Бусины

Но были ранее мы с тобой одно. Я твоими руками бью хрусталь. Я твоими губами пью вино, Я твоими глазами вижу сталь Прополосканных ветром плащаниц. Кровь рассвета, как рана на груди, Припорошена пеплом Сизокрылых синиц. Лора Бочарова.

      Я догадывался, что утром, когда обнаружу, что тебя нет — совсем по-особенному нет, а не потому, что побежал за лимонными брусочками на завтрак или умчался на занятия, — моя жизнь изменится. И ничего уже не останется прежним и привычным, даже я сам. Но не думал, что это окажется настолько разрывающим — знать, что твоя упрямая блондинистая задница уже приближается к Нью-Йорку.       И что тебе так же не по себе. Если не хуже. Неизвестно, что впереди, и наверняка страшно до чертиков — но ты слишком хорошо усвоил мои уроки, чтобы признаваться. С того момента, как мы отменили нашу незаконную и не признаваемую родной страной свадьбу, ты отчаянно храбрился, а я гордился тобой. Даже когда нес романтическую чушь что «это всего лишь время», слабо надеясь, что оно окажется моим союзником. И, сжимая тебя в объятиях, старался избавиться от мысли, что, возможно, делаю это в последний раз.       Ты обещал звонить. И я, рассчитав, когда примерно окажешься в нью-йоркском аэропорту, пускал в кажущееся безвоздушным пространство над кроватью колечки дыма. Ничего… Телефон молчал.       Все осталось — обожаемый тобой лофт, «Киннетик», улицы Питтсбурга, видевшие тебя вечно спешащим куда-то… Только тебя самого не было!!! А самое страшное, что порой казалось, что не было никогда. Я попал в странный параллельный мир, и только в таковом существовал Джастин Тейлор, с которым меня связывали невидимые нити — крепче самого толстого морского каната. И никто больше не мог его видеть…       Судя по поведению окружающих, это вполне могло быть правдой — они словно сговорились делать вид, что ничего не произошло. И не происходило. Даже Майкл! Счастливый замужний Майки, практически заставивший меня танцевать на руинах «Вавилона»… Его, кстати, уже восстанавливали, но за этим следил Шмидт — я только подписывал чеки — и даже не было сил удивляться непомерности сумм. Но я не сомневался в Теде — он честный.       И не интересовался чужой жизнью — снова пытался разобраться в своей. А еще дорожил работой, что немаловажно. Да у него никогда и не было точек соприкосновения с Джастином, и сказать нечего.       А вот у Майкла они были! И не одна — до тех пор, пока он своей канадской свадьбой не поставил жирную точку в нашем многоточии. Хотя… А поставил ли?       Где я? А, на ковре в собственной квартире, где мы с Майклом не раз валялись, передавая друг другу бутылку «Джим Бима». Он морщился, но пил — я же предлагал. Хотелось усмехнуться: я не понимал, откуда внутри начала подниматься волна протеста. И не обязательно против Майкла. Или же не только против него.       Сейчас я задумался — а если бы ты и вправду прошел мимо моей жизни? И я бы повелся на преданную и чистую любовь лучшего друга? Думаю, Майкл сам был бы в шоке, получив желаемое… и не зная, что с этим делать! Он наверняка лелеял бы тайные надежды меня изменить, и раз за разом снова разочаровывался, глядя, как день за днем, словно шелуха, слетает все то, чем он в своем воображении меня наделил! Что я оказался не спасителем Гейополиса, плюс еще и непригодным к поливанию сада и воскресным ужинам у Дебби!       Той самой Дебби, которая больше не пыталась навестить меня с миской макарон с тунцом в обмен на косяк, и, встречая в кафе, старалась держаться «обыкновенно». Не выходило — бегающие глаза выдавали. И я вслед за ней невольно начинал смотреть по сторонам, чувствуя, как скручивают нервы воспоминания… И хотелось схватить Дебби и заорать — он же был здесь! И ты сама звала его Солнышком!       