Кататься для

Гарри подлетел надо льдом и сомкнул руки над головой. Оборот, второй, третий, четвёртый. Четыре мгновения в одном и холодный удар лезвия о поверхность катка. Всё было идеально, он чувствовал это, но в итоге начал заваливаться в сторону и с проклятьем на губах приземлился на обе ноги. Да пошло оно всё к чёрту. Музыка закончилась. Гарри упал на колени и с силой ударил кулаком по льду. Поднялся шум, с трибун посыпались цветы и плюшевые львята — его поддерживали даже сильнее, чем в прошлом году, когда он установил личный рекорд и наконец-то взял мировое золото. Вероятно, сопереживать неудаче даже проще, чем гордиться чужой победой. Гарри презирал свою роль в сложившейся системе, а оттого за улыбкой на камеру скрывал пренебрежение к немалой части болельщиков — той, которая видела в его катании лишь цифры и технику, борьбу за якобы величие страны, а не искусство. Но не в этот раз — сил улыбаться не осталось. Сразу после него на лёд выходил Он. Легенда фигурного катания, которую знали и называли по имени, а не национальности. Пока Гарри для большинства оставался "тем агрессивным британцем", Он плотно впечатал своё имя в головы миллионов людей, часть из которых только из-за Него и начала следить за их видом спорта. Том Риддл, такой же британец, но на семь лет старше и на столько же кругов ужаснее. Мир видел в Риддле икону. Гарри тренировался с ним на одном льду и знал его настоящего. Вечно голодного монстра, единственной целью которого было влюбить в себя целый свет, чтобы алчно впитать эту любовь, но так и не наполнить бездонный колодец тьмы внутри. Это была последняя тренировка перед отъездом на первое для Гарри взрослое международное соревнование, и он часами напролёт путался в собственных ногах, но с разряженными наушниками в ушах упрямо продолжал наматывать круги по почти пустому катку. Тренер его не трогал, — в очередной раз упав, Гарри неосознанно нашёл того взглядом и застал за активным обсуждением чего-то несомненно важного с Риддлом. В тот момент чужая занятость кем-то другим ощущалось чуть-ли не предательством. А в следующий момент взгляд столкнулся с устремившим всё своё внимание на него тем самым Риддлом, и Гарри увидел лишь беспросветную тьму и огонь примитивного любопытства. Ему понадобилось время, чтобы подняться на ноги под прицелом тёмных глаз и с внутренним сомнением приблизиться к бортику, около которого и стоял его обладатель. Обычно Риддл тренировался в другое время, вообще-то, даже сам числился тренером, а оттого они почти не виделись. Даже не были официально представлены друг другу, но это оказалось последним, что волновало Гарри, когда он с немым вопросом смотрел в глаза напротив и молча ждал объяснений вызывающему взгляду. Риддл растянул губы в тонкой улыбке. — Попроси, если тебе нужна помощь. Гарри нахмурился и поджал губы. Кивнул. Даже если помощь и была ему нужна, просить после такого он точно не собирался, а потому без лишних слов развернулся и продолжил бесцельно маневрировать меж редкими фигуристами из его группы. А в следующий раз случайно столкнувшись взглядом с Риддлом, споткнулся и с трудом удержал равновесие. Образ близкого, но недоступного надменного бога затрещал по швам, впрочем тогда Гарри ещё не знал, что именно увидел в кровавом отблеске его глаз. С тех пор прошло три года, и иллюзии давно развеялись. Гарри ещё раз ударил кулаком о холодную поверхность и разогнулся, запрокинув голову. Поднялась ещё одна волна гула с трибун, и он даже ощутил, как эмоции всех неравнодушных завибрировали внутри и наполнили его силами, чтобы подняться и отблагодарить их четырьмя короткими полупоклонами во все стороны. Но развернуться в сторону выхода со льда оказалось гораздо тяжелее. Коньки скользили неохотно, воздух потяжелел и сопротивлялся даже малейшим