Кто такая Софи?

      Прошло несколько дней. Софи зашивала ярко-красную шерстяную юбку Гиты, сидя у окна. Козочка грелась у её ног. Гита наблюдала за ней из другой комнаты через открытую дверь с детским любопытством, лёжа на кровати и подпирая голову кулачками. Она очаровательно болтала ногами, но выражение её лица было крайне серьёзным.       — Зачем ты за неё взялась? Может, я больше не буду её носить?       — Меня это успокаивает. К тому же я хорошо тебя знаю. Ты ещё можешь передумать.       — Нет, я не передумаю, — твёрдо ответила Гита. — Она цыганская. Она украдена.       Софи обернулась, окинула подругу проницательным взглядом, но промолчала, нисколько не изменившись в лице.       — Лучше научи меня шить. Я сама зашью что мне нужно.       Софи слегка улыбнулась.       — Может быть. Но не этой иглой и не эту юбку.       Она в очередной раз подняла руку, вытягивая нитку из шитья, и над её головой сверкнула огромная игла размером с её ладонь.       Гита слегка насупилась и перевернулась на спину. Какое-то время она разглядывала прохудившийся потолок в спальне.       — Ну хорошо. Тогда расскажи мне что-нибудь. Только не говори мне, что у тебя ничего не происходит! Ты всегда так говоришь, а потом ты превращаешься в вампира и тебя уводят к каким-то врачам на неделю, а потом ещё две недели ты лежишь под одеялом и ничего не говоришь.       Софи оставила шитье, повернулась к Гите всем телом и посмотрела на неё самым нежным взглядом, на какой она только была способна.       — Прости меня, что так получается. Я бы сама не хотела, чтобы так было.       Они ещё долго смотрели друг на друга, ничего не говоря. Софи вдруг показалось, что Гита очень повзрослела за эти полгода.       — Я правда не знаю, что тебе рассказать. На работе у меня всё по-старому. Планель очень за меня переживает, он меня этим расстраивает. Он слишком ко мне добр.       Гита смотрела на Софи, не сдерживая улыбки.       — У архидьякона я читаю разные книги. Он со мной говорит о Боге. Это тебе тоже не будет интересно.       — Мне интересно, где твой Марк! Он со мной когда-нибудь собирается знакомиться?       Гита строго посмотрела на Софи, надеясь её рассмешить, но та в ответ только вздохнула.       — Не знаю. Ничего не знаю. По-моему, я его не заслуживаю.       Гита вскочила с постели и схватила Софи за плечи.       — Как ты можешь так говорить? Как?! Да ты... ты... ты их всех лучше... умнее! А они этого не понимают!       Софи покачала головой.       — Не спорь! Ты вон... шить умеешь... готовить... работаешь... и вообще!       — Ну и что с того? Это все умеют. Тут нечем хвастаться. Я хочу быть как ты.       — Как я?! Да что ты знаешь про меня?       Расстроенная Гита отошла к окну и открыла ставни, чтобы подышать морозным воздухом.       — Это я хочу быть как ты. Только без Марка.       — Почему без Марка? — прошептала Софи.       — Не говори так, будто ты не понимаешь! — Гита начала нервно ходить по комнате, срываясь на крик, козочка встала и заблеяла, встревоженная такой сменой настроения, но Гита её не замечала. — Потому что когда ты болела, его никогда рядом с тобой не было! Но зато свою горестную историю он тебе рассказать не преминул! Потому что он нас всех избегал — меня, Пьера, Жеана! Потому что от него ничего не слышно уже два месяца! Помяни моё слово, если тебе ещё доведётся его увидеть, ты из-за него столько слёз прольёшь, сколько в жизни не проливала!       Софи перебирала в руках иголку с ниткой. Ей нечем было возразить.       — Ты так уверена в том, сколько слёз я пролью. Но откуда ты знаешь, сколько я вообще плакала в этой жизни?       Гита рухнула на скамейку рядом с подругой.       — Потому что голос у тебя тихий и взгляд серьёзный. Это только у тех, кто плакал много.       Софи провела рукой по щеке Гиты, жестом серьезным и почти материнским; Гита улыбнулась и взяла её руку в свою.       — Ну вот видишь, — сказала Софи, глядя прямо ей в глаза. — Всё ты знаешь, всё понимаешь. Зачем же тебе тогда быть как я?       — Потому что ты настоящая. А я — нет.       При этих словах голос Гиты дрогнул, и она наклонилась, чтобы погладить козочку, пытаясь скрыть полные слёз глаза.       — Гита... Гита, послушай, я ничем не лучше тебя, я даже хуже тебя, я... — она осеклась, слова застряли у неё в горле. — Может, я и старше, но люди с возрастом лучше не становятся, только хуже.       — Нет! — закричала Гита, опустившись на колени перед козочкой. — Нет!       Она обняла свою тёзку за шею и совсем разрыдалась.       — Ты не знаешь, о чем я говорю! Ты представить себе не можешь! То, какая ты сейчас... и какая я... а я живу тут уже целый год... но больше я так не могу!       Софи молча опустилась на колени рядом с ней, Гита подползла к ней и уткнулась лицом ей в грудь, не переставая рыдать, Софи послушно её обняла. Козочка положила свою мордочку им на колени в знак безмолвного сочувствия.       — Если ты думаешь, что я живу свою самую правильную жизнь... то поверь мне, это не так. И Планель, и архидьякон... они все ко мне слишком добры. Я и так получила от них больше, чем заслуживаю. Было бы неправильно просить о чем-то ещё и Марка.       — Нет, ты не понимаешь! — Гита вскинула своё покрасневшее лицо. — Тебе ведь никогда не приходилось скрывать, кто ты такая?       Теперь настала очередь Софи покраснеть.       — Я знаю, что не приходилось. Я уверена, — Гита вытерла лицо рукавом. — Я бы поняла, если бы ты меня обманывала.       Софи пришлось потянуться за капустой для козочки, чтобы избежать взгляда Гиты.       — А я всех обманула. Я не цыганка. И зовут меня не Гита. Я всё выдумала.       Она говорила отрывисто, всхлипывая, теребила свои чёрные локоны. Софи её не перебивала. Окно они так и не закрыли.       — Я родилась и выросла в Париже. Я ничего не видела за городскими стенами. Меня нарекли при крещении Маргаритой. Отец ругался, говорил, что имя слишком вычурное и длинное, и я к нему не приспособилась. Мои родители старались его не использовать. Моего отца звали де Брен... или дю Брюж... что-то на Б. Впрочем, не помню. Он был дубильщиком. Обрабатывал кожу. Это тяжёлая мужская работа. А моя мама была из семьи портных, она никогда к такой работе не была приспособлена. Но она была ему верна и старалась помогать, чем могла. Она слишком его любила. Нельзя никого так любить, как она, нельзя! И за что она его любила, я не знаю! От такой работы кожа грубеет и превращается в камень, а ещё ядовитый пар и какие-то едкие жидкости, которыми он обрабатывал это всё... Сколько я себя помню, она всегда была уставшей и измождённой. Мне было десять лет, когда она слегла. Она бледная была, очень бледная. И синяки у неё появлялись по всему телу. Сейчас мне кажется, будто она всегда была слаба здоровьем. Отец только про это и говорил: мол, она всё притворяется, и товар ему отдали бракованный, и взял он её без приданого, а она ему имела наглость отплатить тем, что родила девчонку! Было ясно, что детей у неё больше не будет, зато денег на лекарства уходило много. Отец пытался меня заставить работать в его мастерской. Ему меня не было жаль, потому что я тогда была страшно некрасивая. Все говорили, что матушка меня нагуляла от цыган, и я похожа на чёртика. Я кричала, плакала, брыкалась, и он сдался. Больше меня не трогал. Мама хотела меня научить шить одежду, но я сопротивлялась и ей. Я боялась любой работы. И потом, чем старше я становилась, тем больше сил забирала у неё болезнь и тем больше мне приходилось за ней ухаживать. И однажды она умерла. Тогда я ушла из дома. Ушла сама, никто меня не гнал.       Гита подняла взгляд на Софи. Та уже несколько минут перебирала ей волосы, распутывала их и гладила её по голове.       — После того, что было с моей мамой, мне казалось, что всё это случилось, потому что моя мама перестала быть красивой. А красивой она перестала быть, потому что много работала. И тогда я решила, что мне надо быть очень красивой и ни за что не работать, если я хочу, чтобы меня любили. А мне очень хотелось, чтобы меня любили. Очень сильно. Софи, ведь это я глупость придумала, правда? Я ведь очень глупая. Я ничему никогда не училась.       — Нет, не глупость. Даже наоборот.       Гита тяжело вздохнула.       — И вот так я очутилась здесь. Решила назло ему стать самой красивой цыганкой. Я специально не расчесывалась и загорала на солнце, чтобы волосы вились и кожа была смуглой. Год назад пришла сюда и начала выступать. Я бы не пережила зиму без крыши над головой, а денег у меня не было, и работать я не хотела. Почти вся моя одежда ворованная, мне её отдали цыгане. Украшения тоже. Отец меня не узнал. Я пару недель назад проходила по его улице и услышала, что он собрался снова жениться и уверен, что новая жена ему нарожает мальчиков.       Какое-то время девушки молчали: Софи — пытаясь осмыслить услышанное, а Гита — ощущая пустоту после своего тяжёлого рассказа.       — Я всё равно не хочу, чтобы ты говорила, что я лучше тебя, — прошептала Софи. — Хотя бы потому, что ты ничего плохого не сделала.       — Пускай, — ответила Гита, вытирая нос своей юбкой, — но жить как раньше я больше не могу. Я не могу больше быть той весёлой Гитой.       — Но почему? Ты мне очень нравишься такой.       — Потому что мне на самом деле никогда не было весело. Нет ничего весёлого в том, чтобы жить во лжи. Во Дворе Чудес все так живут, они привыкли. А я не могу. Я пыталась стать цыганкой Гитой, но не смогла. Её никогда не было, этой Гиты, я её выдумала. Есть я, но я даже не знаю, как я хочу, чтобы меня называли.       Софи взяла её за руки.       — Скажи мне, чего ты хочешь.       Гита посмотрела на неё самым серьёзным взглядом.       — Хочу жить, как обычная горожанка. Хочу не выступать больше на улицах. Хочу походить на тебя... хотя бы немного. Нет, не говори мне, что это неправильно. Я имею в виду, что ты просто живёшь. Ты никем не притворяешься, ты честно трудишься и ты не стараешься заставить мужчин полюбить тебя. Мне теперь кажется, что от этого одни проблемы бывают, если слишком сильно стараться. Мы и так чересчур зависим от мужчин. Почему моя мама вышла замуж за дубильщика? Почему нельзя было выйти замуж за портного? Быть может, она ещё была бы жива тогда.       — Верно, — грустно отозвалась Софи. — Но тогда мы бы никогда не встретились, и я бы точно умерла прошлым летом. Хотя так было бы лучше для всех. Меньше проблем.       Она тяжело вздохнула и потерла лицо и уши, пытаясь освободиться от приступа уныния.       — Настало время нам уходить отсюда.       Она встретилась с испуганным взглядом Гиты.       — Я знаю. Но другой возможности у нас не будет.   ***         Через неделю на северо-западе от рынка Ле-Аль, на углу Цыганской улицы близ церкви святого Евстафия, первоначально носившей имя святой Агнессы, появились две девушки. Одна из них, в пёстром наряде и с пышными чёрными кудрявыми волосами, собранными в изящный узел по итальянской моде, назвалась Маржери. Они сняли комнату в доме одной дородной женщины, госпожи Либрэ с маленьким сыном по имени Эмиль. Её муж часто находился в отлучке по делам своего поместья. Сама она была прекрасной и почти счастливой дамой, любила иногда готовить мясо, собирала печатные книги; лишь одно омрачало её жизнь — она очень любила поспать, и какие-то дела ей постоянно мешали. Она сдала девушкам комнату за умеренную плату при условии, что они будут вести себя тихо и приносить ей еду раз в пару дней — выходить из дома она не любила. Маржери шутила, что их хозяйка живёт самой лучшей на свете жизнью. Софи деликатно молчала.       