Мотыльки и опарыши

И хотел что-то сделать, но трудно и страшно и руки дрожат.

Я бессилен, я слабый и третьи сутки нет сна

И весна обещала волну перемен,

Но мы также летим в никуда

И разбиться о дно не предел.

— Я знаю, что ты не проснёшься, Учитель. Мне так страшно, давай просто полежим вдвоем? Я так ужасен. Он поправил подушку, расправив складки, чтобы его Супругу было удобнее лежать и вновь зашептал: — Ты думаешь, гэгэ был прав? Учитель. Учитель, скажи, что он не прав, он же не может быть правым? Он просто нёс бред, ведь так? Ло Бинхэ лежал на боку, повернув скелет к себе лицом, и нежно поглаживал шероховатые кости кончиками пальцев, глядя на останки с бесконечной печалью и любовью, пряча гнездившийся внутри ужас. — Я вёл себя неправильно? Учитель, Супруг, кто ты? Он был прав, да? Наругай меня, пожалуйста. Я готов стоять на коленях, готов переписать любой свиток, любое наказание, — его голос стал еле слышен, — только прошу, скажи мне хоть что-то. Даже возненавидь меня. Пожалуйста. «Прошу-прошу-умоляю проснись» Мягкие подушки под его головой намокли, но он не обратил на это никакого внимания, даже не вытерев лицо; он просто продолжал смотреть и смотреть, шепча, пока уголки губ дрожали и зрение мутнело от слез. Он не боялся другой версии себя, гэгэ был вторым человеком, которому он доверял, но иррациональное чувство страха настолько захватило, поглотило его мысли, что в голове остался лишь дикий ужас, если кто-то другой заберёт то единственное, что осталось от Учителя. Он даже навредил Бин-гэ. Он не имел на это права, как не имел никаких прав на тело человека перед ним, но в ту секунду он не мог думать ни о чем другом, а потом было поздно — лишь стук каблуков отдавался эхом в ушах. В момент, когда осознание настигло его, прошло около шичэня. Он ясными глазами увидел стол, полный холодной, обветренной еды, увидел разбитую вазу, которую задела волна его неконтролируемой Ци, увидел разворошенные простыни и обломки костей, которые он сжимал слишком сильно. Он сошел с ума. За окном шёл бесшумный дождь, разбивающийся об опавшие листья и стены дворца, как разбивалась иллюзия умиротворяющего единения вокруг него. Тени в углах сгущались, формируясь и уродуясь, они двигались, извивались и шептали, шептали заполняя своими жуткими голосами его голову. Что он наделал. «Что ты наделал?» «Что ты наделал?» «Ты не любил его, лжец» «Лжец! Лжец!» «Лжец-лжецлжецлжец» «Что ты наделал?» Они шептали, они кричали и пугали его, заполняя всю комнату без остатка, забирая весь воздух, пока он трясся, сидя на мятой постели, схватившись за голову, и до боли оттянув волосы влажными от пота пальцами. Бинхэ перевёл остекленевший взгляд вбок. Труп в его кровати улыбался и смеялся, медленно тянул к нему свои тонкие руки и шептал: «Ты лгал мне, Бинхэ» Мужчина попытался отползти, но рука схватила его за горло и он задергался, стараясь сбросить её, не навредив. Тишину вокруг разрезали набравшие силу голоса, твердившие ему, как один, что он соврал: они верещали, тянули его за одежды, разрывали его кожу и заползали внутрь, копошась под ней, словно опарыши, буграми двигаясь по телу, расползаясь до самой головы. Задыхаясь, не имея возможности спрятаться, он сжался в комок, чтобы его не достали — он был беспомощен и напуган, раскрытыми глазами, в которых разверзлась бездна ужаса, он смотрел как на него надвигался мертвец, в котором не было ничего знакомого ему. Потом Ло Бинхэ очнулся от звука капающего дождя, разбивающегося о листья и землю. Вокруг него была могильная, недвижимая тишина. Бинхэ не знал, сколько времени он провел так, сжимая свое горло от первобытного страха и вырывая волосы с головы. Темнота вокруг развеялась и он огляделся — комната была чиста, на полу у стены лежали осколки вазы; он перевёл взгляд, сжав в руке простыни — на постели лежал скелет, одетый в еле держащееся ханьфу цвета цин. Горло саднило. Кричал...? Стараясь не двигаться слишком резко, он передвинулся на кровати, дрожащими руками поднимая останки, которые держались между собой лишь благодаря заклинанию. Его трясло, как лист на ветру, ему все еще было страшно — он боялся, что пустые глазницы изогнутся, словно от ухмылки; он боялся, что кто-то схватит его за плечи, утягивая на пол, во тьму — Бинхэ страшился любого шороха, но он не мог оставить чужое тело в таком беспорядке. Расправив простыни, ровно уложив подушки, он медленно улегся напротив трупа, глядя на него раскрытыми глазами — его разрывали противоположные эмоции. Он уважал и любил, но не мог смотреть без страха в тёмные дыры глазниц. Подтянув свободной рукой покрывало с края их постели, он укрылся, натянув ткань до самого подбородка, стараясь почувствовать себя хоть немного защищённым. Он хотел, чтобы гэгэ вернулся. Чтобы пугающую тишину развеял его голос. И тихий смех учителя. Мужчина протянул замерзшую руку, легко поглаживая грязно-серую скулу. Мягкие подушки под его головой намокли. Чтобы ему не было так страшно, он зашептал, разговаривая сам с собой. — Я знаю, что ты не проснёшься. Я ужасен. ***

