Механическое сердце

      Впервые я увидел ее в далеком 2615 году. Тогда меня только перевели на среднеконтинентальную базу, и я проходил психологический контроль в пункте Регуляции. Тест этот был ерундовым и скорее формальным, но я его чуть не завалил, разнервничавшись при разговоре с ней. Я был смелым, отчаянно храбрым юнцом, с бесстрашием бросавшимся в самую гущу боя, но подойти и познакомиться с девушкой мне казалось чем-то сверхъестественным и невероятно сложным: моя самооценка тут же упала вниз до самых глубин черных дыр (если у них есть границы, конечно). Она мне мило, чуть смущенно улыбнулась на жалкое блеянье — попытку попросить индивидуальный номер, — а я прочел имя на бейджике: "Сорерса".       В тот день я ушел ни с чем, а затем каждую свободную от тренировок минуту под тем или иным предлогом забегал в центр Регуляции. Находить причину для разговора с Сорерсой было все легче и вскоре мы болтали словно старые приятели. Мои друзья удивлялись, что я в ней нашел, ведь девушка постоянно ходила с постным видом, не выражая никаких эмоций, словно робот. Я только лишь смеялся на все их замечания и подколы. Однажды вечером я заскочил в магазин за новыми перчатками. Друзья отправились в какой-то бар, а я в одиночестве шатался по отделам, запутавшись в нагромождениях вещей и витрин. Совсем было отчаявшись, я случайно столкнулся с Сорерсой. Увидев меня, такого растрепанного и растерянного, она рассмеялась и предложила свою помощь. Вдвоем мы быстро купили все необходимое, а потом я решился и пригласил ее на ужин. Ни секунды не раздумывая, она согласилась. Мы поднялись на крышу торгового центра, где располагался ресторанчик, и часа три провели там, болтая, смеясь, поддразнивая друг друга. Вино ли или ночь и теплый ветерок придали мне сил и храбрости, но я сказал:       — Знаешь, Сорерса, ты мне нравишься.       Она смущенно опустила глаза. Секунды стали для меня годами, руки похолодели и вспотели, а я уже тысячу раз ругал себя за сказанные слова, что чуть не пропустил тихое "ты мне тоже".       От облегчения у меня даже голова закружилась, а потом я, радостно смеясь, потянул ее танцевать. Мы смотрели друг другу в глаза, я чувствовал ее теплую талию под своей рукой, другой сжимая ее худенькую ладошку, и был невероятно счастлив.       Когда уже стало рассветать, я предложил ее проводить, на что Сорерса сказала, что не любит шумные автострады и что мне пора на службу. Я вызвал ей такси, а потом смотрел вслед удаляющейся машине, осознавая, что никогда мне не было так спокойно.       А утром нас направили на межгалактическую станцию для укрепления орбитальных границ. Я метался, не в состоянии сообщить Сорерсе, где я, ругал себя за несообразительность — подумать только, не взял ее контакты! Потом, конечно, догадался связаться с центром Регуляции и передать пару слов девушке. Она просила меня быть осторожным, а я надеялся, что мы не застрянем здесь надолго и Сорерса меня дождется.       Ситуация оказалась хуже, чем мы могли представить. Уже пару веков между Землей и Галактическим Содружеством, в которое входило четыре планеты, заселенные разумными существами, был установлен мирный договор. И вот они его расторгли, без объявления начав военные действия. Пока нападениям подвергались лишь орбитальные станции, нам удавалось сдерживать их на границе, но против такой объединенной мощи выстоять было трудно.       Мы проторчали на станции три месяца. Несколько раз вступали в бой, но нам везло — пока все возвращались живыми.       Однажды ночью раздался сигнал тревоги. Быстро оценив ситуацию, Брон криво ухмыльнулся:       — Похоже, в этот раз нам придется туго.       Силы противника в несколько раз превышали наши, но каждый и абсолютно каждый готов был стоять до конца! Наши корабли отличались высокой маневренностью, но в боевой мощи уступали вражеским.       