терракóта.

      Сонхун стонет высокую «соль», когда все его тело содрогается в агонии, а губы растягиваются в бесшумном вопле.       – Блять, Джейк-.. Шим льнет к шее, выцеловывая разгоряченную кожу до красных пятен, кусает чувствительные уши, вытягивая из Пака ноты все выше и выше. Это их собственная мелодия, и Джейку блядски нравится, когда она играет для него. Когда Сонхун выгибается под жаром его ладоней, когда он закидывает острый подбородок к изголовью, открывая вид на измученную кричащими отметинами шею. Когда все больше и больше хочет владеть им всем.       Они впервые встречаются в запыленном и замусоренном переулке, когда листья только начинают опадать прохожим под ноги, а небо ровными стежками затягивает серая мокрая тряпка, с которой вечно капает застоявшаяся в облаках вода. У Сонхуна разлетаются измятые листовки какого-то никому неизвестного рок-фестиваля, а Джейк навсегда теряет свой любимый медиатор в черноте под сточной решеткой. Они хмурятся друг другу, закипающие от раздражения и убитые нескончаемой осенней хандрой. Оставляют в спину несколько едких комментариев и уже тогда понимают то, насколько между собой похожи. А на следующий день Сонхун видит его выступающим среди толпы зевак на Хондэ. С заклеенными скучными пластырями пальцами и грязной монетой вместо медиатора. И все же их взгляды снова встречаются, Джейк пропускает в песне ноту, а Сонхун впервые за всю жизнь аккуратиста разбивает экран своего телефона. И чем больше учащаются такие мнительные молчаливые встречи, тем быстрее Сонхун начинает сетовать не то на карму, не то на судьбу. Покупает в музыкальном магазине самый дорогой из всех разложенных медиаторов и вновь надеется утонуть в чужом пении на Хондэ. Приходит именно тогда, когда тот торопливо укладывает потасканную гитару в чехол и то и дело суетливо оглядывается по сторонам.       – Есть минутка? Сонхун настигает его сзади, заставив вздрогнуть и боязливо обернуться. Но когда ловит глаза в свои тиски, то почему-то пугается сам. Они отходят в тот самый переулок, потому что обоим по пути, и еще некоторое время просто топчутся на месте, скуривая горький «Бонд» у той самой сточной решетки.       – Ты мозолишь глаза, знаешь? Джейк говорит первым, выдыхая терпкий дым изо рта.       – Я подумал, что Вселенная прекратит нас наказывать, если я сделаю это.       – Что? – Шим стискивает в пальцах фильтр изнеможенной сигареты и внимательно смотрит на парня. Сонхун пихает такую же себе за ухо и чуть ли не с головой суется в свою сумку, под конец выуживая из нее небольшой конверт музыкального магазина.       – Ты обронил, когда мы встретились тут. Им-то, наверное, удобнее, чем монетой будет играть? – и, взяв чужую ладонь в свою, оставляет в ней конверт с купленным медиатором. От такого прикосновения пробивает дрожь, а в чужих глазах Сонхун впервые за всю осень видит солнце.       – Жаль, что мой не выловил.       – А ты не привык благодарить людей, я вижу. Пропахший бычок уже валяется в луже под ногами, а Джейк тянется к уху Сонхуна, вытягивая оттуда все еще тлеющую сигарету и зажимает между сомкнутыми губами, жадно втягивая в себя никотин.       – За раз решил все пригуби- Глухое «ть» пропадает в удивленном стоне, а затем и вообще растворяется среди табачного дыма, уходящего глубоко в легкие вместе и с собственным сердцем. Джейк целует сухо и жадно, но от того не менее горячо, грубо проталкивая язык через зубы и исследуя Пака по самые гланды. И Сонхун плавится, растекаясь по мокрому асфальту как плитка шоколада, брошенная в жару, растворяется в холоде грязной лужи и возвращается обратно в реальность, когда тяжесть с собственных губ пропадает, сменяясь томным дыханием и блядской ниточкой слюны между их языками.       – Так сойдет? Они узнают имена друг друга, лишь проснувшись в маленькой квартирке хмурого гитариста с Хондэ, и долго не могут понять, что их так быстро скосило. Сонхун мочит волосы под проточной водой, чтобы хоть как-то привести бардак на голове во что-то человеческое, и они еще около получаса сушат его волосы стареньким феном, устроившись на широком продавленном матрасе. И отчего-то слишком много целуются. Еще через пару дней Сонхун замечает, что у Джейка всего дома по двое: кружек, зубных щеток, полотенец. Хмурится расстроенно и спрашивает.       – Ты живешь не один? Шим ловит его в узеньком коридоре, прислоняясь грудью к спине, и очерчивает широкими ладоням острые косточки бедер.       – Я живу с… другом. И прикусывает все еще не сходящее красное пятнышко на задней стороне шеи, утопая в новых мелодичных вздохах. Сонхун верит. Хочет верить. Правда очень хочет, но когда слышит за чужой дверью хриплые стоны джеюновых связок, то так и не решается войти внутрь, оглушенный голосом неизвестного ему доселе человека. Так и сбегает, ничего не сказав. И лишь вечером видит мелькающие на экране сообщения, но уже слишком давится в собственной обиде. 23:03, @jake «Сонхун, ты приходил?» «Ты выронил свой университетский пропуск…» 23:07, @jake «Все слышал, да?» «У нас с ним свободные отношения»

                                                            23:08, @sh

                                    «Издеваешься?»

                                    «Отвали от меня теперь, ладно?»

                                                              23:11, @sh

                                    «Если бы знал сразу, то выкинул бы этот блядский медиатор нахуй.»

А дома у порога все так же валяется истоптанная листовка того самого рок-фестиваля. Самая некрасивая и ненужная, предоставленная самой лишь себе в сенях медленно уходящей осени.       Неделю Сонхун бегает в универ под турникетом, ускользая от цепкого взора вахтеров, неделю оправдывается перед деканатом, до последнего на что-то надеясь. Хотя по-хорошему сделать бы давно новый пропуск и забыть весь этот убивающий октябрь раз и навсегда. И именно в тот холодный день, когда уже собирается удалить чужой номер, получает колющую весточку из почти позабытого ниоткуда. 17:57, @jake «Сонхун…» «Ты можешь прийти?» Ненавидит себя за то, что читает. Еще больше ненавидит за то, что срывается с последней пары и летит к той самой маленькой квартирке в сеульском захолустье, затуманенный отсутствием любых мыслей. Распахивает дверь, которую когда-то возненавидел, и натыкается на сжавшегося у стены прихожей Шима, такого испуганного и совсем-совсем одинокого, сидящего с поджатыми к груди ногами в поношенной осенней парке и промокших насквозь конверсах. Падает перед ним на колени и обхватывает ладонями влажное лицо.       – Что… Что случилось?       – Я люблю тебя… Всхлипывает шумно, брошенным щенком ластясь в теплых руках.       – Мы расстались. Мы с Хисыном расстались. В тот же вечер…       – Джейк…       – Я так скучал, Сонхун, я так-… Останься, пожалуйста. Цепляется за его плечи, все намереваясь утянуть ближе к себе, и Сонхун наконец поддается, позволяет себе прямо на истекшем лужами с ботинок полу упасть на плечо Шима, сцеловывая с золотистой кожи  ключиц влажные капли соленых слез.       – Останусь.