Не попробуешь — пизды не заработаешь!

Арсений уверен, что его прокляли. Или заколдовали. Или он настолько нелюбим небесами за свои грехи в виде немытой посуды и легкой бисексуальности, что все боги мира единогласно решили свести его с катушек и сжить со свету. В любом случае, лучше бы ему наколдовали месячную порчу на понос, потому что слышать мысли других людей — точно не та сверхспобность, которую ему бы хотелось приобрести на тридцатом году жизни. Он вообще никаких лишних способностей не хотел, он, вашу ж мать, актёр! И даже если бы жизнь подарила Арсению возможность запоминать любые тексты и роли в считанные секунды, это бы не пригодилось: он чертов импровизатор, сценарием такие люди могут только подтереться. И всё же, лучше бы это была порча. Или хотя бы способность запоминать ненужные ему сценарии. Потому что мысли, творящиеся в головах людей не подлежат никакому объяснению или описанию. Потому что Арсений, не способный обычно разобраться со своим собственным кипишем в голове, теперь должен пробираться через сотни точно таких же идиотских мыслей, одна другой глупее. Сначала он уверен: нужно провериться у врача, нет больше ни желания, ни сил слышать, о каком там жарком сексе думает продавщица в магазине, пока пробивает ему молоко. Да что уж там, Арсений знает о мыслях каждого, с кем лишь пересечется взглядом, и это ни разу не преимущество — в некоторых случаях предметом обдумывания в теме жаркого секса был он сам, и вот тут уже явно хотелось, ничего не объясняя, уносить от подозрительной собеседницы ноги. Нет, конечно, плюсы тоже есть. Как казалось поначалу. Именно так Попов неожиданно для себя узнает, что их продюсер на деле слегка его недолюбливает — и также благополучно об этом забывает, потому что сам он продюсера невзлюбил тоже. Потом обнаружил, что люди, говорящие: «вау, вот это стиль!», скорее всего секундой позже думают: «его одежда всегда казалась мне ужасно безвкусной». Арсению остаётся молчать и слушать, слушать и терпеть, давить в себе ярое желание взбунтоваться или закрыть уши и прикусывать язык, чтобы с язвительностью не выдать что-то похожее на: «безвкусная?! ох, родная, ты просто не умеешь ее готовить!». Какой бы стиль у Арсения ни был, как бы его ни готовили и с чем бы ни ели, одно понятно точно: от возможности слышать каждую первую рандомную мысль не избавишься с той же лёгкостью, с которой Попов может снять безвкусные, по мнению некоторых «экспертов» и «профессиональных стилистов», радужные носки. Хотя, в данном случае даже носки снимать он не хочет — слишком много чести. Сначала хотелось биться в истерике, вызывать психиатра и во всех подробностях рассказывать о том, как его шарики преждевременно заезжают за ролики; Арсу понадобилось немало времени на осознание того, что слышит не рандомный шёпот в оба ушка, так сказать, отвратительный аналог АСМР, а именно мысли. И не свои, в которых тоже частенько хотелось навести порядок, а чужие, совершенно чужие, и всё это Арсения убивало страшнее средневековых пыток. Хотя, вполне вероятно, если бы тогда были подобные способности — такую пытку устроили бы с невероятной радостью и быстротой пули. Чуть позже Попов успокаивается и пытается со способностью мириться: штудирует один сайт за другим в поисках помощи и советов, ищет людей с похожими проблемами и самую малость убивается, когда не находит почти ничего подходящего. Психиатрия всё ещё маячила неподалёку, заглядывала лучистым солнышком в окно и махала ручкой: добро пожаловать, мы вас ждём! Но нет, Арсений не сумасшедший. Он просто… одинок. Да, так говорили всё сайты, которые смогли бы хоть на йоту приблизиться к корректному определению его проблемы, но сайтов тех было от силы десять, а ещё Арсений, как человек гордый, неглупый и довольно самодостаточный, совершенно им не доверял. Так называемая тема о соулмейтах нечасто, но всё-таки мелькала