Можжевеловая веточка.

Мирную послеобеденную тишину сельского дома прервал громкий женский крик, доносившийся из комнаты, где пряли шерсть. Ладая, хозяйка этого огромного дома, готова была принести в подлунный мир своего второго ребенка. Ее первенец, названный по воле отца Араем аль-Цикута, был в предвкушении – ему выпала честь видеть новорожденного раньше отца, сразу после повитухи и матери. Арай уже видел маленьких детей, а однажды при нем даже телилась их молодая бурая корова Мота, но сейчас речь шла о его младшем брате, и он немного нервничал. Отец, отчего-то мрачный, усадил его на лавку в обеденной, приказав ждать. Арай послушно сел. Делать было нечего, и он прислушивался к звукам, которые проникали в открытые окна. Доносились визгливые фразы-выкрики дворовых девиц, приказывавших друг другу греть воду, нести чистые тряпицы да топить баню жарче. Звенели тазы. Хлопали двери.       На какое-то время все стихло, а потом до его слуха донесся затухающий, полный боли стон. Назовите его Дер… Мама! Он узнал голос! Его брата будут звать Дер! Но…почему же отец еще не пришел звать его смотреть? И где многочисленные родственницы, которые должны были хлопотать над малышом? Что-то было не так, Арай чувствовал это волосками у основания затылка. Если бы он был кошкой – давно бы ощерился и прижал уши к голове. Пока же оставалось только ждать, как ему и велели.       Время шло. Наконец, занавеска качнулась, и в обеденную вошел отец. Он не произнес ни слова, лишь махнул рукой, призывая следовать за ним. Арай боялся, что могло произойти нечто страшное, однако, не смел закрыть глаза, просто шел, куда вели. Они пришли в большую солнечную комнату. Там, в подвешенной к потолку колыбели лежал светловолосый малыш. Мамы было не видно, и Арай вопросительно взглянул на отца. Тот нахмурился и буркнул:       - Ее больше нет. – и вышел. Ветер, залетавший в комнату, трепал уголок тонкого покрывальца, наброшенного поверх люльки. Арай заглянул внутрь. Его брат спал, сжимая в крохотном кулачке собственную пеленку. Сзади послышался шорох, но это был не вернувшийся отец. Это была его сестра – женщина с рано постаревшим лицом, сухая и жилистая, одетая, по обыкновению, в чрезвычайно сильно утянутый корсет, скрывавший искривление ее спины, и почему-то всегда испытывавшая неприязнь к Ладае. Она тоже склонилась над младенцем, фыркнула, и вкрадчиво сообщила, что именно из-за этого невинного ребенка мать отправилась в Край Воды. У Арая похолодели руки, на лбу выступили капельки пота, колени беспомощно подогнулись, и он рухнул на пол. Как же так? Мама, мамочка, светлая, добрая, получившая за свои ясные глаза имя Ладая аль-Мугете. Неужели она мертва? Еще и этот ребенок! Это он виноват в ее смерти!       Арай вошел в комнату отца, скрывая покрасневшие глаза.       - Отец? – тот поднимает тяжелый взгляд.       - Ты знаешь законы. Дай ему имя, Арай аль-Цикута, как я дал имя тебе.       - Нет, отец. Он отнял жизнь мамы. Он не имеет права носить имя. Мама хотела, чтобы его звали Дер, так пусть останется лишь Дером.       Ответом ему служит краткий кивок.       В детской, качая деревянную колыбельку, расписанную зелеными веточками с золотыми шишечками на них, старая нянька, которую в доме звали не иначе как Агила, хоть ей и было дано другое имя при рождении, напевала песенку.

Спи, спи, веточка можжевельника,

Спи, пока не наступит поздняя весна,

Пока не зацветут твои ветви.

Спи, спи, веточка можжевельника,

Ты так молода и так зелена,

Ты еще не знаешь, сколько бурь тебе выпало.

      Закончив тягучий напев, Агила всматривается полуслепыми глазами в золотистые, словно колоски можжевеловых цветов, волосы мальчика. Вздыхает. Она знает, что Арай не станет давать младшему брату имя, но человеку без имени жить не следует, иначе, кто знает, что может случиться. По закону, назвать его может лишь старший брат, впрочем, о чем никому не известно, того не было. Поэтому нянька приближает покрытое морщинами лицо к кружевной накидке и шепчет:       - Отныне тебя будут звать Дер аль-Энебро. Прими это имя, Веточка, и да охранит тебя Лунная Матушка.