Присядь-ка, покурим;

сотни имён в твоей жизни — лишь буквы

На клавиатуре, будто игра и ты умер, будто нет точки возврата.

Будто ты ищешь chekpoint, но не видишь себя там, но в жизни

Все чувства по полочкам, и не важно; главное, что

Ты сыта и одета с иголочки!

Шэнь Лину было пятнадцать, когда он начал замечать витающую вокруг их семьи тёмную тучу. Она висела над их головами, громыхая, словно начиналась гроза, но никто больше её не видел — либо не хотел замечать. Он был подростком и он отдал все силы на обучение, потому что знал, что это важная ступень жизни, потому что именно этому его учила мать с начальных классов. И она была так счастлива, когда его хвалили учителя и каждый раз твердила ему: «Ты такой способный, я рада, что ты такой хороший сын. Всё мои подруги мне завидуют, Юнан, ты молодец.» — он улыбался, считая это высшей степенью любви. Потом, когда он пропустил один урок, из-за больного живота, она говорила: «Ты не понимаешь, милый?» — снисходительно улыбаясь, гладила его по голове, неприятно оттягивая волосы: «Это моя заслуга, Юнан. Я вырастила тебя таким. Ты — мой свет. Не позорь свою мамочку, ты не имеешь права пропускать занятия». "Я столько сделала для тебя, оправдай мои ожидания" Было в этом что-то отвратительное. Он знал, что солнце не может светить всегда — огромные тучи, тем временем, все сильнее расползались, накрывая дом. Такие мамины речи Юнану не нравились. Ему было семнадцать, когда они впервые серьёзно поругались, подрывая устоявшееся в доме спокойствие. Он отрешенно смотрел на ее искаженные черты лица, напряженные руки, пока мама кричала на него и рвала его тетради, выглядя до ужаса разъяренной: «Какого черта ты творишь? Таким я тебя воспитывала, ради этого я тебя рожала, дебил? Или ты хочешь сказать, что это я плохая мать?» - она разбила ему телефон, изорвала все, что нашла в комнате, и все бранилась без остановки: «Я, Я тебя родила! Ты права не имеешь перечить мне, пока живешь в моем доме, я дала тебе все! Сраный телефон, компьютер, книжки твоему паршивому брату! - она засмеялась взмахивая руками, - И что теперь? Что о нас подумают учителя, соседи?! Что мой сын - безмозглая дрянь!». Он слушал это и не понимал — неужели вся ее злость возникла лишь потому, что он не забрал сестрёнку из школы — ей было только восемь — а Юнь-мэй, маленькая глупышка, потерялась на территории школы и плакала? Подростку было самому страшно за нее, но. Шэнь Лин и не должен был её забирать, он пошёл гулять с одноклассниками, потому что ему наконец разрешили пойти на фильм в кино. Забрать малышку должна была мать, но она забыла. А потом устроила ему истерику и разнесла комнату, разбив любимый телефон. В семнадцать он убедился, что люди ненавидят брать ответственность за свои ошибки и душатся своей жалкой гордостью. Легче сбросить груз вины на другого - и никого даже не грызла за это совесть, словно они правда верили в свою невинность. Мать успокоилась через пару часов, вновь превратившись из бешеной псины в прекрасную женщину. Юнан больше не мог на неё смотреть. Это был не первый случай, как она винила других - доставалось даже отцу, который "забрал всю её молодость". Когда к ней приходили подруги, она восхваляла себя, как лучшую родительницу, мило улыбаясь и принимая пустые комплименты. И упрекала своих же детей за глаза — больше всего доставалось диди, потому что он не подходил под её стандарты прекрасного сына, находящиеся под небесами. Не так говорил, не так учился, слишком много сидел за книгами и не был радушен с взрослыми. Тогда ещё Юнан стоял за углом гостиной, в которой сидели все эти люди, и слушал, слушал-слушал-слушал. И ненавидел. Она выставляла их идиотами, а себя Божеством. Она называла их порочными детьми, но была той, кто их воспитал, и не принимала ничего, кроме установки «мужчина — сильный добытчик, женщина — хрупкий цветок». Его брат сидел в комнате, и Шэнь Лин рад, что Хаоюй никогда этого не услышал. Он был умным ребёнком, несмотря на то, что ему тогда было всего тринадцать — просто диди плохо разбирался в людях, не замечая подноготной, лишь Юнан мог подготовить его к тому, что даже собственные родители и друзья не заслуживают