движениям, в горле встал ком. Время замедлилось, прежде чем Гарри поднял взгляд и вновь ощутил способность воспринимать реальность. Том оставался по другую сторону бортика и ждал его, скрестив руки на груди. С расстояния взгляд не читался, но догадаться было несложно. Разочарован. Словно Гарри катался персонально для него, рисовал картину на заказ и испортил всё последним мазком. Мазок можно было исправить — испорченный прыжок оставалось только принять и оставить позади. Но Том смотрел на него так, словно хотел впечатать случившуюся оплошность в нём на всю оставшуюся жизнь, попутно приумножив её драматизм до любого допустимого предела. Он словно действительно не замечал всего прекрасного в прокате, видел лишь недочёты. Не словно. Так и было. Точно ведь было. Гарри сошёл со льда и протянул руку за чехлами для коньков. Он ожидал, что Том молча отдаст ему их, но тот вдруг присел перед ним на одно колено и, придержав рукой сначала одну, а потом и вторую ногу, по-очереди закрепил их на лезвиях. Девочки с ближайших к ним трибун визжали. Возможно, там были и мальчики, но Гарри не прислушивался. Он и сам оказался обескуражен внезапной публичностью чужих действий. Челюсти напряглись, а по и без того потерявшему всю воду во время проката телу прошёл жар — по виску скатилась капля пота. Том поднялся и одарил его мрачным взглядом, прежде чем всунул во всё ещё протянутую, но ослабшую руку собственные чехлы и вышел на лёд. Гарри сглотнул и, даже не подумав оглянуться, на негнущихся ногах дошёл до скамейки перед камерами. Все звуки в помещении смешались в сплошной звон в ушах, а сам он застыл, напряжённо уставившись на экран. Цифры его не интересовали. Перед глазами раз за разом прокручивалась сцена того, как Том обхватывал пальцами левой руки основание его конька и заставлял приподнимать ногу, чтобы отточенным движением правой руки надевать чехол на лезвие. В тот момент его взгляд был скрыт за наклоном головы и спадающей чёлкой, из-за чего Гарри оставалось только гадать о мотивах. В голову не приходило ни единого обоснования. Раздались аплодисменты, и Гарри моргнул. На экране значились цифры за оба проката и итоговые триста тридцать баллов с небольшим. Новый личный рекорд, но потерянное золото. В прошлом году Том не участвовал на чемпионате мира, а в этом году он уже остановился на несколько метров левее центра и без спешки занял начальную позицию. Гарри на автопилоте поблагодарил поддержавших его результаты болельщиков и соскользнул со скамейки. Миновав пару подкарауливших его журналистов, он подошёл к бортику. Стук собственного сердца продолжал перекрывать большинство звуков на фоне, но начало мелодии всё равно не прошло мимо него. Том снова выбрал из всего разнообразия жанров разновидность рока. Плотная музыка гитар и скрипки плюс мощный вокал — качественные треки заводили сами по себе. В сопровождении же годами отточенной хореографии Тома, изображающего налёт небрежности в движениях, даже абстрактный по сути своей текст песни обретал конкретный сюжет. Но самым главным всегда оставалось другое. Атмосфера непредсказуемости или даже нестабильности в контрасте уверенной техники и неизменно чётких прыжков. Том приземлялся достаточно плавно, чтобы не терять темп, но оставался незримо жёстким внутри. Раньше Гарри думал, что его замаскированная агрессия на льду оставалась привлекательной лишь за счёт подходящей мелодии, а потом увидел, как тот катался под лирическое стихотворение без какого-либо музыкального сопровождения, и сдался. Когда миновала уже третья неделя совместных тренировок и прогресс застопорился, Гарри вдруг осознал, что перестал понимать, что именно он откатывает. Чёрные коньки, штаны и футболка, которые он всегда надевал на тренировку, вдруг стали неуместными. Лёд под коньками — недостаточно