Им стоило больших трудов и нервов уехать из Двора Чудес. Софи обнаружила в этом деле такую решимость и смелость, что Маржери гадала, не приходилось ли ей в прошлом убегать от кого-то пострашнее воровского короля и цыганского герцога и не спланировала ли она их переезд заранее. Клопен, естественно, был в ярости и в качестве выкупа назвал цену даже выше, чем предполагалось. Софи, нисколько не изменившись в лице и не поддаваясь ни на какие запугивания, заставила его эту цену снизить. Не обошлось без пары-тройки кинжалов, оскорблений и насмешек, но этим всё дело и кончилось — слишком хорошо все запомнили, что подружка Гиты свихнулась, и её не переубедишь, коли вбила себе что-то в голову. Клопен плюнул и отпустил их, ругаясь самыми грязными выражениями. Часть суммы они отдали ему в тот же день, остальное обещались выплатить в течение полугода. Клопен потом сам удивлялся, как он вообще на такое согласился — не иначе эта рыжая ведьма внушила ему что-то, когда коснулась его руки, вложив в неё стопку монет.       Пьер и Жеан сначала были страшно рады переезду подруг, но слегка сбавили обороты, узнав о требованиях их новой хозяйки. Жеана так и норовило пошутить каждый раз, когда они вспоминали госпожу Либрэ, но Софи всегда его останавливала. Кое-как они вдвоём перетащили сундук с их одеждой, пока девушки десять раз перепроверяли, взяли ли они с собой козочку Гиту. Маржери не преминула напомнить Софи, что Марка опять рядом с ними нет.       Им досталась замечательная комната на втором этаже с камином и двумя кроватями, новой посудой и добротно сделанной крышей. У козочки Гиты теперь был свой уголок с отличным матрасом, набитым сеном, который она периодически самозабвенно потрошила. Им дозволялось раз в пару дней готовить на хозяйской кухне с большими окнами нараспашку. Гостей они всё ещё не могли принимать, но по крайней мере Жеан и Пьер теперь могли подойти прямо к крыльцу их дома, ничем не рискуя. Пьер, по правде говоря, теперь делал даже больше этого. Не раз Маржери замечала, как он стоит под её окном, держа в руках стопку стихов. Он крайне неуклюже пытался завязать с ней разговор. Раньше Маржери бы над ним посмеялась, но теперь её это страшно смущало. Завидя его, она тут же пряталась, садилась на кровать, прислонившись спиной к холодной стене и подтянув колени к груди. Теперь она разговаривала с ним только так. Почему-то ей не хотелось ничего менять в своей жизни до тех пор, пока она не найдёт замену уличным выступлениям.       Маржери надумала пойти по стопам матери и научиться шить, но перемены она переносила плохо, у неё почти пропал аппетит, и всё своё свободное время она проводила, уничтожая свою цыганскую одежду с завидным рвением. Софи не торопила её, только тщетно старалась уговорить её оставить лоскуты на одеяло и не выкидывать в окно монетки, которые Маржери методично срывала со своей огненно-красной косынки. Теперь, когда у Гиты не было своих денег, а расходы их значительно возросли, им приходилось экономить на всём.       Они не знали, что всё это время за ними следили. Каждый день в полпятого пополудни на углу дома напротив будто из воздуха вырастала фигура высокого широкоплечего мужчины в чёрном плаще с капюшоном. И каждый день он терпеливо слушал будничную болтовню девушек, поглощённый при этом собственными мыслями.       — Мне кажется, мне надо начать расчесывать волосы и плести косы как ты.       — Нет, не надо расчесывать. Мне нравится, как они вьются. Можешь плести косы, только не очень тугие.       У мужчины перед глазами проплывали нарочито аккуратные строчки, которые он перечитывал в последнее время несчётное количество раз:       ...пришла она к нам работать года два назад... говорила, что ей семнадцать, но Богом вам клянусь, она соврала, я бы ей едва дала пятнадцать... И именем назвалась каким-то, которого я в святцах отродясь не помню, на букву Б, цветок какой-то... Уродливая была как чёрт... Не иначе она их всех убила, чтоб похорошеть, потому что когда я в последний раз её видела, она была красивая, как Богоматерь...       — Я ведь тебе показала, как сделать итальянский узел. Он тебе больше идёт, чем косы.       — Мне всё равно. Я хочу косы. Хочу плести их как ты. Непременно на голове. Это наверняка очень сложно, да?       ... а приняли мы её посудомойкой, и глупа она была как пробка, из самой глухой деревни, где даже церкви не было... И повторять ей всё приходилось по два раза, ничего никогда она с первого раза не понимала, и ничего никогда сама не делала, всё только из-под палки. Её даже если под мужчину положить, она и то не сообразит, что ей делать. Такие, как она, ни на что не годны...       — Нет, очень просто. Я боюсь только, что с такими косами на голове Жеан тебя не узнает.       — А Пьер, думаешь, узнает?       — Он тебя любую узнает.       ... и была она всегда злой и колючей, и никогда ни о чём говорить не хотела, будто рот ей зашили... и деньги-то она ни на что не тратила, как нарочно жалованье откладывала, сбежать собиралась...       — Ты же наверно на что-то копила деньги, да? Иначе как бы ты смогла откупиться от Клопена. Я такая глупая. Мне тоже надо было копить.       — На это я и копила.       — На что?       — Думала, что однажды мы уйдём оттуда. Не зря думала.       ... а посуды она сколько нам перебила — не сосчитать.. молодой господин её как-то раз отправил прислуживать в винный погреб, у него там были дорогие хрустальные кубки, и она их все разбила, не иначе как чтобы его пуще разозлить...       — А помнишь, как мы встретили Жеана в кабаке, кто-то разбил бутылку, и ты потом бежала от нас до самого Ситэ? Я тогда думала, что от тебя у меня одни проблемы будут. Я такая была глупая. Мне так стыдно.       — Я бежала не от тебя, а от себя. И мне не нравится, что ты так часто себя называешь глупой.       ... сидела постоянно и смотрела перед собой, будто видела то, чего не видит никто, бесовщину какую-то, не иначе... наш бедный добрый молодой господин возымел к ней участие и пытался с ней говорить, попросил, чтобы она подавала ему воду и вино за ужином, так она и с ним говорить не желала... Злая и строптивая...       — Но где же всё-таки твой Марк?       — Знаешь, ему лучше без меня.       ... а когда молодой господин захотел свои будущие владения объехать — а он, милостивые господа, человек очень достойный, почтенный, умный, добрый, благородный и одевается хорошо — она вместе с ним отправилась, и вот так она и сделала своё грязное дьявольское дело... уж куда как лучше было бы ей стать его любовницей, чем такой чёрной неблагодарностью ему за его любовь отеческую платить...       — И ты всё ещё думаешь, что тебе лучше не выходить замуж?       — А за кого?       — И правда... не за кого. Ладно, разрешаю тебе замуж не выходить!       Софи подошла к окну, собираясь выкинуть гнилые капустные листья. Её взгляд остановился на черной фигуре на углу улицы. Конечно, она узнала Клода Фролло. Она неосознанно засучила рукава, красные следы на её предплечьях теперь были почти незаметны, тем более с такого расстояния. Она догадывалась, зачем он пришёл, и всё же она предпочла бы говорить с ним в доме, на равных, чем знать, что он выслеживает её, как бессловесную дичь.       Архидьякон ушёл не сразу. Он отметил про себя её нездоровую бледность (она всегда была бледна, но сейчас ему казалось, будто она понемногу становится похожей на умершую), что она так неразумно стоит у открытого окна, не боясь простыть на коварном весеннем ветру, что она опять в голубом. Хотя бы свежих шрамов у неё нет. Если бы Марку довелось сейчас увидеть её, он бы с трудом её узнал — так мало она напоминала тот волшебный солнечный мираж.       — Софи, отойди от окна! Мне некуда бросать монетки!       На обратном пути, миновав церковь святого Евстафия, Клод Фролло задумался. Он пытался вспомнить, как же звали кухарку, чьи показания по нормандскому делу не давали ему покоя. Марион... дальше память ему изменяла, и мозг упорно крутил одно и то же слово, якобы звучавшее точь-в-точь как её фамилия — traditor.