Перевалочный пункт

Последнее, что помнишь о вчера – полустон-полукрик и рыжие растрёпанные пряди, прыгающие вверх-вниз. Парочка из них золотилась в узком луче света, который навязчиво выглядывал из-за наспех задёрнутых штор, как проклятый вуайерист. Значит, к тому моменту солнце уже встало. Значит, не вчера, а сегодня. Значит, снова мало спали. Вот от этого утром и трещит голова, как туго схваченная железными обручами бочка с водой. Но, к счастью, лекарство от боли находилось всегда… сразу после трусов, кофты и других атрибутов, без которых на улицу было бы выходить странно для большей части человечества. А то единственное, что не хочется находить даже взглядом, в этот момент мирно дышит под горой одеяла. Только рыжая прядь на простыне отливает золотом и медью под лучами всё того же солнца. Однако не всё, что рыжее и кажется золотым, умеет греть. Вот и солнце оказалось порядочной скотиной, которая обещает тепло, но энтузиазма в итоге хватает только на яркость. А ведь с большой вероятностью обещали тучи… Но всё-таки это вряд ли можно назвать везением: солнце выжигает ещё липкие веки и глаза начинает щипать, как крапивой. Но только пытаешься протереть их пальцами – и тут же чувствуешь запах, застрявший под ногтями, как грязь. Запах пошлый, липкий и сладковатый, сильный, но быстро развеивающийся, если его вынести из постели, из комнаты, из дома. Но в этот раз он задержался. И зачем только? Чтоб снова нагнать туч, если не на небо, то в истерзанную мыслями голову? Чтоб снова укорить за слабость? Зачем только?.. Прилип, как банный лист, как уличная дворняга, как попрошайка… Дворики сменяются проулками, а дальше – улицы, улицы, улицы… – Мило-о-ой. Распевный старческий голос раздаётся откуда-то снизу. Взгляд тут же соскальзывает вниз и вправо, но всё равно не сразу находит старушку за импровизированным прилавком, который она деловито сообразила на краю тротуара под таким же кривым и старым деревцем, как и сама бабуля. – Мило-о-ой, – снова окликает она, но более уверенно, потому что её заметили, – чего такой смурной? Встал вот, за голову держишься. Болит чаво? – Нет, бабуль, всё нормально. Тихо, сипло, устало. – Ась? – погромче переспрашивает старушка, развернув голову чуть боком, будто такой угол может помочь ей лучше слышать. – Я, старая, совсем не слышу… Шепчешь чего-то, хрипишь… Болеешь, болеешь, я и говорю. Это всё город, знамо дело. Даже мой внук говорит: «испорченная екалогея». Какое тут здоровье? Я вот сюда только торговать езжу. А вот ягодки из леса, без этой вашей «екалогии». Глянь, милой. Взгляд почему-то послушно скользит от её рябого и изрытого морщинами лица к прилавку. И действительно. На нём рядами в стаканчиках из мутного пластика стоят морошка, черника, голубика. Петушащимися пучками лежат какие-то то ли цветочки, то ли травы. А из-под газетки бдительно выглядывает маленькая пластиковая иконка, какие обычно болтаются на зеркале заднего вида у особой категории таксистов. «А бабуля-то себя бережёт», – невольно мелькает в голове, и от этого вдруг хочется улыбнуться. Не со зла, не с иронией, а так, как улыбаются тому, что так давно знают и любят, пускай считают глупым. Как улыбаются детям, юрким Шарикам в парках и подштанникам, втайне уложенным на самое дно чемодана. – И что у вас тут по чём, бабушка? – погромче, насколько это вообще возможно. – У-у-у, милой, ты не обижайся, но уже конец сезона, цены выше. И стыдно, что людей обдираю, но жить на что-то надо. Вот, гляди… Невольно взгляд снова поднимается на её лицо. Мягкие суховатые губы еле двигаются, пока бабуля озвучивает смешные для супермаркетов и страшные для неё цены. Кожа, стянутая морщинами, как кора, между тем кажется мягкой и тёплой. И голубые глаза, от старости посеревшие, видимо, вместе с ресницами, с теплотой поглядывают то на один стаканчик, то на другой, пока бабушка по-деловому рассказывает, почему стоит взять каждый сорт ягод. Если бы у него – у них – была бабушка, то у неё было бы такое же лицо?.. Кто знает? А ведь она точно была. Может, даже есть. Столетняя старуха с седыми волосами, глазами и душой. Где она? В хатёнке где-то на краю Богом забытой части России? В пропахшей старостью небольшой квартире, где тишина никогда не бывает звенящей из-за ковров на стенах? На заросшем бурьяном кладбище? Никто не расскажет им больше. Наверное, это и неважно уже. Но это лицо напротив… Почему вдруг так много мыслей от взгляда на него? Почему в голове вдруг воскресло так много старых воображаемых ситуаций, которых никогда не было, но которые так бы хотелось видеть в коробке воспоминаний? Но нет. Она – чужая бабушка, а он – ничейный внук, которому судьбой не отмеряно рассказывать про «екалогею». Странно