Первых подбили Криса с Эльком, затем Варта и Груна. Терять друзей было больно. Те, кто еще были в строю, сторицей отплатили вторженцам — за жизнь каждого товарища мы забирали несколько вражеских. Но этого было мало.       Когда мой корабль подбили, Бром, с которым мы были в паре, успел сообщить, что пришло подкрепление. Уже теряя сознание, я подумал о Сорерсе: оставлять ее одну было безумно больно.       Очнулся я в белой, ярко освещенной комнате, а по специфическому запаху понял, что нахожусь в больнице. Ко мне тут же подошла медсестра, дала какие-то лекарства, и я снова отключился.       В следующий раз, когда я пришел в себя, попытался выяснить, что произошло с моими друзьями. Медсестры, неразговорчивые и отрешенные, с неохотой отвечали на вопросы. Глядя на них, я вспоминал Сорерсу в первые дни знакомства, вспоминал слова друзей о роботах, и мне становилось жутко, но я отгонял эти безумные мысли.       — Мои друзья... Что с ними? Они живы?       — Да, они на первом этаже.       — А я на каком?       — На минус втором.       — Почему мне нельзя к ним?       — У Вас другого рода повреждения.       И все. Большего я не добился, но мне и этого хватило: знал, что друзья живы.       Через неделю меня выписали, дали месячный отдых, и я со спокойной совестью отправился к Сорерсе. Встреча прошла сумбурно. Девушка много плакала, обзывала меня дураком, с чем я соглашался, целовала меня и снова плакала.       Взяв отпуск, она ни на минуту от меня не отходила, постоянно спрашивая про мое самочувствие. Я сердился, но это раздражение было напускным — мне, как сироте, была приятна эта забота.       Месяц пролетел незаметно. Мы гуляли, ходили в кино, устраивали ночные пикники, даже ездили в столицу посмотреть шоу неортанцев, которые славились своей пластикой и великолепными голосами. Про войну мы не вспоминали.       Я даже купил кольцо, всерьез задумавшись об отставке и создании семьи.       Но нельзя быть таким счастливым. Если тебе кажется, что все хорошо, то ты просто еще не посмотрел по сторонам.       Однажды Сорерса пришла с работы, на которую ее внезапно вызвали, и кинула на стол папку. Обычную белую папку, перечеркнутую зеленой полосой.       — Что это?       — Прочти. — Ее голос звучал глухо. Сорерса старалась не смотреть на меня.       Беря в руки эту злополучную папку, я чувствовал, что мой прежний мир разрушится, стоит мне ее открыть. Глаза выхватывали все новые и новые строчки, цифры, данные. Эксперимент. Создание роботов, которые были запрещены еще полтысячелетия назад, когда братья Кварцгер пришли к власти. Они-то и запретили все эксперименты над людьми и попытки создать искусственный разум. С их подачи ученые бросились восстанавливать природу и изучать космос.       А теперь... Я не мог в это поверить.       Растерянно посмотрев на Сорерсу, я вновь перевел взгляд на папку. Эксперимент. Удачный.       Она ушла, даже не забрав свои вещи, а я не бросился ее останавливать. У меня не было права.       На следующий день я перевелся на орбитальную станцию, с безумной безысходностью бросался каждый раз в гущу боя, но меня спасали, возвращали в строй, и вновь этот цикл повторялся снова и снова.       Моя карьера сложилась весьма удачно, и за семьдесят лет службы я поднялся до гродер-ментера, под моим командованием было больше пяти тысяч человек. Я терял ноги, ломал руки и ребра, мне даже выкололи глаз однажды, но меня каждый раз приводили в безупречное состояние. Моих друзей убили в бою, а новых я так и не завел.       Одиночество — вот как я мог охарактеризовать свою жизнь.       Иногда я вспоминал ту папку, что перечеркнула все, что у меня было и могло бы быть. Зеленая полоса от края до края, как глаза Сорерсы, воспоминание о которой я бережно храню в памяти, в своем сердце, если оно у меня есть, конечно. Удачный эксперимент? Нет. В их расчеты где-то закралась ошибка. Роботы не умеют любить.