ровным, да и воздух — слишком холодным. Он остановился посреди пустого катка, бросив попытку откатать давно созданную и множество раз опробованную произвольную программу, и посмотрел на Риддла растерянным взглядом. Тот сразу выключил музыку. — Что забыл? Риддл зашагал к проходу, заскользив рукой по бортику, и вышел на лёд. Гарри молча наблюдал за его неспешными движениями, пока они не привели его чуть ли не вплотную к нему, и не знал, в чём конкретно была проблема. — Смысл забыл, — в итоге цыкнул он и нахмурился. — Не забыл, но… Не знаю, у меня просто не получается. Случилась пауза. Гарри неосознанно сжал челюсти и нахмурился ещё сильнее. — Тебе не обязательно кататься со смыслом, — в конце концов с нечитаемым взглядом протянул Риддл и зачем-то потянулся к его запястьям. — Большинству интересны картинка и результат. Смысл ищут немногие, но даже они всегда находят свой. Увидеть именно твой замысел по итогу не сможешь даже ты сам. Гарри заторможенно смотрел, как Риддл сначала развёл его руки в стороны, а затем начал скрещивать, заставив извернуться и прижаться к нему спиной. До этого они почти не касались друг друга. Нет, вообще не касались. Даже не пожимали руки при встрече — обходились вежливыми фразами, если не кивками. Чувствовать лопатками стук чужого сердца оказалось в новинку. Гарри вздохнул и попытался расслабиться, предположив, что в действиях Риддла всё же имелась какая-то задумка, и решив подождать объяснений. Он прикрыл глаза. Глубокий вдох, беззвучный выдох. Снова и снова. Отголоски прежних шумов стёрлись с периферии, стало совсем тихо. Переживания, беспокоившие его недавно, растворились вместе со звуками и необходимостью двигаться. Но это молчание затягивалось. Гарри моргнул и, кинув взгляд на перекрещенные спереди руки, пошевелил пальцами, почувствовав колющие ощущения на их кончиках. Риддл по-прежнему крепко держал его за запястья, и те начали затекать. Пошевелив ногами, чуть сместив их на льду, Гарри ощутил, как загудели мышцы. Захотелось потянуться. — Твой взгляд мне не подходит, — наконец-то решил ответить он, так и не дождавшись продолжения. — Я катаюсь не для того, чтобы удовлетворить большинство. Только для себя. — Вот мы и нашли, с чем бороться, — хмыкнув, тихо произнёс Риддл и отпустил его. Они отстранились друг от друга. Гарри с облегчением размял руки и тут же развернулся. Риддл смотрел удовлетворённо и даже чуть улыбался. Ответа как будто бы не ждал, но у Гарри он как раз-таки имелся. — Людям нужно зрелище. Если побегу за их ожиданиями, потеряю свою свободу, а с ней и способность к творчеству. — Или научишься удивлять и вдохновлять их, а они отплатят тебе большим. На тебя уже смотрят, и от твоих действий зависит, каким по сути станет это внимание и не исчезнет ли завтра. — Мне не нужно внимание, — Гарри упрямо скрестил руки на груди, на что Риддл недовольно приподнял брови. — Мне просто нравится кататься, причём кататься со своей идеей. Не хочу связывать себя чужими, как и лишаться их вовсе. Риддл какое-то время просто смотрел на него. Его взгляд то темнел, то светлел, и Гарри не мог понять, о чём тот думал. А затем зацепился взглядом за приподнявшийся уголок губ и ощутил прикосновение двух пальцев к своей груди. — Однажды ты поймёшь, что это такое, и я буду рядом, чтобы увидеть твой взгляд, — заявил Риддл таким голосом, словно заранее победил. Катание Тома было загадкой. Интригой, в которой мог быть посыл, а могла быть лишь насмешка над теми, кто его искал. Не нужно было вникать в тонкости его программ — ощущение наличия идеи возникало на интуитивном уровне и не было достаточно назойливым, чтобы появлялись конкретные вопросы и раздражение. Примерно так Гарри это видел с тех пор, как сам попытался кататься, отбросив роль рассказчика. Привлечь картинкой, вызвать