только, что это старческое лицо смогло вдруг размягчить даже его, сухого и колкого, как куст ежевики. Оно одаривало, успокаивало, и веселило. «Обдираю», – говорит. Вот только не может человек с таким лицом обдирать людей. Таким в России занимаются совсем другие рожи, носатые и безглазые. – Дайте мне два, бабуль. Чернику и морошку. Лицо бабули по морщинкам собирается в нечто довольное и приятное, и в этот раз полуулыбка всё-таки освещает смуглое мужское лицо. – Больших? – спрашивает она. – Больших. – Вот молодец, вот молодец! Я тебе вот ещё травок сверху положу, чтоб не болел. Высушишь, заваришь – и пройдёт твоё горло, увидишь. Сейчас только пакетик тебе соображу… Да где же он?.. И пока старушка роется в закромах, под газетку, из-под которой всё так же выглядывает иконка, аккуратно и незаметно скользит новая синеватая купюра. Вот только Иисус так одухотворенно отводит от неё взгляд, что приходится отодвинуть её чуть подальше, чтобы не развращать и не смущать святую душу. Это его продали за тридцать сребреников, а за сколько бы он продался сам – это ведь неизвестно. Хотя, возможно, он действительно был куда лучше тех, кто теперь разглагольствует о нём под золотыми, а вовсе не серебряными куполами. – Бабуль, не надо. Я тут сам донесу, мне недалеко. – Тогда бросай эту свою, – старушка кивнула на сигарету в чужих руках, которая была выкурена лишь наполовину и всё ещё слегка дымила, – у меня ведёрочко вот стоит для мусора. Болеешь, а куришь. И так екалогея дай Боже, так ещё и сами дымим. У меня вон дед весь жёлтый от табаку, а в юности был беленький да румяненький, как яблочко. Давай-давай. Эту свою бросай, а стаканчики бери. Старушка, воодушевлённая покупкой, берётся за свою инициативу достаточно лихо и по-хозяйски, так что вскоре сигарета дымится уже на дне ведёрочка, а вместо неё по рукам распределены стаканчики морошки и черники. В таком виде он и возникает на пороге недавно (а может и давно) покинутой квартиры, из прихожей которой уже видно стол с ноутбуком, а перед ними – скрючившуюся на стуле фигуру. – Всё стремишься к идеалу? – как бы между делом, по пути на кухню. – О чём ты? – задумчиво и сбито звучит ответный вопрос, лишённый, однако, всяческого интереса. – Твоя привычка так сидеть приведёт тебя к идеальной форме круга… Сможешь укусить себя за зад. Фигура вдруг разворачивается из креветки обратно в человека с именем куда более громким, чем голос его друга детства. Разумовский. Картинно откинувшись на спинку стула и отбросив острый подбородок к плечу, он кидает в сторону кухни насмешливый взгляд. – А чем тогда будешь заниматься ты, Олег? – Снимать штаны и… – он нарочно затягивает с концовкой, чтобы Разумовский смог понять по его острой ухмылке, что закончить ему хочется не совсем по классике. – О-о-о… Давай обойдёмся без продолжений. Выполнишь свою норму относительно странных речевых выражений в следующий раз. Лучше скажи, что ты там притащил. Тут Разумовский поднимается со стула и, потягиваясь, медленно плетётся к кухне, где уже царит Олег. – Вчера была эта пижама? – вместо ответа на заданный вопрос Волков с приподнятой бровью осматривает Серёжу, облачённого от шеи и до пят в бордовый шёлк. – Как будто бы ты вчера был сильно одет. Я предпочитаю комфорт в этом плане, – Разумовский отвечает с горделиво поднятым носом, но затем снова полностью лишается всякого пафоса и садится на тумбу, чтобы уже на ней повторно скрючиться в креветку. Любопытную креветку. – Так ты, значит, не сигарету выгуливать ходил… – медленно начает он, протягивая руку к одному из стаканчиков. – Где взял? – Шёл-шёл да нашёл. Помыть сначала надо. – Ты бы поаккуратнее ходил, а то мы здесь… – рассуждает Разумовский, пока кончики пальцев медленно тянутся к ягодам. Но Серёжа не заканчивает, шокированный тем, что у него категорично и грубо отнимают стакан, до которого он уже почти сумел добраться. А каштановые глаза напротив смотрят с родительским укором. – Помыть, – хрипло рычит Волков. – Можно тебе это доверить? Иначе будешь есть сырые яйца на ужин. Креветка снова вынужденно оборачивается человеком и с примирительно приподнятыми лапками встаёт за раковину. И на какое-то время Олегу удаётся забыть о Серёже, с головой уйдя в готовку. Это всегда почти блаженное состояние, когда он, глядя на то, как в миске смешиваются белок и желток, плутает в своих мыслях, а в них… С одной стороны, хочется рассказать про эту бабулю, иконку под газетой, травки, но с другой… Нужно ли это Серому? Он же послушает, усмехнётся и задвинет что-то из ряда тех «объективных истин», от которых только блевать охота. И тут другая, более острая мысль чиркает о череп Олега. И когда он только начал думать о