в его жизни, развита она не была и встречалась в мире редко, но это ещё не беда: сам факт того, что где-то в мире среди миллиардов людей страдает точно такая же родственная душа с какой-нибудь очередной долбанутой сверхспособностью сродни умению срать бабочками, повергал Арсения в безвылазный шок. Когда же Попов понимал, что без родственной души он от этого дара не избавится — шок медленно, но верно перетекал в здоровенный ахуй. А когда пришло и понимание того, что Арсений хуеву тонну раз мог ходить мимо того самого человека и не замечать его, перспектива сдаться дурке со всеми своими сумасшедшими потрохами и всеми не только своими сумасшедшими мыслями уже не казалась настолько заоблачной. Ещё позже Арсений погружается в изучение своих новоявленных талантов. Замечает, что рандомные мысли слышит намного тише тех, которые как-либо затрагивают его самого. Понимает, что когда глаза закрыты и не сталкиваются с чужим взором — поток мыслей прекращается. И не сразу, но постепенно учится с этим жить. А потом их с Питерцами зовут на первые после многочисленных прогонов и пробных пилотов съёмки импровизации. С Шастуном Арсений виделся нечасто, а переговаривался ещё реже: да, общие съёмки, один коллектив, но общение поначалу не клеилось и, в основном, не превышало разговоров касаемо шоу. Антон — молодой Воронежский квнщик и курильщик со стажем, стеснительный до одури. А еще учителя биологии могут с лёгкостью объяснять по нему анатомию и строение скелета человека — худой он до ужаса. И, если верить мыслям парнишки, считающий Попова «непонятным выпендрёжником с севера». Так выглядит каждая вторая мысль Антона при пересечении с Арсом взглядами; он в чужой голове успел побывать и «ферзём», и «фифой», и «краснонизной графиней», и «щеголем», и даже обычным «позером». Арсений и не спорит: на нем действительно чаще всего какие-нибудь вырвиглазные красные джинсы с дырами, вряд ли его вообще возможно назвать как-то по-другому. Но по мере продвижения съемок, мысли Антона меняются кардинально. И это пугает. Потому что «странный выпендрёжник» в голове Шастуна начинает становиться «красивым», «неповторимым». И жутко интересным. Арсений слышит всё это и не выносит, не вывозит уже совсем ничего, потому что внимательный, донельзя заинтересованный взгляд парня чувствует на себе почти физически. И это сложно. Это невозможно, почти нереально — сохранять хладнокровие на сцене и доигрывать импровизацию в тот момент, когда тебе невольно, но всё же признаются в симпатии, даже не догадываясь об этом. Антон думает, что с Арсением легче всего играть сценки, потому что с ним не страшно. Антон думает, что хотел бы провести с ним вечер наедине. Думает, что сам он дурак, раз надеется на что-то кроме коротких диалогов вне сцены. Он уверен, что дурак, но не запрещает себе мечтать и лелеять надежды. Антон смотрит на Арсения глазами щенка, донельзя впечатленного хозяином и боготворящего его за одно лишь существование. Смотрит в глаза и думает «какой же ты красивый, какой же ты невозможный, какой же прекрасный». «У него приятный тембр голоса» Арсения ещё не так смущает. Его смущает и повергает в откровенный ахуй надуманное Антоном секундой позже «вот бы слышать этот голос каждый чертов день». Антон думает «наверняка Арс круто целуется», а потом ещё и «как он придумал эту гребаную шутку, он гений или просто сумасшедший?!», а ещё позже «его каламбуры — просто нечто, Боже, какой же пиздец», и в конце концов «ему ебать как идут эти обтягивающиеся брюки». И если мысли людей о перепихоне с ним Арсения не заводили, то на комплименты любимым брюкам он невольно ведётся. Антон даже не называет их безвкусными после, и Попову это всё удивительно, всё странно. Странно, потому что о нем десятки раз размышляли в ключе секса без обязательств, но почти ни разу не хвалили за глупую шутку, за разноцветные носки, за странные