***

      Маленькому Деру три. Он любит траву, потому что она вкусно пахнет. Он любит воду, потому что та красиво журчит, будто ручей смеется. Он любит цветы, потому что они бывают розовые, голубые и желтые, а еще в них можно найти больших, недовольно жужжащих шмелей с выпачканными в пыльце ножками. Дер ползает по большой поляне, пока строго следящая за ним Агила сидит в тени раскидистого дерева и плетет что-то на деревянной рамке. Ее плетение тоже похоже на цветы, но Дер не может ей об этом сказать – получаются только некоторые слова, и те плохо. Поэтому он срывает самые яркие, какие находит, и приносит нянюшке. Та принимает слегка неровный букет, осматривает. Дер тыкает пальцем в ряды узелков. Агила, кажется, догадывается, что он имел в виду, и тепло улыбается, надевая на еще одну рамку, пустую, новые нити, васильково-синие, ландышево-белые и фиалково-лиловые. Дер заворожено смотрит за действом, пока рамка не оказывается у него на коленях. Старушка кивает на свою работу, показывая, как правильно связывать нити между собой. Крохотные пальцы неловкие, однако, он очень старается.       Через неделю он делает это так, словно умел всю жизнь. Когда последняя петля замыкает связку, а Агила удовлетворенно кивает, поглаживает его по светлой макушке, Дер ликует, и поляна внезапно распускается множеством цветов: васильки, ландыши, фиалки. Совсем как плетение его браслета. Целый ковер. Под благоухающим покрывалом не видно травы. Нянька ахает.       - Веточка, это ты сделал? Ох, дорогой, это нехорошо…очень нехорошо… Мы ведь никому не расскажем об этом, верно? – Дер согласно трясет головой. – Договорились, малыш.

***

      Деру шесть, и он уже взрослый. По крайней мере, так говорят брат и нянюшка. Он старается не плакать, когда падает и разбивает коленки. Он старается не плакать, когда слышит брошенное в спину до дрожи обидное прозвище. «Дер И-Больше-Ничего». Но иногда он все же забирается подальше, на вершину дерева, где под кроной скрывается его тайное убежище, и там дает волю накопившимся слезам. Дер не понимает, не понимает, не понимает, почему у него нет имени, как у всех остальных. Вот брата зовут аль-Цикута, отца – аль-Робле. И только он, Дер, остается просто Дером… Особенно больно было слышать оскорбления от прекрасной Эпои аль-Ранункуло. Она была младше его всего на пару месяцев, но уже слыла местной красавицей. Взрослые переговаривались, сплетничая о том, какой она станет, когда вырастет. Дер же смотрел на нее сейчас. За спиной у Эпои висела коса, черная, как уголь в кухонной печи, а лицо было белым, как свежевыпеченный хлеб. Все это сходило на нет, когда пухлые губки, так похожие на лепестки розовой космеи, выплевывали очередное ругательство. Как же хотелось привлечь ее внимание! Хотя бы немного, пусть бы она взглянула на него, не как на таракана под ногами, а так же, как смотрела на остальных мальчишек.       В этот раз они бросались в него маковыми коробочками, твердыми и острыми. Одна такая, если попадала в цель, оставляла большой синяк. Три пролетели над плечом, две врезались в живот, и вот последняя, уже чуть приоткрывшаяся, стукнулась в ветку над головой Дера. И распалась, осыпая того семенами. Вот оно! Дер поймал черное зернышко, зажал в ладони и отчаянно захотел, чтобы то начало расти. Сквозь неплотно сжатые пальцы тут же пробился тоненький зеленый стебелек. Росток креп, покрылся листьями, в конце концов, распустился алым маковым цветком прямо на ладони Дера. Он улыбнулся и бросил творение вниз, туда, где стояла Эпои. Дети, раньше заворожено смотревшие, разбежались с криками. Они боялись его. Даже бесстрашная Эпои. Особенно она. Но что он сделал? Это же…всего лишь цветок. Дер просто хотел подарить ей цветок, но теперь…она никогда больше не подойдет к нему.

      Ведь тот, кто может дать жизнь, может ее и отнять.

      Гнев закипал, как оставленное без присмотра молоко, и скоро заполнил весь разум Дера. Он бежал, не разбирая дороги. В лес, подальше, чтобы не нашли, не остановили, не увидели, насколько он ничтожен. Долго бежать не удалось, он быстро устал и, заметив просвет в деревьях, направился туда. Небольшая опушка с разбросанными круглыми валунами идеально подходила, чтобы выпустить чувства. Дер опустился на один из камней. Потер глаза руками, всхлипнул и завыл. Протяжно, низко, выплескивая, что наболело и наслоилось. Обида. Боль. Гнев.       Когда он отнял ладони от мокрых щек, все вокруг было мертво. Вековые деревья высохли, как солома на осенних пашнях, трава рассыпалась пеплом, стоило ее тронуть, даже камни крошились и распадались. Дер понял – это его рук дело. Он позволил себе быть слабым, позволил себе что-то, кроме привычной холодности и отстраненности. Он был опасен. Ему больше не место здесь, в Арболе. Если он не уйдет, могут пострадать другие. Многие и многие. Брат с нянюшкой тоже. Нет, он не должен подвергать их риску. Не должен…       Дер вернулся в дом ночью - собрать вещи. Те уместились в заплечную сумку, заполнив ее едва ли до половины. С рассветом, глядя, как поднимается на горизонте утренне-кровавый солнечный диск, он отправился на Эсте.