ты ранишь сильней, чем стекло и железо

Я попалась во все ловушки и чёрные дыры

Я гуляла над бездной по краю реального мира

И ушла чуть раньше, чем слишком поздно

Закрываю глаза — исчезают звезды

      

Flëur — Легион

      Это было лето 1481 года, то самое лето, когда шли бесконечные дожди, изредка сменяясь удушливыми пасмурными днями. Избыток воды погубил посевы, и Францию охватил страшный голод. Король Людовик XI был вынужден распорядиться о выдаче хлебов из королевских и графских хранилищ, что, впрочем, нисколько не помешало жителям славного города Ажена взбунтоваться против властей. Был именно этот год.       В один из тех душных июльских вечеров, когда дождь ненадолго прекращался, жители парижского предместья Сент-Оноре увидели силуэт, медленно приближающийся к городским воротам. Это была девушка, но она куда больше походила на призрака.       Из одежды на ней была только белая сорочка и светло-голубой котт, выцветший от времени, что ясно говорило о её бедности. Её волосы, когда-то заплетённые в косу, сейчас лежали в беспорядке на её плечах, спутанные и грязные. Её смертельная бледность и тупой, опущенный в землю, обречённый взор испугали бы человека, захотевшего подойти к ней близко. Она шла тяжёлой неуверенной походкой, едва поднимая ноги. Так обычно идут люди смертельно уставшие или глубоко опечаленные. В руке у неё был узел с вещами, который не выглядел слишком большим и тяжелым, однако же девушка волочила его по земле, словно он был набит камнями.       Жители предместья нисколько не были удивлены подобным зрелищем. Конечно, наблюдать человека в таком состоянии было малоприятным, но разве мало таких обедневших и обессиленных от голода крестьян приходило в большие города в поисках еды и работы, особенно в такие голодные времена, как лето 1481 года?       Но приглядевшись внимательнее, можно было предположить, что вовсе не голод привёл её в Париж. Девушка выглядела лишь измождённой физически и душевно, но не исхудавшей. И наконец, на лице, на шее и на кистях рук – единственных открытых частях тела – виднелись старые пожелтевшие синяки. Всем известно, что от голода можно умереть, но синяков от него не бывает.       Дойдя до ворот Сент-Оноре, девушка подняла глаза, уставившись как будто в пустоту. Но уже через несколько мгновений она продолжила своё скорбное шествие.       Она прошла мимо коллежа де-Бон-Анфан, пересекла ограду Филиппа-Огюста. Минуя длинный ряд домов, она добрела до рынка Ле-Аль. Лавочники начинали убирать свой товар и закрываться. Каждый шаг давался ей тяжелее, чем предыдущий, но запахи еды, доносившиеся с рынка, совсем не прельщали её.       Дойдя до кладбища Невинных, она начала терять равновесие. Гладкая каменная стена высотой почти в два раза больше ее собственного роста не оставляла никакой надежды на опору. Однако девушка всё равно подошла к стене и начала идти вдоль нее, как бы отталкиваясь рукой. Но ее силы были уже на исходе.       Так она дошла до угла кладбищенской ограды. В этом самом месте кончалась улица Сент-Оноре, вливаясь в перпендикулярную ей улицу Сен-Дени.       Вдруг она заметила, что камни под ее рукой стали словно бы совсем другими на ощупь. Она сделала над собой последнее лихорадочное усилие, повинуясь какому-то безотчётному чувству, говорившему ей, что это стоит того, чтобы обратить внимание. Вероятно, ее больной измождённый мозг специально защищался от таких крупных раздражителей, как свет уличного фонаря, далекий шум колокола, крики прохожих, проезжавшие мимо всадники, запахи хлеба из булочной и разделанной туши из мясной лавки. Но тихое трепетное прикосновение холодной стены успокаивало, дарило некое подобие защиты и даже надежды, не нарушая при этом личных границ девушки.       Она оттолкнулась от стены, встала к ней лицом и мучительно вскрикнула.       Может быть, она надеялась увидеть Божий знак, но представшее перед ней зрелище больше походило на усмешку ада.       То была фреска «Пляска смерти». На девушку уставились скелеты со зловеще разинутыми ртами и зияющими глазницами, увлекающие людей туда, откуда они сами родом ― туда, откуда не возвращаются.       Девушка почувствовала, будто кто-то, насмехаясь над ней, выбил опору у неё из-под ног. Она вновь попыталась опереться о стену уже обеими руками, но будучи уже не в силах стоять, она рухнула на землю и зарыдала.       ― Господи! Зачем ты так истязаешь меня? Неужели я правда во всём виновна? Неужели я правда воплощение зла? Если я виновна во всём, зачем ты заставляешь меня жить? Забери мою жизнь, я прошу тебя, я умоляю! Я не хочу бороться, не хочу!       Она плакала долго, постепенно затихая. Рыдания совершенно истощили её. Она закрыла глаза и больше не издавала ни звука.       