том, делиться с Серым чем-то или нет? Раньше они, как неразборчивые щенки, тащили друг другу всё, что ни есть: новости, байки, сплетни, впечатления… Сидели на скрипучей кровати под древним пододеяльником и шептали, пока воздух не становился невыносимо горячим, как в Сирии. Но потом они закрылись друг от друга, и это произошло не вчера и не сегодня, так что удивление было здесь совсем не к месту. Подобное, наверное, случается со всеми, кто вырастает. Люди вдруг ни с того ни с сего решают, что молчать из заботы – это вполне правильная тактика. Потом у этого самого молчания вдруг отрастает ещё парочка причин, и так, ножка за ножкой, оно превращается в отвратительную многоногую сколопендру, которая сжирает абсолютно всё хорошее. И убить эту гадину в итоге оказывается практически невозможно. Почему Олег молчит именно сейчас – не совсем понятно. Да он, впрочем, и не ищет какой-то конкретной причины. Не хочется – уже достаточно. Вот только… Поменялось не только это. По кусочкам знакомый пазл почти весь заменился, и сейчас Олег смотрит на совсем другую картинку. Что в ней пока ещё знакомо? Желание защищать? Их шутки? Общие воспоминания? Привычки? Но это всё мелко, так мелко… Даже собаки знают, кому или чему они верны, а вот Олег – нет. Как кровожадный сфинкс, не получивший ответа на загадку, его душит сомнение. Он уже долгое время голодным волком вьётся у полусдохшей мысли о том, что всё изменилось и пора бросить то, что имеет ценность только в прошлом… Но прикончить её всё никак не удаётся. Какая-то странная зависимость держит его на коротком поводке, обратный конец которого невидимо вложен в его же руки. Из-за шквала мыслей не сразу становится заметно, что шум воды прекратился, а Разумовский исчез из-под бока. Вот только ещё страннее то, что ягоды в полном составе стоят на месте, а стул у ноутбука непривычно пустует. Только на самом краю раковины лежит мокрая столовая ложка. Олег пожимает плечами и протягивает руку, что убрать её, и тут из ванной на кухню вываливается ворчащий Разумовский. В одних только пижамных штанах. Поднадоевшее самокопание быстро отходит на второй план. – Так ты же предпочитаешь комфорт, – не в силах удержаться от колкости комментирует Олег и, осматривая голые плечи Серёжи, выключает газ на плите, хотя омлет ещё не обжарен даже с одной стороны. – Столовые ложки, будь они прокляты… – выразительно шипит Разумовский, махнув рукой на край раковины, а второй забросив в рот одну ягоду черники. – Вся рубашка мокрая. Надеюсь, высохнет до тех пор, пока… Олег, что ты?.. Олег… Олег! Но его уже по-медвежьи сгребают в охапку, затыкая крикливый рот поцелуем. Черника тут же лопается между двумя языками, оставляя после себя сильный ягодный вкус. Упрямые руки упираются Олегу в грудь, пальцы царапают кофту, но он и бровью не ведёт. Серёжа брыкается всегда, но совсем недолго, будто бы лишь для вида, для солидности, для какого-то своего непонятного удовольствия. Однако даже тогда он целуется так, что его скорейшая капитуляция становится очевидной. И дело было лишь в Олеге, в привычке целоваться с ним без задней мысли, с абсолютным доверием и самоотдачей. По-детски. Олег в подобные моменты нередко вспоминал те дни, когда всё это только начиналось, а Серый уже бегал к нему при каждой беде-обиде. Не столько, чтоб пожаловаться или получить помощь, сколько за утешением. Тогда они, конечно, целовались не так. Серёжа, будучи ещё мальчиком, как-то странно надувал щёки и по-утиному выпячивал свои губы, а со временем начал самым кончиком языка нерешительно подлизывать чужие. Любопытство тогда уже терзало его, но смелости постоянно не хватало. Олег же тогда был не по годам терпелив, хотя руки чесались. Ну, и не только руки… Но он всегда честно держался. Вот только этот злосчастный зуд сохранился на года, стал хроническим, как какая-то аллергия. И вот снова руки почти жжёт, пока под пальцами горит упругое тело. И чем глубже и неразборчивее становится поцелуй, тем сильнее напрягаются под пальцами Олега чужие мышцы талии и торса, пока Серёжа в порыве быть ещё ближе изгибается в спине и всё сильнее прижимается к чужому телу, инстинктивно трётся о ногу. Волков бедром ощущает, как твердеет чужой пах, и краем глаза видит, как меняют свою форму складки шёлковых штанов. Вкупе с собственным возбуждением это сводит с ума. Хочется то ли рычать, то ли выть и скулить, но Олег не позволяет себе этого. Вместо того, он жадно сминает горячие губы, обводя их языком и чуть покусывая. Разумовский фырчит под таким напором, но отступать ему некуда: он уже упирается спиной в кухонную барную стойку. Но вдруг он всё-таки чуть отодвигается – на пару сантиметров, не больше – и тихо, сбивчиво шепчет, костяшкой