интерес, не удовлетворить его полностью и при этом не оставить слишком много места для фантазии, иначе формула, в которую порой добавлялись те или иные переменные, недовольные смогут раскусить. В итоге Гарри пришёл к выводу, что ему подобное не подходило. В катании Тома можно было найти логику, но его подход Гарри не нравился. Пускать на самотёк свои мысли и идеи, собственноручно давать людям инструменты для их искажения, думать об удовлетворении широких масс. И для чего? Чтобы они якобы любили его. Прошло три года, а понять, что это такое, Гарри так и не пришлось. Он отмахнулся от назойливых мыслей и присмотрелся к дорожке шагов, демонстрируемой Томом с непривычно мрачным видом. Чаще всего на льду его можно было увидеть в приподнятом настроении — позитивных и светлых любят больше. На этот же раз одним только своим выражением глаз Том поменял всю атмосферу происходящего. Или не только выражением глаз. Взгляд зацепился за непривычный жест — Том вышел из дорожки и резко нырнул себе под руку, сменив ногу перед заклоном. Вместо бильмана. Гарри задумчиво нахмурился. Он не мог вспомнить, видел ли эти изменения в тренировочных прокатах, и чувствовал дискомфорт. Его что-то дёрнуло изнутри, когда вместо четверного флипа Том прыгнул двойной, и Гарри неосознанно прижал руки к груди, сцепив пальцы на чехлах. Последовала запоздалая реакция с трибун — нестройная и слабая. Заминки в движениях не было, как будто всё изначально так и планировалось, и многие банально не заметили подмены. Гарри прикусил и пожевал нижнюю губу. На какое-то мгновение к нему в голову закралась мысль, что Том решил сделать ему неудачнейший подарок, что было бы неспортивно. Не то чтобы они уважали правила. Если их что и беспрекословно объединяло, так это никогда не дремлющая жажда нарушать установленные третьими лицами границы дозволенного. Но если бы Том захотел подарить ему золото, то выиграл бы его сам, а затем со снисхождением дал поцеловать медаль. Гарри едва заметно усмехнулся. Ровно год назад. Подходил к концу холодный дождливый день, когда сам он вернулся с золотой медалью в страну и первым делом вызвал такси и назвал адрес больницы. С чемоданом за собой, рюкзаком на плече и пакетом на голове он завалился в холл и разом привлёк внимание всех посетителей и охранников. Пришлось раздеться до сухой одежды и выпросить у случайно попавшейся в зону досягаемости медсестры бахилы, прежде чем его пустили в палатное отделение. Том был близок к восстановлению после того, как попал в аварию, и Гарри нашёл его в одиночной палате стоящим у окна с опущенной головой. Присмотревшись, он увидел открытую книгу на подоконнике и, задавшись парой-тройкой вопросов по поводу комфортности чтения стоя, постучал в дверь, обозначив своё присутствие. Реакция последовала мгновенно. Том выпрямился и развернулся, пригвоздив его к месту тяжёлым взглядом. Прошло несколько секунд, прежде чем напряжение начало отступать, и в чужих глазах промелькнуло что-то отдалённо напоминающее облегчение. — Я с подарком. Гарри нырнул рукой под воротник толстовки и стянул с шеи медаль на плотной белой ленте. Он поднял её на уровень глаз и подошёл к Тому, который всегда оставался на несколько сантиметров выше. Последовала безмолвная пауза. Его посыл был очевидным, но Том медлил, и уверенность, завладевшая Гарри с финала соревнования, начала дрожать и звенеть, как тонкое стекло перед тем, как с треском рассыпаться на осколки. С каждой секундой чужого бездействия он всё отчётливее ощущал нарастающую слабость в ногах и скобление в груди. Если бы не надежда на желаемый исход, неловкость ожидания стёрла бы его под ноль. Том шумно втянул воздух и, ни на мгновение не разорвав зрительный контакт, поднял руку к медали и притянул её к губам. Он едва коснулся её, но сам факт