доверия. Время спустя, он стал лишь раздражительнее к семье, окончательно теряя образ доброго, улыбчивого ребенка. Родители развелись и его разрывало — он все равно любил их, отпуская едкие слова и действия, обеляя их, но каждый раз их свет сменялся грязными сумерками, и обреченно наблюдая за кровоточащими небесами, он осознал, что никому не сдалась его любовь. После развода все разошлись в разные стороны, даже не оглядываясь. Они были чужими для Шэнь Лина, трусливыми слабаками, которые задыхались от ядовитой гордости, но даже не собирались делать первый шаг. Только он удерживал их тисками, тонкими пальцами впиваясь в горло и скалясь на их оправдания. Он был зол, его рвало от отвращения. Взрослые, состоятельные люди, которым было чуждо чувство ответственности за порожденных ими людей. Постепенно, от крайнего разочарования, он перестал что-либо к ним чувствовать, изчезли даже те остатки детских чаяний — у него остались только диди и мэй-мэй, родные его сердцу и единственные, за кого он был готов рвать глотки. Он любил их обоих, но не мог даже видеться с сестрой нормально, поиграть с ней, когда она звала его. Приходя к матери, которая просто сбежала от семьи, подхватив дочь, и крича на неё, он требовал, чтобы они приезжали, общались как нормальные люди, как семья. Его брат все ещё надеялся на солнце и Шэнь Лин готов был разогнать грязные тени вокруг него. В каждый семейный вечер, который он у семьи выбивал силой, над ними стояла его угрожающая тень. Он больше не видел в них ничего знакомого, но это была единственная возможность дать его диди и мэй-мэй детство, поэтому мужчина терпел; даже если ради этих встреч приходилось копать темное прошлое этих людей — он копал и угрожал им, больше не чувствуя и капли жалости. Измены матери отцу, наркотики, взятки отца, чтобы подняться по должности - будучи маленьким, он считал их святыми. Теперь лишь питал к родителям рвотные спазмы. Когда Хаоюя не было рядом, мама спрашивала, плача: «Кем ты стал? Почему ты делаешь это?» Шэнь Лин не понимал, кем стали они. Даже его гэгэ — он был их копией: полностью идеальный образ, великая сострадательность! Которая плевала на других на самом деле — Шэнь Бэй волновался лишь о себе, но каждый раз доброжелательно улыбался и говорил: «Прости меня, Сяо-Лин, я не мог прийти». Он был человеком-оправданием. Шэнь Лин ненавидел его. И ненавидел себя, потому что где-то в глубине все еще был привязан к этим людям, и каждый раз через силу звонил им, заставляя приехать. У него оставался только диди, и он хотел, чтобы брат вырос счастливым. И он боялся, что его сестренка не будет счастливой с человеком, который принижает и бросает своих детей. Он раздваивался, путаясь в чувствах. Он знал, что он тоже плохой человек. Личное имя, которое ему дала мать, означало «вечный лес», но оно могло звучать и как «вечный мрак» — он посчитал это ироничным, когда вырос и осознал такую мелочь. В его двадцать у диди диагностировали проблемы со зрением. Шэнь Лин говорил этому идиоту быть аккуратнее — он не считал, сколько раз Хаоюй получал по макушке книгой за то, что читает в темноте, а когда выяснилось, что этот дурак ничего не видит на доске — мужчина взял книгу по-увесистее и шлепнул брата от всего сердца, хотя тот только смеялся. Совершенно невозможный. К врачу с ними вызвался Шэнь Бэй и это немного обрадовало — диди был счастлив погулять с ними, несмотря на раздражающую его оправу новых очков, а Шэнь Лин на секунду поверил, что они больше не одни. На секунду. Еще ему было приятно видеть улыбку брата. Но это не значит, что тот мог отбиться от чтения нотаций по поводу здоровья. У них было достаточно денег, поэтому той зимой он хотел купить брату квартиру, чтобы они наконец съехали из их гнетущего дома, где даже отец появлялся раз в вечность, своим серым лицом нагоняя тоску. Туча над их головами была почти чёрной, сверкая от разрядов молний, но Шэнь Лин уверенно держал спину, смотря на это сверху-вниз и уверенным шагом двигаясь вперед. Он знал, что никто им не поможет, пусть и из лживого рта Бэй-гэ вырывались пустые обещания — каждый сам за себя. Но у Шэнь Лина был Шэнь Юань и это разгоняло мрак, преследующий их столько лет.

