Кто такая Софи?

      Клод думал о том, что в какой-то момент их уроки стали совершенным притворством, причём бесполезным.       Он брал первую попавшуюся ему в руки книгу, Софи покорно её принимала, раскрывала перед собой. Они сидели молча и не смотрели друг на друга. Только после её ухода архидьякон порой замечал, что мог дать ей то греческую книгу, то древнееврейскую, но девушка всё равно оставляла после себя несколько листов, исписанных аккуратным, хотя и смазанным почерком. Она просто садилась и переписывала текст, который даже не понимала. Ему даже стало всё равно, что она левша, хотя это и было более чем непрактично, ведь её левая рука всегда оказывалась выпачканной чернилами, когда она вставала из-за стола.       Он думал о том, что ещё много мог бы ей рассказать, но его уста словно бы сковали невидимой печатью с тех пор, как на его стол вновь легла папка с показаниями свидетелей по её делу. А она никогда ни о чем его не просила.       Что это было? Зачем это было? Что происходило в её голове, если она всё ещё была готова приходить к нему и впустую тратить оставшиеся часы своей жизни, отсчёт которых уже, несомненно, пошёл? И что происходило в его голове, если ему не хватало сил всё это обрубить решительно и разом?       С её лица теперь сошли даже веснушки, хотя день только-только набирал силу после долгой зимы, её голубое платье теряло цвет с каждым днём. Она всё меньше походила на человека и всё больше — на призрака. Порой она сидела, не издавая ни звука, скрестив руки на груди, уставившись в очередной фолиант, который она не смогла бы не то что перевести, а даже прочесть, — уставившись так, словно бы она видела в этих буквах какой-то скрытый смысл, недоступный Клоду. А он иногда поднимал глаза и пугался. Софи всё больше напоминала того демона, которого он увидел во сне в ночь на шестое января — с той лишь разницей, что живая Софи (живая ли?) была одета и ещё не успела поседеть.       В один из таких дней в конце марта, когда вдруг стало обманчиво тепло, но Софи продолжала по привычке кутаться в свою ветхую шаль, она сказала ему без всяких предисловий:       — Я хочу поговорить о Жеане.       Он обернулся и вздрогнул. Она смотрела на него, не моргая.       — Зачем это?       — Вы знаете зачем.       Ему вдруг стало страшно не по себе из-за необходимости вновь смотреть ей в лицо. Он совсем отвык от этого.       — Лучше скажи сама. Я не стану гадать.       Он уже мысленно готовился отразить все её возможные советы и прочитать ей длинную отповедь о том, что он её старше, мудрее и уж точно лучше знает, как воспитывать всяких оболтусов.       — Я предлагаю его отравить.       Клод застыл на месте, потеряв всякую способность к речи. Ему даже показалось, что он ослышался. Её лицо было всё так же спокойно, но это было не расчётливое спокойствие, нет — её лицо выражало полную отрешённость.       — Я вовсе не говорю, что он умрёт. Просто подсыпем что-нибудь в его вино, он пролежит несколько дней, а я с ним… поговорю.       — Ты?! Поговоришь? — архидьякона бросило в дрожь, в его взгляде загорелось чёрное пламя. — Да ты вообще в своем уме — предлагать мне такое?!       Он почти сразу осёкся. Да, было очевидно, что она уже не в своём уме. С января так точно.       Священник вцепился в тяжёлую чернильницу, приготовившись запустить её Софи в голову.       — И о чём ты с ним будешь говорить? — процедил он сквозь зубы.       — О вас.       — Обо мне, значит.       — О вас.       Под таким тяжёлым взглядом и Пьер, и Жеан давно бы дрогнули и сдались. Но у этой девушки чувство страха полностью умерло. Интересно, когда именно это произошло? Когда она пошла в Булонский лес зимней ночью на встречу со своими демонами? Когда она угрожала ему ножом, раздетая, ослабленная, истекающая кровью? Когда она была готова умереть, лишь бы ничего ему не рассказывать? Или когда она провалилась под лёд у мыса Террен? А может, в день их первой встречи? Или намного, намного раньше?       — У меня нет ни одной причины тебе доверять, зато, — он поднял папку с документами, провисшую в его руках под собственной тяжестью, — больше трёхсот причин повесить тебя. Мне передал это королевский прокурор духовного суда. Он повидал всякое, но даже у него волосы встали дыбом от твоих гнусных злодеяний. У меня сложилось впечатление, что тебе нравится управлять чужими жизнями, зато от последствий ты предусмотрительно сбежала. Я не стал бы даже есть с тобой под одной крышей, а ты предлагаешь мне совершить очередное преступление.       — Но вы же сами сказали, что я скоро умру, — ответила она без всякого выражения на лице.       Клод опустил папку, чувствуя, как в горле поднимается ком и мешает дышать.       — Мне всё равно, что вы об этом думаете. Можете проследить за каждым моим движением. Можете сами выбрать, что вы готовы ему дать. Я только хочу, чтобы вы были рядом с ним во время… разговора.       Клод не смог ей ответить.       — Жеан вам рассказывал, как он искал меня, чтобы отвести в больницу? Я порезалась стеклом. У меня должны были остаться шрамы.       Она протянула ему свои ладони и развернула их тыльной стороной вверх. Он инстинктивно отодвинулся.       — И что?       — Мне страшно за него, — просто и тихо сказала она.       — А за них, — он снова указал на папку, — за них тебе тоже было страшно?       Она кивнула. Его всего затрясло, но он продолжал молчать. Говорить с ней было бесполезно.       — Я хотела с вами поговорить как раз потому, что мне важно ваше мнение. Если вы не согласны, я просто дам ему перебродившего вина. Приходите к нему завтра вечером.       Она тут же встала и ушла. Не слышно было ни скрипа двери, ни колыхания платья. Клод почти запустил ей чернильницу вслед, но вовремя сдержался, когда представил, как долго придется мириться с присутствием послушника в его келье, который будет всё это оттирать.

***

      Софи зашла в комнату Жеана около шести часов вечера. Она молилась, чтобы там нигде не было осколков стекла. Юноша спал почти раздетый, раскинув руки и ноги и уткнувшись носом в подушку. Она села на скамейку и принялась терпеливо ждать. Через четверть часа он начал мычать и дергаться во сне. Наконец, открыв один глаз, он закрыл его снова и забормотал:       — Как приятно, что хорошенькая девушка ждёт моего пробуждения… Жаль только, что одетая.       Он откинул одеяло и почесался, потом перевернулся на спину и уставился на неё уже двумя глазами.       — Ну так что? Зачем пришла?       — Выпить.       — Заманчивое предложение… но точно не от тебя. Черт, Софи, ты же не пьёшь!       Она в ответ подняла бутылку сидра над своей головой.       — Дьявол! Я такое не пью, Сóфи.       — Не называй меня так.       — А в чем проблема? Где опять твой Марк? Он уже становится какой-то шуткой. Ты точно его не выдумала?       Софи всучила Жеану его бутылку с вином, даже не дождавшись, пока он оденется.       — Какое вам дело до того, где он? Всякий раз, когда в моей жизни происходит буквально что угодно, вы всегда его вспоминаете. Словно бы я должна быть главным предметом его забот. Словно я и не существую без него.       Жеан пристально посмотрел на Софи впервые за этот вечер. Лицо её было полностью серым и ничего не выражало.       — Ну… даже не знаю.       — Лучше скажи мне, в чем проблема, если я прихожу к тебе домой и прямо предлагаю выпить без всяких условий и нравоучений.       Он наклонил голову, притворяясь, что он серьёзно обдумывает её предложение. Потом он подпоясал свою рубашку и достал кружку.       — Пожалуй… Ни в чём. Да, ни в чём.       Они чокнулись, Жеан выпил вино залпом и блаженно улыбнулся.       — А всё-таки хорошо, что ты пришла! У меня чуть было не началось похмелье, ей-богу.       Софи пила свой сидр маленькими глотками, разглядывая Жеана так, будто она его видит в последний раз.       — Знаешь, что меня беспокоит? — Жеан нервно тряхнул головой. — Ты видишь Клода чаще, чем я.       — Не переживай, он перестал со мной говорить.       — Со мной тоже.       Жеан налил себе вторую кружку.       — У тебя такое было когда-нибудь, что все от тебя чего-то требуют, чего-то хотят… а ты ничего не хочешь? Ну… то есть… не то чтобы совсем ничего не хочешь… я имею в виду, когда ты хочешь чего-то такого, что ты не можешь получить.       — Понимаю, — бледным голосом отозвалась Софи.       — Вот хочу я, например, каждый день новую женщину — но мне едва хватает на одну и ту же! Или… или вот хочу я стать снова маленьким… чтобы мне было два года, и чтобы мой братец каждый день приходил ко мне на мельницу — но и с этим я тоже ничего не могу поделать. Ты странная, ты даже не засмеялась. Надо мной все смеются, когда я им это рассказываю.       — Потому что они не знают твоего брата. А я знаю. — Она посмотрела в сторону и вздохнула. — Лучше б я его не знала.       — Вот именно! — загремел Жеан. — Вот именно! Я сам так каждый день думаю. Особенно когда его вижу. Эти его залысины мне в кошмарах уже снятся. — Он вдруг расширил глаза, глядя на неё. — Знаешь что, ты просто чудо. Вообще-то все смеются над тем, что я хочу много женщин, но ты сразу поняла, чего я хочу больше.       — Не ври мне, я знаю, что в твоих кошмарах нет его залысин.       Жеан поморщился и опустошил второй стакан.       — Мне всё равно. Лучше бы ты была моей матушкой вместо Клода. Можем попробовать прямо сейчас. Я ложусь, а ты мне читаешь сказку. Или что они там делают. Такого вечера с девушкой у меня точно не было. Я должен использовать эту возможность.       — Я не могла родить тебя в пять лет.       — Мне всё равно, говорю же! Начинай побыстрее, а то что-то мне нехорошо. Вино какое-то гадкое. Не надо было мне Клода вспоминать.       Он лёг, не раздеваясь, картинно накрылся одеялом, попросил его подоткнуть.       — Ну?       Софи пододвинула свою скамейку к его кровати, но смотрела она не на Жеана, а в окно.       — Жил однажды на свете барон, богатый и красивый, и был у него замок огромный и роскошный с тремя башнями, да не один замок, а целых два. Но в том была беда, что никак он не мог жениться. Отец его искал ему достойную жену во всём королевстве, да не нашлась ещё такая, которая сравнялась бы с ним в благородстве, кроме разве что дочери короля, но та давно уже была обручена. Страдал барон безмерно и искал утешения у простых служанок и крестьянок, но и там его не находил. Казалось ему, что ни одна из них не любит его, и он был прав — разве может простая крестьянка любить с такой же силой, как женщина благородной крови? Становился он злым и жестоким, ходил по вечерам по замку в доспехах и с мечом и начали ходить про него слухи, что он упивается кровью и смертью, что замок его окружён могилами, что собирает он в своём подвале не вина, а яды, и зовёт к себе женщин, чтобы их испытывать.       — Это что, сказка про Синюю бороду наоборот? Зачем мне страшилка для непослушных жён? Лучше рассказала бы что-нибудь про детей, которые идут в лес, или про великанов.       В этот момент Клод Фролло ворвался в комнату, хлопнув дверью. Он стрелой пустился к бутылке, проверил её на свет, понюхал, потом тряхнул девушку за плечо. Она медленно повернула голову к нему.       — Братец, скажи на милость, ты здоров? Что с тобой? — рассмеялся Жеан.       — Что здесь происходит? Что она у тебя делает? Что это за вино?       — Вино моё. Софи тоже. В смысле, она мне сказку рассказывает. А я решил поспать, как полагается. Ты как раз её прервал. Я ей сказал, что хочу послушать про маленьких мальчиков, которые ищут неприятностей. Ты со мной согласен? Я уверен, ты хочешь, чтобы я послушал именно такую сказку. Чтобы я запомнил, что никуда нельзя ходить, ни с кем нельзя драться, что вино везде отравлено, а женщины перегрызут мне глотку или что-нибудь ещё, если я сниму перед ними штаны. Кстати, Софи вот не перегрызла, видишь? Лучшей женщины в жизни не знал. Хочу, чтобы она стала моей матушкой. Мы репетируем. Ты останешься?       Клод медленно опустился на скамейку и понюхал вино ещё раз, потом проверил кружку, из которой пил Жеан. Он смерил своего брата внимательным взглядом, но не заметил ничего подозрительного — разве что лицо у Жеана было слегка бледнее обычного.       — Жеан… Вы уверены, что вчера пили это же вино?       — Чёрт… Да, нет — какая разница? — Он выхватил бутылку и сделал несколько крупных глотков. — Может, сюда нагадил голубь, пока я спал, могло произойти что угодно, пока я спал, раз бутылка была открытой. Но мне нет до этого никакого дела! Ясно тебе или нет?       — А она его пила?       — Невежливо так говорить о женщине, братец, когда она сидит рядом с тобой. Мог бы и сам её спросить.       