того, что сделал это, вызвал у Гарри неконтролируемую широкую улыбку. В настоящем Гарри тоже чуть улыбался, и со стороны могло показаться, будто это злорадство. Ещё бы, ведь Том снова срезал флип. Но злорадствовать было нечему — даже без двух флипов у Тома оставалось четыре других четверных и в целом отсутствие ошибок. Гарри перевёл взгляд на места, куда при желании возвращались уже откатавшие свою очередь фигуристы, и не заметил ничего конкретного на их лицах. Но он знал, куда смотреть, чтобы увидеть бурю, и нашёл взглядом прижавшуюся с другой стороны катка к бортику Беллу. Она смотрела на Тома горящими чёрными глазами и чуть ли не взлетала с каждым его прыжком, впрочем, держалась относительно спокойно. Перед глазами мелькнула сцена, в которой эти двое катались вместе. Года четыре назад. Том никогда до этого не участвовал в парном катании, но каким-то образом они выиграли золото на национальных, а затем серебро на европейских. Тогда Гарри не особенно следил за Томом, вместо этого предпочитал заниматься своими ужасными четверными, из которых у него стабильно получался только лутц. Казалось бы, как можно выезжать с лутца и падать с тулупа? Что ж, иногда Гарри падал с тройного акселя. Он вообще не был образцовым спортсменом — сплошные ошибки тянулись за ним с самого первого соревнования. И иногда он думал, что пойти в спорт тоже было ошибкой. Том считал иначе. Том вообще мыслил иначе. — Ты очень красиво падаешь, — он следил за ним по другую сторону бортика, пока Гарри безуспешно пытался приземлить сальхов. — Представь, что бы я сказал, если бы ты удержался на ногах. Шёл поздний вечер спустя неделю после его тех самых первых взрослых международных соревнований. Он потерпел неудачу на своём дебюте и, миновав желание бросить всё к чертям, в итоге пришёл на каток, когда уже заканчивалось время самой поздней группы. Ему нужен был Риддл, потому что поражение било по гордости куда сильнее, нежели не так давно казавшееся унизительным предложение. Риддлу же не нужны были его объяснения. Он, только заметив его меж трибун, оставил свою демонстрацию и, сказав присутствующим сворачиваться, сошёл со льда. Гарри не брал с собой коньки и не просил их у входа, потому что не собирался кататься, и Риддл заметил это, когда подошёл ближе. Он сел прямо перед ним и начал возиться со шнуровкой. Гарри растерянно молчал. До него дошёл смысл чужих манипуляций только после того, как Риддл поднялся и вручил ему свои коньки. — Переобувайся, выходи. Подчиняться чьим-либо приказам было не в характере Гарри, но приказной тон разувшегося для него человека вызывал точно не раздражение. К тому же, тогда он уже решил, что должен попробовать найти для себя пользу из заинтересованности в нём Риддла. Практически любой другой фигурист мечтал бы оказаться на его месте — даже вечные соперники в действительности были, как минимум, очарованы катанием Тома Риддла, как максимум, в тайне являлись его фанатами. Гарри только-только стал ему конкурентом, до соперника оставалось далеко, очарования и вовсе возникнуть не могло. В тот вечер он так и не приземлил ни одного четверного, но что-то в его взгляде на себя самого изменилось. Сейчас Гарри знал, что именно. Он почти перестал презирать себя за ошибки. Для этого появился Том. Взлетать, не предвкушая падения и собственного разочарования в себе, оказалось проще. Вернув взгляд к закончившему прокат Тому, который раздавал ликующим болельщикам классические поклоны и изображал счастливую улыбку, Гарри задался вопросом, как ему стоило реагировать на чужое решение с подрезанными флипами. Когда Том с несколькими букетами в руках проскользил до выхода со льда и встал рядом, ответ всё ещё не пришёл, и он просто протянул ему чехлы. Том усмехнулся и, отдав цветы кому-то за его спиной, молча забрал и