𓆩*𓆪

Он лежал на асфальте в расползающейся крови, отчаянно пытаясь дотянуться до разбитого телефона. Небо было совершенно чёрным той зимней ночью, холодный снег впитывался в его остывающую кровь, становясь темно-красным и укрывал его тонким слоем снежинок. Шэнь Юань очень любил снег. Он лежал, стараясь не потерять сознание и смотрел на свою разбитую машину, не обращая внимание на снующих туда-сюда напуганных людей. Они снимали аварию, фотографировали его тело и что-то громко говорили друг другу, тыкая пальцами, пока он отчаянно старался не разрыдаться от злости — он даже не сможет в последний раз поговорить с братом с этого разбитого кирпича, даже не сможет напомнить ему о приготовленном ужине, который мужчина оставил в холодильнике. Его Шэнь Юань часто забывал о еде, увлекаясь чтением. Вдалеке слышался вой скорой помощи, но его это не волновало. Брат расстроится. Шэнь Лин не хотел этого. Грязный ледяной асфальт был в черной, такой же грязной крови, которая безостановочно текла и текла, поглощая его жалкое тело. Он не сможет вернуться к Шэнь Юаню. Он солгал ему, что всегда будет рядом. Далеко ли он ушёл от своих родителей? Почему, почему-почему он обязан так дорого платить за свои мечты? Теряя сознание, он сожалел до боли, разрывающей грудь и отсекающей конечности. По виску стекали горячие слезы из единственного целого глаза. Засыпая, он ненавидел себя. Потому что не сможет больше быть рядом. Предатель.

𓆩*𓆪

« — Смотри, это наша галактика, — он ткнул изящным пальцем в монитор, наблюдая, как глаза брата наполнялись восторгом, — она огромная, правда? Мы в ней даже не муравьи.» « — Маленький демон! Ты снова читаешь эти непотребства? — он выдернул из ушей Хаоюя вкладыши наушников, ворча, — дай хоть посмотреть. — Мне это неинтересно, эргэ, тут сюжет классный! Представляешь-представляешь, — он запрыгал на кресле как ребёнок, пока Шэнь Лин вчитывался в текст, — антагонистом оказался лучший друг главного героя, который на самом деле ненавидел его и в течении двух жизней мешал протагонисту с помощью проклятия! — Ага, это я понял. А почему этот твой протагонист натягивает своего учителя? — он нахмурился, читая, - Это же откровенная порнуха, диди, какого черта? Он же ему в задницу подсвечник засунул! — …все не так… Шэнь Лин стукнул его лежавшей на столе ручкой, пока брат пытался объяснить сюжет: — На самом деле главный герой любит своего учителя, эргэ, но из-за проклятия… — …он его долбит. — закончил за него развеселившийся парень.» « — Говорил я тебе не читать ночью, а ты что? «Нормально все будет, эргэ, нормально!» А это теперь что, а, демоненок? — он тыкнул в дужку очков, заставляя диди зажмуриться, — доигрались.  — Ты ворчишь как старуха, Лин-гэ. — Старуха?! Иди сюда, я тебе покажу старуху, балбес безответственный! — он дернулся в сторону брата, но тот сразу начал от него убегать, смеясь и Шэнь Лин побежал за ним, угрожая тому пакетом с едой.» «Маленький Хаоюй, которому только исполнилось девять лет, лежал в кровати, большими глазами глядя на сидевшего на стуле брата, который что-то ему рассказывал. Тот был похож на небожителя - утонченный и красивый, а его зелёные глаза были такими яркими. — Вот когда вырастешь, возьмём тебе имя Юань. Шэнь Юань. Красиво же звучит, диди? Хаоюй, как завороженный, кивнул, маленькими кулачками сжимая одеяло, которым эргэ заботливо укрыл его до подбородка. — Шэнь Юань звучит как бездна, ты знал? Есть такое слово — завтра могу научить тебя его писать. Хотя, думаю, тебе нужно дать другое имя — связанное с маленькими вредными таракашкми, как думаешь? Тебе больше подойдёт. — он засмеялся, глядя на то, как ребёнок недовольно сморщился. — Не хочу таракашек. Мне нравится Юань. — Хорошо, мой милый Шэнь Юань. Спи. Я буду рядом.» *** Он сидел внутри капсулы, сжимая губы до боли в лице и смаргивая набежавшие слезы, когда снаружи стеклянного купола послышались приглушенные шаги. Прозрачная крышка устройства с тихим жужжанием распахнулась и мужчину окружили звуки техники, которую он расставил в лаборатории. Наконец, человек появился в поле его зрения, вновь со скрытым сожалением глядя на него и взволнованно поправляя челку. Потом он устало вздохнул, расслабляясь: — Ты снова смотришь его воспоминания. — Отвали. — Я же вижу, что ты завидуешь себе, бро. Мужчина в капсуле недовольно скривился, снимая с головы электроды и отстегивая ремень, медленно вылезая из конструкции. — Отвратительно, ты снова набрался доисторического сленга, — он выпрямился, разминая затекшие мышцы, пока его спиной закрывалась крышка. — тебе ли меня осуждать? Ты тоже завидуешь другому себе. Он имеет то, что ты потерял, ведь так? Мужчина наклонил голову вбок, грустно улыбаясь, пока человек перед ним кусал губы. — Не будем об этом. Я пришел, потому что твоя программа вышла из строя, что-то сбилось и я- Он замер, замолкнув, круглыми глазами наблюдая, как недавно спокойный мужчина вскочил и заметался по помещению, подключая все экраны к питанию и выводя систему из автономного режима, шепча себе под нос тихое «сестренка». — Ты почему мне раньше не сказал, собака сутулая?! — он метался от одного экрана к другому, налаживая изображение на главном проекторе, — Блять, она же говорила мне следить, ебанный свет! — Ого, доисторические ругательства, бро. — человек важно покивал головой, а после спокойно махнул рукой, — Не стоит так волноваться, у нее же часто сбоит разум, особенно когда эти твои занимаются чем-то интересным. Мужчина его уже не слушал, нервно вводя комбинации кода доступа и усаживаясь на кресло, окруженное светящимися экранами. Откашлявшись, он беспокойно стукнул по столу и громко заговорил: — Главный сервер запрашивает доступ к Системе 2.0, выполнить подключение.

