Не попробуешь — пизды не заработаешь!

— Антон, я не понимаю, ты Иру прикончить хочешь? Зачем так хватать резко?! Ваш образ в произвольной — бесконечная нежность и трепетность! Я ни слова не говорил о ненависти, а ты держишь ее так, будто хочешь убить. «Может быть, и хочу», — промелькивает в голове Шастуна лишь на секунду, когда он проезжается у бортика, слегка встряхивая мышцы, и возвращается к начальной стойке, нехотя прижимая Кузнецову к своей груди и тягостно вздыхая, будто его не поставили в пару к самой талантливой фигуристке из учениц Арсения, а заставили жрать говно. — Ир, ты постарайся не утяжелять начало, свободнее скользи. Ира понятливо кивает: ей вот играть ненужные чувства не приходится: она всегда подаётся ближе, гладит нежнее и прижимается сильнее, даже если этого не просят. Даже если они уже вне образа, вне катка, и вообще находятся за сто километров от ледовой арены. И даже если Шастун делает лёгкие, но довольно прозрачные намёки на то, что девушка ему, мягко говоря, не нужна. Именно поэтому у Антона изредка, но всё-таки появлялось неуловимое желание стукнуть ту по голове и легонько вправить мозги — с Кузнецовой никакой романтики не хотелось совершенно. Он смотрит на Арсения измученно: подходил к концу уже третий час тренировки, и Шастун чувствует это физически всем своим телом и состоянием. Попов же ловит заёбанный взгляд и остаётся непреклонен, лишь включает музыку и кивает: давай, мол, покажи мне трепет и нежность. Покажи из всех возможных сил, как сильно твой герой любит её. Докажи зрителям, что это действительно так. Сделай всё на таком уровне, чтобы даже я убедился в этом. Но Арсений не убеждается: корит то за лишнюю скованность, то, наоборот, за ненужную здесь страсть, то за отсутствие синхронности. Не сдерживается — аккуратно отпихивает Шастуна от Кузнецовой и показывает фрагмент выступления сам. — Учись, малец, пока я жив. — Арсений, вы издеваетесь, между нами разница в пять лет, — вздыхает вновь Антон, но Попов уже не слышит: заново включает музыку и в миг оказывается возле девушки. У них разница возраста в пять лет, тренировки до десяти вечера и давняя Арсеньевская травма, заставляющая последнего довольствоваться зарплатой Воронежского тренера. Вида, правда, он никогда не подаёт. Антон сам узнает всё случайно и глупо до ужаса: в ночь перед соревнованиями, когда стрелка часов наверняка была за одиннадцатью, застаёт Попова на лавочке близ входа на лёд, расшнуровывающего коньки. У Арсения на глазах слёзы, на губах — желаемая быть высказанной обида о сломанной жизни, годе реабилитации и невозможности продолжать карьеру. У влюблённого уже тогда Антона на душе боль и скребущиеся кошки, на губах — только сотни утешений. Руки сами тянутся приобнять. Антон сам не замечает, как тоже готов разреветься. Ровно месяц спустя их губы друг друга находят. Теперь же Арсений, как всегда невозмутимый и прекрасный, исполняет программу Антона с такой лёгкостью, будто бы не он учился заново ходить. Скользит плавно по Ириным запястьям, с филигранной точностью под девушку подстраивается и действительно выглядит так, будто умереть за неё готов. Арсений — настоящий актёр. А Антон — всё ещё готов не умереть, а убить. В конце концов, Кузнецова утомляется тоже: жалуется, что не чувствует более ног и просится отлучиться попить; Попов ей галантно позволяет, хотя на любые пустые жалобы Шастуна отвечал пафосно закатившимися для вида глазами. Или же Антон и правда слишком часто жаловался. Сейчас на катке они совсем одни, и Шастун не сдерживается даже теперь: медленно подъезжает к Арсению и удручённо опускает голову на его плечо, что в силу его высокого роста выглядит малость забавно. Около минуты тишина безлюдного катка разбавляется лишь сбитым дыханием Антона. — Арс, пиздец, я так домой хочу, — произносит он наконец, так и не сдвигаясь с места. — Ко мне? — Нет, блин, в мою общагу поедем, там будем сосаться, — напоминает Шастун о своих многочисленных сожителях. — Попрошу Макара, он про нас порнуху снимет, хочешь? — Ну тише, тише, — Арсений успокаивающе поглаживает того по вспотевшей спине, расслабляет его утомлённые мышцы и быстро треплет по отрастающим волнам волос. Движения у него ласковые, нежные. Бережные. — Всё, Ира возвращается, вы откатываете программу последний раз и мы едем домой. В общагу, снимать порнуху для Макарова, — Антон не сдерживается и тихонько посмеивается. Вечерняя перспектива быть зацелованным своим парнем придавала немалую мотивацию побыстрее добиться того, чего от него хотят. — Почему ты так не хочешь вжиться в образ? Тош, я тебя шесть лет знаю, ты всегда был артистичен, — но Шастун находит в себе силы только вздохнуть; Арсений и так знает ответ, вопрос явно был риторическим. — Это последние соревнования, где вам выходить вместе. Ира уезжает из Воронежа, помнишь же? — Помню, — наконец соглашается он шепотом куда-то в шею тренеру и ненадолго замолкает, прежде чем с внезапной грустью выдать: — Как бы я хотел кататься с тобой. — И я бы хотел, Шаст. Постарайся представить, что там, на льду, ты действительно со мной. Что именно меня ты держишь за руку. — У тебя не такие нежные руки. — Тц, обижаешь, — Антон прыскает и, быстро взяв руку Арсения в свою, мельком целует внутреннюю сторону запястья. Прислоняется с любовью к ярковыраженным синим венам. Тем самым, путь которых — прямо к сердцу. И с явным нежеланием выпутывается из объятий, услышав отдалённый шум позади. Когда Ира вновь готова, в глазах Арсения искренняя мольба — не подведи. И Антон старается. Уверяет себя, что Кузнецовой дорожит больше жизни, для его героя на период исполнения произвольной она — смысл всего, она — единственное, что дарит ему надежду-веру-любовь, а потом… музыка наконец завершается, образ развеивается окончательно и не оставляет за собой ни тени, а на фоне раскатом грома среди ясного неба гремит: — Антон, что это сейчас было с последней дорожкой?! Дорабатывай, завтра чтоб от коньков в этом месте искры отлетали. Шастуна, честно, последняя дорожка уже не сильно волнует. Его до радостного клокотания в душе и нетерпеливого предвкушения волнует только сегодняшний вечер. И Арсений, конечно же. — Будет сделано!