указательного пальца утирая слюну из уголка губ: – Тш, тш-ш, не торопись ты так. Проглотишь. Знает ли Серёжа, что подобное производит лишь ровно обратный эффект? Кто ж его разберёт?.. Да вот только факт остаётся фактом: Волков всегда только сильнее дуреет от шёпота в губы, от уставшей улыбки, от просьбы притормозить. Это тянется ещё с тех первых попыток в серьёзный секс, когда Серёжа жутко стеснялся, но быстро заводился. И если первое кануло в Лету, последнее не изменилось и теперь. Жутко чувствительный, но не любящий терять контроль, он постоянно тормозил Олега, но, Боже правый, Волкова даже смерть не остановила, что уж говорить о каких-то Чумных докторах в отставке? Вместо того чтобы притормозить, он лишь прибавляет духу. Подхватив Серёжу под бёдра, Олег одним рывком усаживает его на барную стойку, которая идёт от самой стены. К ней Разумовского и прижимают, как загнанного зайца. Но только он открывает рот, чтобы бросить что-нибудь едкое, как его сразу приходится закрыть, чтобы не застонать от того, что Волков уже добрался влажными от слюны пальцами до соска. Серёжа быстро сползает пониже и, кусая губы, принимается метать в Олега то ли ненавидящие, то ли молящие взгляды-молнии. Но тому не до этого. Второй рукой стянув лёгкие штаны вплоть до острых колен, Волков не без удовольствия обнаруживает, что Разумовский всё ещё избегает ношения трусов там, где это возможно. Любитель комфорта и разного рода свобод, мать его. – Олег, погоди, постой, я ещё не… Но Олег сжимает возбуждённый член у основания и обхватывает головку губами, так что ему так и не удаётся узнать, что там ещё не сделал Разумовский, потому что Серёжа тут же закусывает губу посильнее и сжимается от удовольствия. От неловкого движения ногой ваза с фруктами летит на пол, но никому нет до этого дела. Волков одной рукой сжимает между пальцами сосок, а второй ведёт по аккуратному и слегка вздёрнутому члену Разумовского, одновременно обводя его головку языком и в то же время искоса наблюдая за Серёжей. В это время он то и дело замирает, прикрывая рот пальцами, пока его уши выкрашиваются в тон волосам, которые в предвечернем полумраке кухни кажутся немного красноватыми. Но это всё игры. Олег в последний раз обводит языком по кругу и берёт глубже, ощущая, как мягкая и скользкая головка упирается в нёбо, а затем – в горло. Язык следом прижимается снизу – и Разумовский сдаётся, оглашая кухню протяжным стоном. Он уже почти лежит на короткой стойке, торсом выгибаясь кверху и подрагивая от напряжения в собственном теле. Не любоваться им тяжело. Гибкий, вытянутый, подвижный, слепленный по-аристократически тонко… Не то, что могло достаться Волкову, но вот сейчас оно ему принадлежит, отдаётся, просит большего. Стопа Разумовского несильно упирается в плечо Олега, и он выпускает член изо рта, чтобы мимолётно поцеловать его лодыжку. Но эта крохотная капля нежности тут же растворяется в сладковатом пошлом запахе, который Олег так любит и так ненавидит. Его дрожащие грубые пальцы сильнее стискивают чужие бёдра, разводя их в стороны, и он в жадном порыве берёт ещё глубже, отчего Серёжа вздрагивает всем телом, хватается за край столешницы и снова стонет с нотой упрямого сопротивления. Конечно, потом Волкову приходится выпустить влажный и набухший член изо рта, чтобы следом закашляться, хрипло и долго, но краткий миг обладания того стоит. – Чёрт тебя дери, Олег... – во время короткого перерыва пытается отдышаться Разумовский, хватаясь пальцами за запястье Волкова. – Кровать, кровать. Мы не в дешёвом порно. Пока Олег пытается избавиться от кашля, нога Серёжи соскальзывает с плеча на грудь, торс и ниже, чтобы потом мягко надавить пальцами на бугорок в штанах Волкова. Разумовский приоткрывает рот, как будто хочет что-то сказать, но потом бросает эту идею и садится на стойке, пока за него снова не взялись. Его нога соскальзывает ещё ниже, в пространство между ног Олега, а её место тут же занимает рука. Сжимает, скользит вниз и вверх, обводит пальцами… Волков смотрит в искрящиеся голубые глаза и шумно выдыхает, не особо радуясь этой пытке и некомфортной тесноте в штанах, но Серёжа в этот момент наклоняется и начинает так искусно выводить языком узоры на его шее у самого уха, что обрывать его не хочется. – Ты, вроде, про кровать что-то говорил, нет? – сипло спрашивает Олег. – Говорил, – шепчет Разумовский и улыбается. Олег этого не видит, но чувствует кожей, как целующие шею влажные губы расходятся в улыбке. Издевается… – И? – И-и? В один миг пальцы Разумовского поднимаются выше, к ремню на брюках Олега. Слышится брякание пряжки, и Олег предвкушает скорое освобождение. Но вдруг – раз! – Разумовский одним быстрым