𓆩*𓆪

— Ну… Знаешь, все же не так плохо, бро… — Не так плохо? Не так плохо?! Тебе лучше заткнуться, Цинхуа, я сейчас очень раздражен. — Гэгэ, не злись так, пожалуйста… Эта Система не знала, что делать… Мужчина на кресле тяжело выдохнул, удрученно схватившись за голову и кусая губы. — Я не злюсь на тебя, мэй-мэй, я просто не понимаю какого черта так случилось. Я же все сделал для их блага, а в итоге этот идиот просто вылетел из мира. И это еще повезло, что с его настоящим телом удалось решить проблемы, — он выпрямился и устало откинулся на кожаную спинку, переведя взгляд на сочувствующе мигающее синее окно Системы, — тело Шан Цинхуа там наверное уже полнится червями. — Эй, не надо так о моем теле! Другой я все решит, не сомневайся! — кибернетические глаза уверенно засияли и Шэнь Юань, главный инженер этого корпуса, скептически приподнял бровь, хмыкая. — Ты говоришь это последние лет шестьдесят, если не больше. И в итоге пять миров слетели полностью, там все подохли. Шан Цинхуа нелепо захлопал глазами, а потом виновато засмеялся, дергая свою челку. Они действительно уже столько раз терпели поражение, что его друг начал терять надежду. Все прошлые разы они старались изменить события чужих жизней в лучшую сторону, находя в одном конце страны семью Шэнь, а в другом Ло, и строили их судьбу более гладко: миры, где привычные люди были нагами; миры, где существовали вампиры; обычные миры, где политический строй желал лучшего — везде все шло наперекосяк в один момент. Или по обыкновению умирал Шэнь Лин, или вдруг сам Шэнь Юань, а потом Шэнь Лин. Или Ло Бинхэ. Никакие попытки вырвать одно из звеньев этой цепи не помогало — в итоге они сошлись на том, что жить должны все, иначе ничего не получится. Но как оставить всех в живых? Миры номер шесть и семь они нашли случайно. Шестой шел по обычному сюжету, где второй сын семьи Шэнь погиб, а третий просто существовал в своей серой квартире. Седьмой мир наоборот — потрепал и Ло Бинхэ, и Шэнь Лина, но сами Шэнь Юань и Шан Цинхуа погибли еще в детстве. Внезапная мысль просто переместить одних к другим казалась чужеродной, но идеальной — все живы и все счастливы, Шэнь Юань 6.0 узнает сюжет другого мира посредством усилий самого Цинхуа и, соответственно, сможет все наладить. Прекрасно жить с версиями номер семь. А потом все снова пошло по кривой, потому что это была их первая попытка переселения людей в другую вселенную: переместились только их души, ещё и не в те тела. И теперь они просто наблюдали, приставив к своим двойникам Систему. — Ну… Кстати тебе правда стоило сменить парочку отделов мозга, тебе же предлагали поставить, э-э-э, как там ее… Ну короче карту памяти — прошло вообще-то не шестьдесят, а девяносто три года, бро. — …чтобы я превратился в недоробота как ты? Мне сердца хватило, спасибо. Шан Цинхуа что-то недовольно забурчал себе под нос, параллельно стрельнув в друга из искусственной руки пластмассовой пулькой, которые хранились в отсеке над лучезапястным суставом — ему пришлось заменить все ниже плечевого сустава, когда руку, в период гражданской войны, отсекла падающая балка, и теперь он использовал протез как усовершенствованную пушку. С пластмассовыми патронами. — Ла-адно, ты мне вот что расскажи лучше — законно ли вообще то, что там два Ло Бинхэ, восьмой же вообще сам к ним залез в седьмой? Эй-эй, ты куда пошел? Я же просто спросил! — Хочу пересмотреть воспоминания Шэнь Лина из седьмого. И хорошо, что его душа сохранилась, после того, как Шэнь Юань 6.0 занял тело. — Аа, о! Ты имеешь ввиду того? Все время путаюсь из-за его имени. Я с тобой, — он торопливым шагом подошел к капсуле, к которой уже подключался Шэнь Юань и втиснулся в тесное пространство, здоровой рукой снимая со стенки электроды, когда заметил, каким взглядом на него смотрит друг, — в тесноте да не в обиде, ха-ха… — Пристегнись. Прогоним только часть его жизни. ***