обороты в речи и не менее странные предпочтения в фильмах. Его не любили за странности, и в этом вся загвоздка. Антон, видимо, за странности и полюбил. И Арсений ведётся. И Арсения ведёт. Шастун думает, а Арсений думать уже не может, не в состоянии, потому что каждая мысль Антона романтичнее предыдущей, и любая заставляет его напрячься так, словно слышать это могут все. Абсолютно. Месяцем позже, уже на следующих моторах, Шастун грезит об Арсение не меньше, и это всё отдалённее походит на тупой розыгрыш. Теперь он в открытую сыпется с любой забавной фразы или очередного каламбура, подолгу засматривается и замирает от прикосновений закаменелой статуей; здесь не нужны никакие сверхспособности, чтобы что-то понять — главное не быть идиотом. Арсений не идиот. И в один момент не выдерживает: застаёт Антона в гримерке, жующего какую-то конфету и поправляющего и без того короткую челку. Заходит и со вздохом встречает вопросительный взгляд. «Ахуеть какой мужчина!» — значится в мыслях Шастуна, и Арсений в тот же миг решает начать без предисловий и подготовки. Какая подготовка, какие сценарии — он же импровизатор! — Я ведь тебе нравлюсь, верно? — выстреливает он вопросом, неловко сжимая губы и старательно пряча странное волнение за внешним безразличием. А вот Шастун эмоций не стесняется ни разу: чуть ни давится конфетой, округляет глаза, вскидывает брови настолько высоко и резко, что ещё немного — и они полезут за границы лба. Вот она, чисто Воронежская мимика, в самом настоящем ее проявлении, ни прибавить, ни убавить. И она явно идёт вразрез с неэмоциональностью Арсения. — Как ты?.. — но способность адекватно связывать речь к Антону не возвращается ни через десять секунд, ни через минуту. Он всё также пристально смотрит на Попова, мечется взором с одного его глаза на другой и выглядит почти забавно в своей очевидной и довольно детской растерянности. Но Арсению не забавно: он не способен заговорить тоже. Потому что они всё ещё смотрят в глаза друг друга, почти не моргая. Они смотрят, но Арсений не слышит ни единой мысли Антона. Ни одной. Никакого намёка на мысли, даже самого призрачного. Тишина. И вряд ли всё это из-за того, что у Шастуна в голове сейчас — пустота, ни идеи, одно только перекати-поле. Арсений уверен и готов поставить всё своё состояние на то, что человек напротив — его соулмейт. А ещё чувствует, что точно будет жалеть, если наконец хоть кому-то не выговорится. — Не пойми неправильно, но я уже около полугода слышу в своей голове чужие мысли. Было довольно сложно не услышать твои за всё то время. — Так значит, ты. Ну. Моя родственная душа, — Арсений кивает и чувствует несусветное облегчение. То же самое ощущает и Антон, но теперь это понятно не по его мыслям, а по успокоившемуся вздоху. — Ну ахуеть. А я то, блять… Я был уверен, что со мной что-то не так. Потому что это был пиздец, Арс, — Антон усиленно трёт лоб и нервно усмехается: кажется, он до сих пор не верит в реальность происходящего. — И какой была твоя суперхуисобность? — интересуется незамедлительно Арсений: он долго думал об этом. Накидывал предположения. Но ни одна из идей не совпала с тем, что чуть неловко произносит в итоге Антон. — Не поверишь. Наблюдал эротические сны. — Ты шутишь?! — теперь сдерживать эмоции не может даже Попов. — Ничуть. Угадай, с чьим участием. Каждую чёртову ночь. Арсений мыслей больше не слышит. Но ахуй не покидает его даже сейчас. — То есть пока я мучился с мыслями о не постиранных носках, не выключенном свете и помершей, прости господи, бабуле, ты просто имел возможность хорошенько подрочить? — А ещё страдал от хронической бессонницы, да. У Антона вид потрёпанный, но смотрит он с любовью. Теперь уж открыто, не исподтишка. Арсений жизнью заебанный тоже. Но сейчас, он знает, всё может постепенно наладиться. — Теперь-то ты выспишься, — уверяет он и тепло улыбается.