Клод посмотрел на Софи и скривился, потом вдруг схватил её за рукав и почти выволок из комнаты, но она вырвалась из его рук. В её взгляде почему-то не было злости, не было даже удивления, только боль и обида. Она вышла сама, но Клод всё же постарался захлопнуть дверь перед её носом. Когда он снова сел, на лестнице раздался странный глухой звук стука по дереву, который никак не прекращался. Но Клоду до этого не было никакого дела, а Жеан уже был порядочно пьян.       — А сейчас подумайте очень и очень хорошо. Это ваше вино?       — Я его пил, значит, моё.       — Откуда?       — Дьявол, ну как я могу помнить? — Жеан застонал и потёр лоб. — Где-то на рынке Ле-Аль. Далеко от неё, если хочешь знать.       — Когда?       — Вчера.       — То есть ты его недопил вчера?       — Угу.       — И кто был в твоей комнате кроме неё?       — Я не знаю! — Жеан завыл как на похоронах и уткнулся в подушку. — Я спал! Я напился и уснул под утро! Ты, богобоязненная мразь, теперь мне даже спать запрещено, так, да? Мог бы хоть раз поговорить со мной о чем-то ещё, кроме запретов! Одни запреты кругом! Знаешь что? Я бы целый месяц на радостях не пил вина и не ходил бы к проституткам, если бы ты хоть раз пришёл, вот как она сегодня, чтобы меня выслушать! Чтобы ты был мне братом и другом, а не надзирателем! Ты… облезлая чёрная монашеская крыса!       Внезапно Жеан весь сжался и громко зарыдал, лицо его страшно покраснело, он сильно напоминал младенца, который кричит от боли. Клод забыл, что он хотел ответить на такие оскорбления и почти забыл своё возмущение, но продолжал сидеть, будто скованный цепями, не зная, что ему делать со слезами своего брата.       — Она сказала мне вчера, что хочет тебя отравить.       — НЕ ВЕРЮ! — заорал Жеан во всё горло. — Не верю! Я помню, как ты бредил зимой, как с тобой нельзя было ни поговорить, ни увидеться, даже записки мои ты оставил без внимания, ходил как больной почти месяц, и хочешь, чтобы я тебе помог снова оказаться в этом дерьме и окончательно сойти с ума? Этого ты хочешь? А я не хочу! Не хочу, слышишь? Ты, наверно, думаешь, что я мечтаю увидеть, как ты упадёшь наконец со своей каменной свалки с гаргульями, но представь себе, если это случится, то я выпью бочку самой дрянной браги и нарочно свалюсь в Сену, потому что мне уж точно не будет весело, если мне даже злить будет некого!       Какое-то время тишину нарушал только робкий весенний ветер и шаги прохожих за окном.       — Верни её сейчас же! Если я и буду говорить с тобой о чем-то, то в её присутствии.       — Жеан… Ты слишком ей довер…       — Ах ты старый идиот, дурья ты богословская башка, да подумай же ты хоть немного! Зачем ей меня убивать? Все знают, что тебе до меня не было бы никакого дела, если бы я регулярно не чистил морды школяров в твоем колледже Торши! Сам же говорил, мол, у тебя доказательства будут, железные доказательства! Ну убьёт она меня, тебя — а дальше что? Как ей это поможет избежать суда, если так много людей готовы свидетельствовать против неё? Да это бы наоборот её угробило с концами, если б мы сдохли! Все сразу подумают на неё, и тогда ей крышка! Зачем ей так очевидно себя подставлять?       Клод вцепился в скамейку, чувствуя, что ему не хватает опоры, он опустил свою горящую голову прямо на оконный проём пытаясь охладить её прикосновением к каменной кладке.       Он понимал, что явно не способен сейчас здраво рассуждать, но когда Жеан ему напомнил, чем он занимался этой зимой, он вдруг понял, что всё это время продолжал верить глубоко в душе, что она ищет возможность причинить ему вред. Слишком тяжело было забыть того седовласого призрака, а потом ту самую ночь в лесу, когда ожили даже те кошмары, которые он никогда не видел во сне.       Где была правда? Где была ложь? Как ему отличить одно от другого, если они давно уже смешались в его голове? Он столько раз перечитывал и пересматривал показания, что скоро выучил бы их наизусть, если бы захотел.       Чёртов епископ. Понаблюдайте за ней. Посмотрите, как она работает, как она общается с друзьями, как она проводит свободное время. Ни чёрта это всё Клоду не помогло. Только больше запутало.       