***

      По улице Сен-Дени, весело насвистывая, шла хорошенькая девушка в пестром, довольно открытом наряде. Её темные глаза, черные волосы и смуглая кожа наводили на мысль о том, что она цыганка. Впрочем, сумерки обманчивы, и если бы она надела куда более закрытое пристойное платье и собрала волосы, то вполне сошла бы за француженку. По всей видимости, у неё было совершенно замечательное настроение, так как она постоянно щёлкала пальцами и радостно кружилась на ходу, напевая под нос какую-то незамысловатую мелодию.       ― А всё-таки я должна еще раз поговорить с ним! Ну то есть, сначала мы может быть поговорим, но потом... ― Она блаженно улыбнулась, словно бы представляя, что будет «потом», и звонко засмеялась. ― Он от меня не уйдёт!       Наверное, поглощённая сладкими мечтаниями, девушка ушла бы очень далеко и совсем не туда, куда изначально собиралась, если бы не странный шум у кладбища Невинных. Обычно она строила свой путь так, чтобы проходить мимо вообще всех кладбищ, но сегодня она была не в том настроении, чтобы следить за дорогой.       Дойдя до угла кладбищенской стены, девушка услышала женский плач. В сумерках сложно было понять, откуда он доносился. Девушка попыталась идти на звук, но казалось, приблизиться к его источнику было невозможно, потому что он становился всё тише и тише, пока не исчез совсем. Напрягая зрение, она всматривалась в темноту, и наконец, прямо под зловещей фреской «Пляски смерти», которую все парижане старались обходить стороной, она увидела силуэт человека.       Повинуясь первому же безотчётному порыву, она отпрянула как ужаленная, закрыв лицо руками. Но второй порыв, показавшийся странным ей самой, заставил её подойти ближе и опуститься на колени. Теперь она разглядела, что силуэт принадлежал молодой девушке. Она дотронулась до её лица. Кожа несчастной была бледна и холодна, но всё же не настолько, чтобы принять её за мертвую. Она была жива. И кажется, даже не ранена. Но она была без сознания.       Всё ещё не понимая что ей движет, цыганка отчаянно затрясла девушку за плечи. Это не помогло. Тогда она сняла с пояса маленькую кожаную флягу, брызнула девушке водой в лицо, потом приоткрыла ей рот и влила несколько капель.       ― Это уже нечестно, ― недовольно протянула она. ― Я так стараюсь, а ты даже не можешь пошевелить языком, чтобы сказать мне спасибо! Знаешь, я размышляла об одном премилом стрелке, которого я встретила сегодня на Гревской площади. Он говорил мне, что любит меня. Они мне все так говорят! ― Тут она рассмеялась и продолжила: ― Я сначала подумала, что он слишком мелкая букашка для меня, такой красавицы, но сейчас я шла и сказала себе: «А всё-таки он очень симпатичный! Может, у меня с ним что-то получится?» Знаешь, я самая красивая девушка Парижа! Сам епископ посчитал бы за честь, если бы я была его гостьей. Я говорю это совершенно серьёзно!       Болтовня цыганки разбудила девушку. Она открыла глаза и уставилась непонимающим взором на свою спасительницу.       ― Так-то лучше! Хотя было бы еще неплохо, если бы ты сказала мне, как тебя зовут. Знаешь ли ты, как зовут меня? Меня зовут Гита. Это означает «песня». Кажется, это не французское слово, но наверняка что-то египетское, потому что это имя дал мне сам король Египетский! Я считаю, что оно мне очень подходит. Так ты всё же скажешь мне как тебя зовут или нет? Я люблю говорить сама с собой, но иногда хочется послушать, как мной восхищаются другие! Ты случайно не немая? Боже, если ты немая, то это было бы просто ужасно.       Девушка в ответ покачала головой.       ― Тогда скажи же мне как тебя зовут! Я просто умираю от любопытства! Было бы плохо, если бы я умерла. Весь Париж погрузился бы в траур, все бы плакали и рыдали, и говорили бы: «Ах, наша Гита умерла, умерла наша прелестница, наша чудесная плясунья! И всё из-за этой жестокой оборванки!»       Лежа на коленях у Гиты, девушка собиралась с силами. Её тело не слушалось её, и у неё не получалось вымолвить ни слова.       Гита выпятила нижнюю губку и при этом заметно нахмурила брови:       ― Я на тебя обижусь, если ты мне не скажешь, как тебя зовут!       Девушка поняла, что Гита не отступит от неё, и сделав над собой нечеловеческое усилие, прошептала:       ― Софи.