надел их, прежде чем пошёл в сторону скамейки перед камерами. Гарри потянулся следом и, как ни в чём не бывало, сел рядом. — Что ты сделал? — едва слышно спросил он. — Дал тебе фору, — соврал Том. Поднялся шум, и Гарри хмыкнул. Триста тридцать три и восемь десятых. Том отдал ему первое место в произвольной программе, но по общему счёту всё равно обошёл. Вопреки логике, результат принёс облегчение. Гарри не смог бы искренне радоваться фальшивой медали, да и место в таблице не представляло для него ценности. Куда важнее было, во-первых, высказаться в прокате, и во-вторых, утвердиться в личном прогрессе. Победить Тома оставалось в долгосрочной перспективе. — Обними меня, — раздалось рядом, и Гарри дёрнулся. — Что? — Обними, и они полюбят тебя. За что? Мол, он поддержал и поздравил своего соперника с победой? Или за проявление неких светлых эмоций на камеру, которые никто никогда не счёл бы искренними? Он прикусил щёки изнутри и повернулся корпусом, протянув руки вперёд и с несвойственной себе робостью обхватив ими хмыкнувшего Тома, но смысла так и не понял. — Твои фанаты решат, что мы встречаемся, и возненавидят меня, — тихо пошутил он, неловко замерев. — Свобода интерпретации, Гарри. Каждый решит то, что ему нравится, но никто не засомневается в твоих железной выдержке и благородстве. — Тоже мне показатель, — он хмыкнул и отстранился, поняв, что попался. — Если бы ты позволил, на тебя бы повесился весь состав группы. Не из-за железной выдержки уж точно. — Возможно. Гарри отвёл взгляд и сжал пальцами край скамейки. Внутри натянулась струна. Он не мог отпустить слова Тома о свободе интерпретации и чувствовал поднимающийся жар смущения. Чёрт его дёрнул сказать "встречаемся". С другой стороны, он не говорил об этом серьёзно. Более того, Том слишком часто вёл себя так, что у любого возникли бы мысли о романтической подоплёке. Ведь возникли бы? Гарри вздохнул и махнул рукой, решив отпустить ситуацию, в которой оказался бессилен. Том кинул на него короткий взгляд. Они в синхронном порыве поднялись со скамейки и вместе пошли переодеваться. По пути дав несколько интервью ни о чём и нарвавшись на пару нарушивших правила и пробравшихся в закрытую зону болельщиков, они дошли до раздевалок только минут через тридцать. К тому моменту Гарри чувствовал себя выжатым. — У нас завтра свободный день, — Том переоделся в свободную одежду и заговорил первым. — Я узнавал, мы могли бы поехать в горы, там работает канатная дорога. — Я с трудом волочу ноги, а ты хочешь в горы, — простонал Гарри и, натянув второй носок, разлёгся на скамейке. — Сменить коньки на лыжи? — Просто поехать на природу, — Том сел рядом с его головой и опустил раскрытую ладонь ему на лицо, из-за чего Гарри возмущённо фыркнул. — Ты хотел этого, когда мы были в Чехии. — Я почти не старался на тех европейских, а сейчас я устал, — он закрыл глаза и задумался. — Ещё предложения? Том сместил руку и вплёл пальцы в его взлохмаченные волосы. Гарри сглотнул, ощутив волну мурашек, спустившуюся по спине, и расслабился. — Могу узнать, где здесь гейм-клубы. Выспишься и сходишь. — А ты? — Прогуляюсь по городу. — Тогда я с тобой. Но после полудня, пожалуйста. Том задумчиво хмыкнул. Гарри открыл глаза и встретился с его взглядом. Ничего конкретного, разве что усталость и умиротворение. Отражение его собственного состояния. — Идём в номер. Их поселили в спортивном комплексе, так что в кои-то веки им не нужно было никуда ехать — всего лишь идти километры через многочисленные корпуса. От катка до номера было минут двадцать обычным шагом и минут сорок шагом уставших и сонных лунатиков. Но они дошли за полчаса, и, только разувшись, Гарри завалился на свою кровать. Последним, что он слышал перед тем, как отрубился, был звон брошенных на тумбочку в прихожей ключей.