движением вытягивает ремень из шлёвок и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, спрыгивает на пол с противоположной стороны барной стойки. Шёлковые штаны сползли с него ещё здесь и теперь валяются у ног Олега, пока сам Разумовский стоит в паре метров от него. Полностью обнажённый. Линии его тела не портят даже слегка ссутуленные плечи. Держа в руке ремень, он утирает мокрый лоб и бросает на Олега усмехающийся взгляд. – Ты, вроде, про кровать что-то говорил, нет? Олег отвечает улыбкой, а Серёжа нетерпеливо, но медленно и играючи кивает на кровать. Синие глаза неотрывно смотрят на него из-под рыжеватых ресниц. Олег, как послушный пёс, отправляет кофту вслед за шёлковыми штанами и идёт на зов, но они останавливаются у самой кровати, зацепившись взглядами. В глазах Олега туман, стойкое желание, пески и вулканы, но больше всего этой проклятой преданной нежности. Слепой, тупой, по-детски честной. От неё у Серёжи схватывается ком в горле, и он не выдерживает – нетерпеливо толкает Олега к кровати, лишь бы разорвать этот взгляд. Волков садится на край, ближе к изголовью и собирается уж поднять голову на Серого, но не приходится. Его лицо уже напротив, а сам он комфортно сидит на коленях Олега. Дистанция резко сокращается. Олег чувствует, как влажный член Разумовского скользит по торсу, но Серёжа просто издевательски ёрзает, ни больше, ни меньше. Сложив ремень несколько раз, он прижимает один его конец к подбородку Олега, чем заставляет его поднять голову чуть выше. – И что будешь делать? – вопрос царапает вмиг пересохшее горло Волкова. – Узнаешь чуть позже, а пока – снимай штаны. Олег привык исполнять команды. После штанов он так же послушно даёт руки, и Серёжа обхватывает крепкие запястья ремнём. Звякает бляшка, а противоположный конец крепко обматывается вокруг одного из прутьев, из которых витиевато изготовлено изголовье кровати. И пока гибкий кожаный ремень затягивается в узел потуже, Олег смотрит на то, как томно синеют под шорами рыжих ресниц Серёжины глаза. Он возбуждён и хочет продолжения, но терпит, упрямо терпит, пока не сделает так, как хочет. У Олега от запаха нависшего над ним тела дух леденеет и замирает, а член, кажется, вот-вот порвёт ткань трусов и вырвется наружу, как Чужой. Но он, мать его, терпит, ждёт, пока Серёжа довольно не фыркнет носом и не сядет снова сверху. И тогда его вознаграждают за терпение. Юркие пальцы Разумовского забираются под резинку боксеров, и Олег хмурится перед тем, как порывисто выдохнуть от удовольствия. Серёжа наклоняется и целует Олега во вскинутый подбородок. Без нежности, скорее, чтобы поддразнить. Его пальцы уже влажные от смазки, которая так удачно затерялась в складках несобранной постели с их прошлого захода. Разумовский списывает эту маленькую удачу на везучесть Олега, который упрямо хмурится, едва заметно прикусывая нижнюю губу, пока Серёжа делает первые медленные движения рукой. Мягкая плоть поддаётся, и первая мелкая дрожь пробегает по напряжённому торсу Олега. Серёжа это чувствует. Слышит, как напряжённо трещит ремень, когда Олег вздрагивает от мягкого нажима на головку после нескольких резких движений рукой. Серёжа видит, как напряжена его колючая челюсть из-за стиснутых зубов. И ведь Олег легко мог бы избавиться от злополучного ремня, но он старается сдерживать себя, чтобы оставить всё так, как сделал Серёжа. Разумовский видит это, понимает, и у него невольно сжимается сердце. В каком-то полутревожном порыве он прижимается щекой к груди Олега, и его сразу окутывает стойкий запах пота. Он закрывает глаза и слышит, как гулко и часто бьётся сердце Олега. Бьётся. Он жив, он здесь, он весь для него. Теперь навсегда. Серёжа меняет руку на члене Олега и второй, влажной и липкой от геля и естественной смазки, тянется к собственным приподнятым бёдрам. Палец касается сжатого ануса, и Серёжа на миг испытывает сожаление из-за того, что это не руки Олега. Но они сейчас связаны, напряжены до вздувшихся вен. Плечи Олега начинает сводить, но он продолжает держать их поднятыми. В полудурмане собственного возбуждения из-под опущенных ресниц он видит приподнятые бёдра Серёжи и чувствует его пальцы на своём члене, которым уже можно орехи колоть. В какой-то момент Серёжа вздрагивает и толкается вперёд в такт движению своих пальцев внутри и снаружи. Его стон, тихий, но глубокий, моментально достигает ушей Волкова. В этот раз треск ремня становится ещё громче. Разумовский поднимает лихорадочно блестящие глаза, которые на фоне рыжих волос и красных щёк кажутся ещё ярче, но ему требуется время, чтобы придать им хоть сколько-нибудь надменное выражение. – Мне нравится этот ремень, Серёж, – аккуратно намекает Олег, но Разумовский