Я – сильный. Не веришь? Сильный! Я сам сгноил утробный крик дрожащими руками, Сильный. Я сам сгноил утробный крик.

— Он лежал на грязных досках, пока перед лицом мелькали увесистые сапоги его господина, и считал вслух удары, а сам господин — упитанный молодой мужчина смеялся, слушая его болезненное шипение и вновь занося ногу для удара. — Давай, сопляк! Это только двадцать третий! Следующий удар пришелся на ребра, обтянутые кожей. — Два-двадцать четыре. Мужчина засмеялся, схватившись за свисающий живот, словно он услышал хорошую шутку, и вытер выступившие слезы. — Хорошо-о, пиздюк Цзю, ты меня сегодня развлек, Этот Господин доволен, — он усмехнулся, глядя на ребенка, который корчился на гнилом полу пристройки, — можешь спать, дрянь, завтра у Этого Достопочтенного, — он выпрямился и поднял подбородок, словно был важной птицей, а не жалким червем, — прибудут гости. Ты должен их обслужишь, как и подобает рабу. Он снова хохотнул, доставая из рукавов маленький кувшин с вином, направившись к выходу из хлипкого здания, через щели которого проникал холодный воздух. Ребенок ненавистно смотрел ему в спину, глотая злые слезы.

𓆩*𓆪

Я был ребенком. Я был птицей. Я был всем тем, что ты сказал. Бессилие растит убийцу. Я сам себя же убивал.

__ Ему было десять и он уже некоторое время жил в доме Господина Цю, будучи безродным рабом. Его семья сгорела в демоническом огне несколько лет назад — кажется, ему тогда было пять: у него был старший и младший братья, лица которых он уже не помнил. Единственное, что осталось в голове — тихий голос матери, которая произносила его имя с нежной любовью. Теперь у него не было имени, было лишь ненавистное «Цзю». В один момент он стал никем - родившись в полной семье, один пожар воплотил его простым рабом без прошлого и будущего, не имеющего ни на что права, и в один момент же он остался совершенно один - только Ци-гэ давал надежду на будущее. Весь свет, который остался тлеющим в памяти следом, теперь даже не имел веса. Было страшно не знать что случиться завтра - эта неуверенность пугала, но раньше, не сейчас — сейчас он ощущал лишь ненависть, которая просачивалась через все отверстия в его теле и грозилась поглотить все вокруг. Его руки и ребра были покрыты почти чёрными синяками, что расползались по телу уродливыми пятнами, а некоторые кости в груди болели так сильно, что, наверное, там что-то сломалось. В семье Цю он был мешком для битья и утоления своих низменных желаний, все мирные разговоры и редкие вкусные обеды сменялись насилием: если ему приказали принести воды — он ее принесет, а потом ему переломают пальцы; если ему приказано служить друзьям Господина — он будет служить. И надеяться, что «служить» другими способами не придется. Нормальных диалогов, на самом деле, было меньше, чем зерен пресного риса в его деревянной миске, когда его кормили. "Доброта" была лишь очередным способом посмеяться. Шэнь Цзю хорошо усвоил урок, который ему преподнести после смерти семьи — в этом мире нельзя никому доверять. И нельзя надеяться на хорошее.

𓆩*𓆪

Над нами термоядерное око,

Где же бог?

На выжженной земле так одиноко

Где же бог?