На самом деле одна мысль витала в его голове, когда он думал о жертвах, о суде, о бароне де Грато, но он не решался её сформулировать. Она была слишком абсурдна. Слишком безумна. Слишком много смелости требовалось, чтобы признать её. Слишком непредсказуемы были последствия.       Он шумно выдохнул и поднялся на ноги, покачиваясь, как пьяный, прижимая запястья ко лбу. Едва дошёл до двери, толкнул её, не глядя. Софи до сих пор стояла там. Она казалась настолько бледной в темноте коридора, что Клод подумал, будто её лицо светится.       Он схватил её за руку, протащил в комнату, усадил на скамейку и рухнул рядом. Оба смотрели на Жеана совершенно пустыми лицами, не решаясь взглянуть друг на друга. Школяра всё ещё трясло не то от слёз, не то от смеха.       Софи решилась первая. Шумно втянув воздух в лёгкие, она скосилась на священника, потом повернулась всем телом, и, глядя прямо ему в глаза, взяла бутылку и принялась пить из горла. Она остановилась только тогда, когда ей начало не хватать воздуха, и алая струйка потекла по её шее. Она неловко вытерлась тыльной стороной ладони и облизала свои покрасневшие губы, все ещё глядя на священника. На её щеках начал проступать румянец, но мелкая дрожь выдавала её страх.       Только тогда Клод всё понял.       Она выпила вино, чтобы доказать ему, что оно не отравлено.       Или всё-таки отравлено?       Архидьякон почувствовал, как у него самого кружится голова, словно бы он выпил вина.       Софи тем временем нежно взяла лицо Жеана в свои ладони и провела большими пальцами по его щекам.       — Я люблю тебя, Жеан.       Она сказала это так просто и тихо, что невозможно было в этом усомниться. И она продолжала дрожать, вся от кончиков пальцев до её звенящего голоса, будто она вот-вот расплачется.       — Я люблю тебя как брата. Хотя я ни за что бы не вышла за тебя замуж. Но ты сделал для меня больше, чем ты думаешь. Я ощутила себя живой благодаря тебе. Ты умеешь жить, как никто другой. Я хотела бы всегда быть рядом с тобой, но я не могу. Я пришла к тебе, потому что я не могу…       Она набрала в легкие побольше воздуха и опустила свои ладони на его плечи.       — Я хочу, чтобы ты сделал для своего брата то же самое, что ты сделал для меня. Он тоже тебя любит. И я уверена, что намного сильнее, чем я.       Софи взяла руку Клода, и ему словно ножом по животу полоснули, и вдруг стало нечем дышать. Рука у неё была горячая и сухая, как будто её лихорадило.       Она соединила руки Клода и Жеана.       — Пожалуйста… ради друг друга… Мне стыдно что вы… из-за меня…       Сквозь пелену шума в ушах Клод расслышал её слова.       Ей стыдно?       — Софи, не обольщайся. Это не из-за тебя. Это… другое, — Жеан неопределённо махнул рукой.       Внезапно он прильнул к своему брату и повис у него на шее. Клод не смог его оттолкнуть. Руки сами поднялись, чтобы его обнять. Он уже не мог вспомнить ни одного оскорбления из тех, что услышал сегодня от Жеана.       Прошла целая вечность, прежде чем они расцепили объятия, и только тогда Клод понял, что она опять ушла. Опять не было ни скрипа двери, ни шелеста платья. Она ушла, как призрак, будто её и не было вовсе.       — Слушай… — прокашлялся Жеан, — ты сможешь приходить ко мне сюда хотя бы раз в неделю, чтобы… ну, чтобы мы просто сидели и говорили? И чтобы мне было кого обнять? Мне этого не хватает.       Клод не стал возражать. Ему этого тоже не хватало.       Только через час он наконец вышел на свежий воздух, чувствуя себя очистившимся, как после исповеди. Сумерки почти перестали его тяготить. Ушло ощущение ножа, распоровшего живот. Ему было легко и спокойно.       Едва завернув за угол, он увидел там девушку в призрачно-голубом платье. Она согнулась надвое, опираясь о стену. Её рвало.       Она заметила его присутствие почти сразу, широко распахнула глаза, пронзила его пристальным, полным ужаса взглядом и убежала.       Клод вдруг осознал, что Жеан чувствовал себя замечательно всё время, пока он, Клод, сидел у его постели, а вот Софи…       …наш молодой господин возымел к ней участие и попросил, чтобы она подавала ему вино…       …молодой господин её отправил прислуживать в винный погреб, у него там были дорогие хрустальные кубки, и она их все разбила…       Клод развернулся и направился в сторону Собора Богоматери.       Ему было о чем подумать.