Но тебя не было. Как и почти уже не осталось привычки коситься на телефон — в первые дни после твоего отъезда я буквально зверел, боясь выпустить аппарат из поля зрения хоть на минуту.       Но дорогой кусок невесть какого материала не транслировал твой голос — видимо, мироздание решило, что я смогу обойтись без тихого «Брайан» с легким придыханием. Только ты умел произносить мое имя так, словно лишь в нем заключался смысл существования. Еще пару лет назад я посмеялся бы над тобой — и над собой за такие сравнения. А сейчас понял, что ты забрал слишком много моей жизни. И вряд ли вернешь когда-нибудь…       Тебе уже нечего сказать? Как, в сущности, и мне. Иначе бы я уже давно позвонил тебе миллион раз. Но что-то всегда останавливало. Не хочу звонить. Хочу вжимать тебя в пространство, ощущая, что мои руки сильнее земного притяжения. Что они притянут, приклеят тебя ко мне, и больше не надо будет бояться потерять. Как и шарахаться от этого страха.       И от Линдси, которая по субботам присылала по электронной почте фото Гаса, и от Ханикатта, провожавшего меня звенящим молчанием каждый раз, когда видел. И я испытывал подобие благодарности за это невмешательство. Выразил я ее банально — поручил Эммету организацию вечеринок в «Вавилоне» после открытия.       А ты не позвонил в честь этого мероприятия — и я ненавидел себя за то, что надеялся. Но ты мог и не знать — я не был в курсе, общается ли кто-нибудь из нашей уже почти распавшейся «семьи» с тобой. Все смотрели сквозь мои воспоминания, наложив вето на имя, от которого у меня внутри все вздрагивало.       Но твой голос я услышал гораздо раньше. Короткое неожиданное «привет», когда я шел из «Киннетика» к машине и застыл — хорошо, что не на проезжей части. В коротких шести буквах без труда расслышал смятение, страх, что брошу трубку, окончательно все перечеркнув и сдавшись во власть времени.       Но мне в это мгновение возможно было только вспоминать, как пахли твои волосы после душа и как ты засыпал, сжимая мою руку. И как сейчас я пытался собрать осколки своей жизни, не позволяя никому узнать, что она — в принципе — разбилась.       «Вавилон» и «Киннетик» приносили прибыль, я по-прежнему не забывал пополнять свой гардероб вещами из новых коллекций. Только было такое ощущение, что это костюмы от «Армани» носят меня, а не я — их. Осталась лишь оболочка, и порой я бесился, пытаясь понять, когда и как допустил подобное.       Я Брайан Кинни, и априори не мог терзаться из-за того, что кто-то уже не мечется по лофту, ежеминутно попадаясь на глаза!       Но в ту секунду, когда ответил смешком на твое приветствие, пришлось признать очевидное — я проиграл. Моя жизнь теперь принадлежала тебе, и ты легко присвоил ее, сам того, возможно, не зная. И сейчас преувеличенно бодро рассказывал, что показал свои картины в трех галереях. Правда, работу нашел только в небольшой типографии, и квартирка, в которой поселился, совсем крошечная.       Признаюсь, в тот момент я ненавидел Нью-Йорк еще больше, чем Питтсбург. А себя — больше, чем тебя. Точнее, так и не научился, и никогда не научусь тебя ненавидеть. Просто пожелал удачи и, прикусив язык, не спросил, когда приедешь. А ты не задал тот же вопрос мне. Еще один повод гордиться, что «лучший гомосексуализм» преподавал тебе я…       Все рвалось. Насквозь и по живому. А через несколько дней, когда неожиданно приехали Линдси с Гасом, — меня задело, что мать моего сына предпочла остановиться у Дебби — я во время ужина небрежно бросил: «Джастин звонил на днях».       И насладился несколькими секундами молчания, наблюдая, как взгляды всех присутствующих заметались, ища поддержки друг у друга. Никто не знал, что говорить, а я не хотел ничего слышать. Потому что, даже уехав, ты остался моим. Не прошлым, не будущим — просто моим…       И я готов убить каждого, кто попробует убедить меня в том, что тебя больше не будет!