__ Ничего хорошего и не случилось. Срастающиеся кости - одно ребро все-таки точно было сломано - ломило от боли, потому что коряво перевязанные лохмотьями, они не были достаточно обездвижены, а колени ныли от долгого стояния на кривых досках. Ему было худо и унизительно, несколько минут назад его за шкирку бросили в стену, увешанную рогами оленей и черепами, пока гости Господина гоготали над ребёнком. Мерзко. Ему было до тошноты мерзко и ненавистно, в носу жгло от запаха алкоголя и мужских тел, а глаза рефлекторно слезились и Шэнь Цзю зло смаргивал влажную пелену. Тошно, тошно-тошно-тошно. В чёрных, запутанных волосах запуталась большая потная рука незнакомого ему заклинателя, который сидел на дорогом кресле господина и улыбался гнилыми зубами, сверкая сальным лицом, то давя своей ладонью на затылок ребенка, то грубо отдергивая его за волосы. За столом позади раба, что стоял на коленях перед этим человеком, находились остальные, в том числе и хозяин дома — они пьяно бормотали, иногда срываясь на резкий ехидный смех и подгоняя сидевшего заклинателя быть грубее. Они походили на грязных свиней, что мерзко хрюкали, обливая себя застоявшимся вином и потом нелепо растирая его по лоснящимся складкам подбородка и трещащей на швах одежде. — Давай, цветочек, старайся больше, Этот Чжу тобою недоволен, — пробормотал заклинатель и надавил так сильно на затылок мальчика, что тот закашлялся, с отвращением выталкивая изо рта обслюнявленный вялый член, заваливаясь на бок. У него были завязаны руки за спиной, поэтому Шэнь Цзю начал пинаться и скользить босыми ногами по полу, отползая к стене и, скривившись, сплевывал слюну с выделениями, желая, чтобы его вырвало — пустой желудок на это лишь сжимался до боли. Челюсть ныла, потому что ее жестко фиксировали жирные пальцы самопровозглашенного заклинателя - Цзю был уверен, что до самосовершенствования тому, как до Небесс - он смотрел на них озверевшим псом, пока мужчины вскакивали со своих мест и орали, тыкая в него пальцем, словно это он тут был безумным мучителем. Хозяин затряс массивной рукой, в гневе разлив вино из деревянной кружки по полу: — Мелкий болван! Ты что творишь, ебанный червяк?! Этот Достопочтенный тебя кормит и дает тебе кров, а ты так обращаешься с гостями, шваль? Ребенок молчал, безумно сверкая зелеными глазами и все еще сплевывая в сторону — ему хотелось прополоскать свой рот и до крови разодрать себе кожу, лишь бы смыть чужие следы, но он следил за каждым движением заполонивших комнату людей, готовый вгрызться зубами в любого, кто к нему подойдет.

𓆩*𓆪

Где связь между верой и каннибализмом,

И небо не лучше, чем ад — это истина,

Так далеко головой, но дотянуться руками так близко.

Аве Мария, Аве Мария, Аве Мария гори,

Я хотел созерцать твою самую тёмную сторону,

Чтоб этот мир захлебнулся в крови.

__ Его выбросили за шкирку в лужу грязи у стен его пристройки, бранясь и пинаясь, словно он мешок с дерьмом. Он чувствовал себя соответственно — руки все еще были связаны, но хуже было от чувства тошноты и он сложился на коленях, дергаясь в спазмах, пытаясь извергнуть из себя всю эту грязь, но на влажную землю капал лишь желудочный сок, который огнем жег ему горло. Тошно и больно. Шэнь Цзю не понимал, что он сделал ужасного в прошлой жизни, что он сделал не так в этой — почему все это происходит с ним, разве он виноват? Он хотел к маме, он хотел к гэгэ, хотел к Ци-гэ, который обещал забрать его из этого ада, но надежда медленно таяла с каждым днем. Он просто хотел жить как человек, а не животное, хотел иметь больше, чем ничего, но он был недостоин даже имени — лишь цифра в куче рабов этого дома. Его разрывало, он трясся от боли и затекших рук, смаргивая и глотая слезы, которые стекали по впалым щекам. В голове набатом били оглушающие голоса и презрительный смех, ему хотелось вывернуть себя наизнанку, раствориться, исчезнуть, чтобы больше никто не мог его достать. Он ненавидел людей.

𓆩*𓆪

Цю Хайтан нежно гладила его по голове, что-то бормоча себе под нос, про то как она рада подарку от брата — заколки с цветами. Шэнь Цзю слушал ее в пол уха, разрываясь между ненавистью ко всем мужчинам этого дома и нежностью к этой девушке. Она не была виноватой в том, что люди вокруг были конченными мразями — Цю Хайтан была единственной, кто его принимал. Поэтому, когда он всех убил, она осталась жива. Он был ей благодарен за теплые вечера, несмотря на то, что он спал подле ее постели как животное — он раб, даже такая благодать радовала его; но держа в руках меч, сорванный со стены, сжимая дрожащие руки — он желал лишь мучений тем, кто его унижал. Это было страшно. Шэнь Цзю никогда не убивал, но больше этого страха его заполонило неверие: Неужели он может освободиться от этого гнета? Неужели… он может быть освобожден, быть человеком? Лезвие ходило из стороны в сторону, но он упрямо держал рукоятку, думая лишь о годах заточения в грязном, отсыревшем здании, которой разваливалось от дуновения ветра и мнимой свободе, которую обещал У Яньцзы. Его шея горела, потому что Господин Цю душил его минуту назад, а теперь он что-то кричал, боязливо глядя на направленный на его живот меч. — Не подходи! Никчемное отродье, ты… В одну секунду его крики оборвались, он опустил изумленный взгляд, наблюдая как из его толстого пуза хлынула темная кровь и Шэнь Цзю выдохнул, на его лице расползалась улыбка, эйфория заполнила все тело - стало так легко дышать. Однако, тот еще был жив. Мужчина заорал, безумно дергаясь и с содроганием смотря на живот: — Эй! Кто-нибудь, живо сюда!.. В комнату ворвался слуга, который уже некоторое время пытался открыть дверь и Шэнь Цзю выдернул лезвие, впадая в панику, большими глазами глядя на испуганного парня. Подросток взмахнул рукой, напрягаясь — он еще не умел управлять своей Ци, но меч, подрагивая в воздухе, вонзился в тело слуги, который даже не успел ничего осознать. Это не было так тяжело, всего лишь взмах руки — и он человек. Он не корил себя за убийство, вновь вонзая лезвие, испачканное кровью слуги, в тело Господина Цю, нанося ему удар за ударом, как одержимый. Убивать людей было не сложно — все ради его личной цели. Поэтому выйдя в коридор, он больше не мешкал, уничтожая на своем пути каждого, щадя лишь девушек-служанок. Взмах-взмах-взмах. Улыбка на его лице становилась все шире. Шэнь Цзю был зол и полон ненависти, как кувшин, в который влили слишком много вина. Они это заслужили. Все они заслужили смерти.