только полупьяно улыбается. – Ещё немного, – шепчет он и вынимает липкие пальцы. Поза меняется. Оперевшись руками по обе стороны от плеч Олега, он придвигается чуть ближе, затем одной рукой направляет его член и прикусывает губу, когда он постепенно входит глубже. Понемногу. Головка, чуть ниже… Возможно, он немного поспешил и стоило дать своим пальцам больше времени, но Олегу всё-таки очень нравится его ремень, поэтому Серёжа немного потерпит. Поджав губы, он начинает плавно двигать бёдрами. И с каждым разом удаётся взять немного больше. Внизу живота скручивается узел, всё тело как будто бы зудит и просит чего-то, чего-то… Локти Разумовского подрагивают, пальцы комкают и без того мятые простыни, а он беспощадно продолжает кусать влажные губы и немного пугающе улыбаться от удовольствия с привкусом боли. А Олег готов разорваться на части от желания то ли притормозить его, то ли усадить его ещё ниже. Но Серёжа просит ещё немного, а Олегу действительно нравится его ремень. Там хорошая кожа, крепкая бляшка, а ещё Олег при взгляде на него иногда вспоминает, как плаксиво стонал Серёжа, когда он оставлял алые полосы на вздёрнутой заднице несколькими днями ранее. Это был хороший ремень, не дешевле медали за мужество, но, чёрт… Не становиться же ему ещё и медалью за стойкость. Но ноги у Разумовского дрожат в унисон локтям, дыхание становится всё тяжелее, и он уже почти не смотрит на Олега, хмурясь и постанывая в закушенные губы. Двигается, но все медленнее, слабее, на исходе решительности и сил. И вдруг Разумовский рукой резко хватается за изголовье кровати, будто куда-то падает. Но, нет, он удерживается и почти вслепую нащупывает узел ремня, после чего принимается возиться с ним. Это длится бесконечно долго. Олег готов скулить, как собака перед дверью, которую слишком долго открывают. – Олег… Я не могу. Давай ты. И в этот момент натяжение ремня ослабевает, Волков моментально освобождает руки и садится в постели, пока его пальцы мёртвой хваткой впиваются в бёдра Разумовского. Он ждал слишком долго, но теперь... Серёжа вскрикивает от того, как резко его сажают глубже, и мученически утыкается носом в плечо Олега. Но через томящую боль он ощущает, как чужие губы касаются его собственного плеча, пока грубые руки обводят круговыми поглаживаниями овалы дрожащих бёдер. Это так похоже на извинение, что на миг в душе Разумовского вспыхивает ненависть к Олегу за эту нежность, но она исчезает почти мгновенно. Шероховатые пальцы подцепляют мокрую рыжую прядку со щеки и убираю её за ухо, а потом касанием к подбородку заставляют Серёжу поднять голову и посмотреть Олегу в глаза. А они тёмные, глубокие, сладкие, как шоколад, которого всегда было мало. Внезапная детская досада накрывает Серёжу, и он, чтобы сбежать от неё, одним рывком вперёд сокращает дистанцию между их губами. Они жарко сталкиваются языками, и в это же время Серёжа начинает аккуратно двигать бёдрами. Олег поддерживает его, но от его прикосновений только сильнее сходишь с ума, всё меньше думая о том, что ждёт после, если сейчас себя не поберечь. И ритм сбивается на что-то бешеное. Целоваться становится невозможно, и они больше просто хрипят друг другу в губы. Разумовский изгибается, когда головка проходит по простате, отчего он с придушенным стоном вскидывает голову и распахивает глаза. Олег смотрит на его тонкую шею почти заворожённо, и тут же касается её нежной кожи губами. Серёжа опускает глаза, и они снова сталкиваются взглядами. В них снова эта преданность, это тупое обожание, эта… Разумовский не выдерживает и минуты. Он снова утыкается в плечо Олега и за его спиной нашаривает брошенный ремень. Олег на это лишь усмехается. – Придумал что-то новое? – Ты трахаешь чертова гения, Волков. Ничего удивительного. Олег любопытно косится на ремень в руках Серёжи, но тот не даёт и опомниться. Быстрым движением он перебрасывает ремень через собственную шею, просовывает конец в отверстие бляшки и затягивает. Свободный конец тут же вкладывается в руку растерянного Олега. – Сменим позу, – решительно пыхтит Серёжа, – побуду сегодня твоей собачкой. Ты же постоянно видео с ними смотришь. Вот, ненадолго обзаведёшься своей. Разумовский меняет позу довольно быстро для человека, у которого ноги трясутся без перерыва. Он сползает с Олега, с досадой отмечая внезапную пустоту в себе, и становится на четвереньки, но руки так дрожат, что на время он сгибает локти и утыкается носом в простыни. Спрятав лицо в скомканное одеяло, он молится на то, чтобы Олег не подумал, что это слишком, и не понял, почему Серёжа на самом деле захотел побыть его псом. Волков смотрит на вздёрнутый зад с приподнятой бровью. Серый реально думает, что Олег