something worth living for

острая лапша гораздо вкуснее, если есть её в холод – со чанбину вспомнились его годы в старшей школе, когда он подобным образом ел лапшу из местной лавки на набережной. чем ближе подступала ночь, тем сильнее мерзли кончики пальцев, и тем приятнее ощущалось тепло, растекающееся по всему телу. – милый, я дома! – негромко заявил бин, осторожно прикрывая входную дверь, ведь громкие звуки вечером редко кому нравятся. из дальней комнаты послышалось негромкое «привет», и чанбин, сняв верхнюю одежду, пошел посмотреть на лицо ответившего, то есть, своего сожителя – он очень по нему соскучился за этот день. – привет-привет, – лицо, которое чанбин так хотел увидеть, было бледным, а во взгляде словно замер стеклянный блеск. – я еще не закончил, поговорим чуть позже, ладно? бин поставил на стол тарелку с брокколи – просто брокколи, без чего-либо еще: банчан выглядел ужасно голодным, и бин подумал, что ему стоило бы съесть хотя бы это. – я приготовил для тебя немного еды, – улыбнулся бин, когда чан вышел из комнаты. – пожалуйста, поешь немного. лицо чана так стремительно исказилось от раздражения, что было трудно уловить эту перемену между его спокойными, измученными чертами лица и живой яростью, которую тот даже не пытался сдержать, переходя на крик. – какого черта ты делаешь!? ты знаешь, что мне нельзя есть вечером, так с какого хера ты решил это сделать? – он с отвращением посмотрел на тарелку и оттолкнул ее от себя так, что та откатилась на противоположенный конец стола, рискуя разбиться; в банчане все кипело и переходило в отчаяние. – я не буду это есть! убери это. с последними словами чан удалился в комнату, которую покинул совсем недавно. чанбин сделал глубокий вдох, его потряхивало от такой внезапной бури. ему, то есть чану, нужно время, чтобы остыть – бин опустил свое дрожащее тело в кресло и взял книгу; через какое-то время буквы перед глазами перестали расплываться от набегающих слез. – боже, – дверь снова открылась, ударом, с одного размаха, и через мгновение снова выглядевшая измученной фигура утыкалась сидящему бину куда-то в грудь, стоя на коленях. – прости меня пожалуйста. ты этого не заслужил. это было ужасно. – чанбин почувствовал дрожь, пробежавшую по чужому телу. – прости меня. чанбин безмолвно гладил банчана по волосам – то было самое многогласное, что он мог бы сделать для него прямо сейчас. – я не обижаюсь на тебя, – после всего произнес бин. – и не злюсь, – его сердце было готово разорваться от жалости, но не унизительной жалости, а того чувства, которое испытываешь, когда осознаешь сломленность дорогого человека. – тебе стоило бы, – банчан поднял взгляд (глаза воспалились, сердце чанбина сжалось еще сильнее). – ты не будешь..? – бин взглянул на тарелку, стоящую на краю стола, сомневаясь, стоит ли говорить слово «есть». – а если я наберу вес? чанбин не мог сказать точно, когда это все началось: они были вполне счастливы друг с другом и определенно влюблены, когда стали жить вместе; он и не вспоминал того, чтобы его партнер имел сомнения о состоятельности собственного тела до начала, в самом начале и в стабильной середине их отношений. бин часто ложится спать с мыслью о том, что явно упустил здесь что-то до безобразия важное, что этого и нельзя было упустить, а он упустил. – если ты ничего не ел весь день, то жидкость задержится, – осторожно начал он. – но это просто брокколи, овощи, это почти вода. без соли и чего-либо еще. я знаю, что показатель на весах может плохо повлиять на твое самочувствие, – чан кивнул. – но кушать нужно, пожалуйста, милый. давай ты покушаешь утром? пожалуйста. – хорошо, – банчан ужасался, когда представлял, как он выглядел в глазах своего партнера. – я сделаю это, обещаю. – нам срочно нужно умыться, – слабо улыбнулся чанбин. эти слова немного ослабили узел, болезненно тянувший в груди. бывали моменты, когда получалось убедить банчана поесть, чтобы его истощенное тело не превратилось в один момент в ничто – чанбин так сильно боялся этого, что беззвучно ронял слезы перед сном, отвернувшись спиной к чану. в спальне бин поцеловал его в обе щеки и ободряюще, то ли для чана, то ли для самого себя, взъерошил ему волосы. – как ты вообще можешь быть со мной? – в голосе чана послышалось отчаяние и где-то в глубине упрек, а еще глубже благодарность. – я уже есть с тобой, – смешливо – давайте снова вслушаемся – и горько улыбнулся бин. – даже если ты растолстеешь, я буду любить тебя. и я очень-очень хочу, чтобы ты был здоров. в какой-то момент этого всего чан понял, что ему нужна помощь: что взвешиваться по пять раз в день, злиться от запаха и упоминания еды, проводить больше двух часов в спортзале, видеть вместо еды цифры, планировать приемы пищи до грамма, испытывать неприязнь к тем, кто имеет красивые тела, не прилагая никаких усилий, утратить значение понятия «любимая еда», наказывать себя за незапланированный прием пищи, чувствовать постоянный холод и головокружение, вздрагивать, заглядывая в зеркало, совсем не нормально; это не то, что делало его лучше и никогда не сделало бы. при осознании того, что вся его личность (в его собственной голове, конечно же) была практически приравнена к внешнему виду, а ценность измерялась обратно пропорционально килограммам на весах, его охватил такой ужас, что он приблизился на шаг к тому, чтобы потерять рассудок. ему было так стыдно перед друзьями, с которыми он стал видеться намного реже, ведь все встречи предполагают перекус; перед родителями, которые видели, как он тает на глазах; перед чанбином, который наблюдал все его метания, на которого он срывался, которого он порой почти ненавидел – за то, что тот ел лапшу, ведь ее запах чувствовался во всей их небольшой квартире, а потом ненавидел себя за то, что ненавидел такого ценного для него человека по таким убогим причинам. он очень хотел, чтобы чанбин от него ушел и не испытывал на себе всю болезненность, которая выражалась в существе чана и всех вытекающих из нее, то есть, болезненности, обстоятельства; чанбин хотел пройти все стадии борьбы с этим вместе; чанбин напоминал просто тем, что оставался рядом, о том, что он больше, чем соотношение жира и мышц в его теле, что когда они познакомились, он был идеями, принципами, интересами, мечтами, любовью, сомнениями, эмоциями.

***

чанбин крепко обнял своего хрупкого любимого человека, ни разу не напоминая о все той же тарелке с брокколи, и покинул квартиру, лишь в глазах читалась просьба, которую он из последних сил сдерживал от того, чтобы она не стала мольбой. к чану медленно приходило осознание, как сильно он голоден, разум заполняло горе – в тот момент он смотрел на еду. сегодня он проснулся, встал на весы и узнал, что вчера он жил ради потерянных четырехсот грамм.