𓆩*𓆪

Как тогда, оно хочет играть, но роль поменялась давно еще.

Тук-тук,

Я взглянул под кровать.

И меня испугалось чудовище.

__ — Почему ты убил не всех? — У Яньцзы появился за спиной так неожиданно, что Шэнь Цзю дернулся, оставляя Цю Хайтан лежащей в кустах. — Я убил всех, кого хотел. Заклинатель хмыкнул. — Твой брат, Этот Цю, был не так уж неправ. Тебе не достичь вершин мастерства — был бы ты моложе — другое дело. А так, твои кости повреждены, тело истощено, ты упустил время для развития своих талантов. Подросток сжал руку в кулак, злясь сильнее. — Он мне не брат. И у меня нет иного пути. Он превзойдет всех, чего бы это ему не стоило, даже чужих жизней.

𓆩*𓆪

Ци-гэ не пришел. Он не сдержал обещания даже за столько лет. Оставил его одного в этой помойной яме. А потом вдруг появился с доброй улыбкой и в дорогих одеяниях, протянул руку, и так снисходительно покачал головой, увидев омерзение в зеленых глазах. Бесконечные извинения и улыбки. и Шэнь Цзю исчез — появился Шэнь Цинцю, который вновь ненавидел свое имя, даже став Лордом пика. Он похоронил свое прошлое. Вместе со своим телом. А Юэ Цинъюань стал для него человеком-оправданием.

𓆩*𓆪

Ло Бинхэ был похож на дикого щенка, который пытался подлизаться к теплой руке, выполняя все поручения и проявляя свой огромный талант, но Шэнь Цинцю от этого лишь бесился, хотелось показать мальчишке, насколько жестоким бывает мир. Насколько жестоким он был с самим Шэнь Цинцю. У мальчишки была любящая мать, и пусть он жил потом на улице — сейчас у него был идеальный возраст, чтобы начать самосовершенствование, а все остальные задания он выполнял с раздражающим усердием. Он имел и получит то, чего не смог получить маленький раб по имени Цзю. Он- *** Система дзынькнула и Шэнь Юань протер глаза, открывая их и смотря на синее окно. [Эта Система извиняется, гэгэ!] [Твой аппарат выдал ошибку:( мне жаль] — Ладно, я увидел достаточно, — он тяжело вздохнул, снимая электроды. — Мне нечего сказать, бро… Я, конечно, писал по его жизни несколько глав, но таких подробностей не знал. — И не надо было. Свою задачу ты выполнил, его история не была так важна для шестого мира. Мэй-мэй, исправь как-нибудь неполадки с Шэнь Цинцю. [Ес, сэр!] *** [Как она вас называла?] Он дернулся, вновь услышав знакомый неживой голос. — Снова ты. [Как он вас называла?] Шэнь Цинцю устало прикрыл глаза, хотя это он лишь ощущал — вокруг как была темнота, так и осталась, он не знал, сколько так провисел в пустоте. — Кто? [Ваша мама] — Ты смеешься, мерзавка? Мне откуда знать, я ее не помню. [Подумайте] [Как она вас называла?] Она замолчала и вокруг разлилась тягучая тишина, непрерываемая несколько минут. Когда он наконец заговорил, воздух вокруг изменился. — Она звала меня Юнан, наверное. Этот не помнит. [Поздравляю!] [Доступ получен] Пустота вокруг стала разваливаться и он начал падать, видя приближавшийся теплый свет и смутно знакомое недоуменное лицо. Словно смотрел в отражение. Персонажу есть, что сказать: Шан Цинхуа: Брат ты мне или не брат, рад ты мне или не рад... 0_0