поверит в то, что настоящая причина этого – видео с собачками? Впрочем, имеет ли это значение, когда Разумовский в результате выгибается перед Олегом и весь дрожит то ли от возбуждения, то ли от холода, то ли от нетерпения, то ли от... Да какая, блять, разница? Всё это чертовски эротично: округлые влажные бёдра, изгиб обычно ссутуленной спины, напряжённые мышцы веснусчатых плеч, хаотично разбросанные рыжие волосы на белой ткани… Неконтролируемое желание вдохнуть их запах накрывает с головой. Олег обматывает конец ремня вокруг кулака и дёргает на себя, отчего Серёжа тут же охает, приподнимается на руках и выгибается ещё сильнее. На широко раскрытых голубых глазах выступают слёзы, но он всё-таки улыбается краем губ, ощущая, как нос Олега зарывается в волосы, как пышет жаром нависшее над ним тело, как он снова проникает внутрь… Но стонать невозможно: горло крепко сдавливает ремень. Выходит только мычание через прикушенную губу. Кровь в ушах стучит всё громче и быстрее, и вместе с ней учащаются толчки сзади. Олег хрипит и тянет ремень на себя в каком-то иступленном желании стать её ближе, войти ещё глубже, пока Серёжа на закрытых веках видит белые и радужные круги. Кровь бьётся уже где-то в центре мозга, всё тело горит, спина выгнута до гудящей боли в позвонках, а в животе как будто бы образуется маленькая черная дыра, которая вот-вот взорвётся. Внезапно Олег отпускает ремень, и вместе с первым вздохом к Серёже приходит оргазм. Но его собственное сердце стучит так громко, что он не слышит собственный протяжный полустон-полувой. Он снова падает грудью на одеяло, тяжело дыша и дожидаясь, пока к нему снова вернутся слух и зрение. Его зад всё ещё приподнят только потому, что Олег придерживает его одной рукой, пока второй помогает себе кончить Серёже на бёдра. А потом Волков так же падает рядом, с хриплым смехом утирая лицо от пота. – Херня. Больше так делать не будем, иначе я точно тебя задушу. С тобой никакого контроля ситуации, – тут же оставляет он комментарий, хрипло смеясь и покашливая. Серёжа вымученно улыбается в ответ, но ничего не говорит, просто глядя на усталое и довольное лицо Олега, лежащего напротив. Вот бы он всегда был таким. – У тебя же и шея теперь вон какая, – Олег касается тёплыми пальцами красной полосы на коже Серёжи и немного хмурится. – Что Валерке скажешь, если спросит? Она ж глазастая. – Что хотел повеситься, а ты мне опять не дал помереть. Ты ж меня постоянно спасаешь, принц на вертолёте. Они снова синхронно и коротко смеются, счастливые от разрядки, близости и призрачного ощущения единения. – И всё-таки откуда эта дурь с поводком? – Олег догадывается, но зачем-то хочет услышать от Серёжи. Разумовский молчит, но в голове…. Ох, в голове у него столько мыслей, сколько бывало порой только при Птице. «Почему? Дурацкий вопрос, Олег. Потому что не могу я с тобой иногда глаза в глаза. Ты смотришь так, будто вот-вот скажешь это. А это страшно, Олег. Безумно страшно, когда тебя кто-то любит». – Да так… В Интернете увидел, любопытно стало. А тут возможность подвернулась. Олег хмыкает и поджимает губы. И как только Серёжа не понимает, что бесполезно врать тому, кто себя знает с зелёных соплей? Но не Олегу его укорять. Они уже давно заврались. Оба. – Надо бы шевелиться. Нам до вечера нужно выехать, а то опоздаем, – как бы между делом напоминает Олег. – Ага. Но какое-то время они всё равно лежат и смотрят друг на друга. Раньше, когда они играли в гляделки, тяжело было не заржать. Сейчас тоже тяжело, но вот смеяться что-то совсем не хочется. Только кошки на душе скребутся. Серёжа сдаётся первым и отводит взгляд, следом накрывая тяжёлые веки пальцами и аккуратно массируя их круговыми движениями. Адская усталость даёт о себе знать. Надо начать контролировать хотя бы эти их марш-броски, а то скоро недосып станет критическим. – Иди первый в душ. Я ещё поваляюсь. Волков недовольно кряхтит, но всё-таки приподнимается на локтях. Перед тем, как отчалить в душ, ему хочется ещё раз взглянуть на Серёжу, но он всё ещё упрямо прячет лицо за жердочками пальцев, видимо, о чём-то задумавшись. Взгляд Волкова от нечего делать переходит с пальцев на грудь, рассечённую шрамом так, будто у Разумовского когда-то операционным путём доставали сердце. Но даже при такой ассоциации хочется упрямо прижаться к одной из линий губами, чтоб почувствовать, что оно всё ещё бьётся где-то внутри. Но вдруг какая-то пьянь под окнами решает разродиться хоровым завыванием про судьбу-злодейку, из-за чего Серёжа выбирается из-под прикрытия ладоней и переводит взгляд на окно. Он, холодный и раздраженный, простреливает Олега насквозь. Странное желание коснуться губами шрама мгновенно исчезает.

И у любви у нашей села батарейка О-оу-и-я-и-ё, батарейка О-оу-и-я-и-ё, батарейка

Орут истошно да с такой пьяной самоотверженностью и честностью, что у Серёжи в какой-то момент вместе с бровью дёргается уголок губ, но Олег не может понять, насмешка это или отзвук веселья. – Я сейчас милицию вызову! – вдруг врывается на концерт грубый голос мужика, живущего, видимо, где-то сверху. – Нашлись тут певцы-страдальцы! В другом месте страдайте, а тут люди живут! Оры тут же прекращаются, и во дворике воцаряется прежняя тишина. У Олега под влиянием такой достопочтенной классики вдруг начинает проклёвываться воспоминание, но Серёжа вдруг полноценно усмехается и снова переводит взгляд на потолок. – Н-да, для такого раритета только «милицию» и вызывать, – бросает он короткий, но едкий комментарий. Олег давится так и не родившимся воспоминанием, отчего в горле снова начинает першить, а затем с тихим вздохом встаёт с кровати и молча уходит в душ. Его место как будто бы сразу схватывается холодом, и по плечам Серёжи пробегают мурашки. Какое-то время он ещё лежит, слушая шум воды за стенкой и завороженно наблюдая за тем, как по потолку пляшут вечерние тени. А старая мелодия, вбитая на подкорке у целого поколения, напористо наматывает круги по рельсам мыслей, пока Серёжины губы в какой-то миг не вздрагивают и не начинают медленно выпускать изо рта слово за словом, слово за словом... Ведь говорят, что, если послушать конец песни, она уйдёт из головы.

И вроде всё как всегда: всё те же чашки, ложки Всё та же в кране вода, всё тот же стул без ножки И всё о том же с утра щебечет канарейка Лишь у любви у нашей села батарейка

Припев мычится рефлекторно, но Серёжа быстро одёргивает себя и встаёт. Безумно хочется пить. Да и собираться надо… По пути к крану под ноги попадается черная кофта Олега, материализовавшийся как будто из тени барной стойки. Серёжа убирает ногу, нагибается и поднимает её, чтоб забросить на столешницу, но по носу щёлкает знакомый запах, естественный, ни с чем не сравнимый, с привкусом его идиотских сигарет, от которых он даже со своими лёгкими не может отказаться. Дурная привычка. Крепкая, нестираемая и ничего хорошего не несущая. Только сомнительное удовольствие на короткое время. Но разве оно того стоит? Серёжа под влиянием какого-то неведомого, но властного порыва подносит кофту к лицу и утыкается в неё лицом. Так глупо. Он уже тоскует по нему. Может, пойти в душ и составить компанию? Нет, глупо. Им ведь уже действительно пора собираться. Да и сил уже никаких нет. И свитер отложен, но во рту возникает какой-то горький привкус, который безумно хочется чем-то перебить… Олег выходит из душа, когда половина стаканчика черники уже съедена, так что недавно алые губы Серёжи отдают мертвенной синевой, а он сам сидит на тумбе и болтает ногой, закинутой одна на другую. И взгляд такой же, как и жест – легкомысленный, лёгкий, довольный. – Вкусная. Не в магазине же достал, да? – догадливо спрашивает он, хотя приблизительно понимает, где такая берётся. Но сладость развязывает язык, отчего хочется задавать даже глупые вопросы. – Мгм, – согласно мычит Олег и, протирая мокрые волосы полотенцем, проходит вглубь кухни, чтоб включить плиту и закончить с омлетом. – На улице, у бабушки. Поздняя, поэтому вкусная. – У ба-буш-ки, – по слогам повторяет Серёжа, всё так же дёргая ногой, а потом на какое-то время задумывается и вдруг бросает. – Странная мысль. – Какая? – без особого любопытства спрашивает Олег и переворачивает омлет. – Ну, что всё позднее всегда самое-самое. Мне кажется, это какая-то переоценка уходящего. Скоро его совсем не станет, поэтому остатки кажутся слишком ценными… – Поздние ягоды объективно слаще, Серёж, – замечает Олег, не желая цепляться за заброшенную философскую удочку. Разумовский вдруг по-птичьи резко поворачивает лицо в его сторону и вопросительно смотрит на него, будто Олег сказал что-то совсем не в тему, а говорили они до этого совсем не о чернике и морошке. Потом до него как будто доходит смысл слов Волкова, взгляд тухнет и Серёжа согласно кивает, после чего без лишних слов отставляет стаканчик и уходит в душ. Когда он возвращается, они быстро ужинают омлетом, собирают вещи, а через час в квартире вместе с пылью постепенно начинает оседать запах странных, но уже ушедших гостей. И только на кухне всё так же свежо и приятно пахнет забытый пучок трав от простуды.