белый дракон

      За запертыми дверьми ресторана нет забавляющихся лиц и скрежета приборов о тарелки. Праздно проводящие будничные вечера гости и представители высших сословий, которым не чуждо было спустить сотни тысяч вон в один чек, уже расползлись по ночным заведениям. В редких случаях — по домам. Здесь же не осталось никого, кто не должен был стать свидетелем назревавшего разговора.       Руки покоятся совсем близко к кобуре, ненавязчиво намекая. Это не пугает. Свист пуль давно перестал приносить чувство страха. Скорее — раздражение. Назойливый зуд на подкорке сознания, держащего каждого из собравшихся здесь на мысленном прицеле.       Тэхён ожидал этой встречи, — очередного пересечения с теми, кто давно потерял ориентир, на чьей они стороне, — но то, что ему говорят, прикрываясь фальшивой дружелюбностью, гулким хмыком заседает в горле. Поданные с исключительной внимательностью к его предпочтениям блюда служат единственной причиной, по которой он пока ещё подыгрывает этому фарсу.       Расстраивать услужливого владельца ресторана не только запачканными алым скатертями, но и брошенной едой не хочется отнюдь. — Я говорю Вам, это временное помутнение рассудка. Обострение, пусть на дворе и не весна, — хмыкает сидящий напротив мужчина и подмигивает, отправив в искривившийся в усмешке рот кусок стейка.       Тэхён мельком морщится. Говорить с набитым ртом, всюду плюясь отдающей мясным соком слюной, выше его понимания. — Ты должен был следить за тем, чтобы Юнхо не совался на наш берег, — подаёт голос Хосок, сидящий за соседним столиком. Его ноги покоятся на скатерти, что вызывает безучастный цок, которому он вторит, когда переводит взгляд на их подручного. — Очевидно, ты с этим не справился.       Тэхён молча тянет руку к бокалу. Сегодня выбор пал не на алкоголь. Рассудок помутнить может лишь раздражение, но он умело держит его в узде и делает глоток воды, в то время как Сонвун продолжает уплетать свой стейк, и не догадываясь о том, что его мотивы уже давно раскрыты.       Интригует узнать, расколется ли он сам. — Он идиот и пошёл на идиотскую авантюру. В конце концов, ничего серьёзного ведь не случилось, — так же чванно, сквозь набитый рот. Сонвун поднимает бровь, дёргает дремлющего дракона за чешуйчатый хвост, сам того не осознавая. — Ну ограбили они кабаре, и дальше что? Ничего дельного они там не нашли, так ведь?       Мужчина оборачивается и пренебрежительно машет шеф-повару, занятому своим делом на открытой взору кухне. — Подлейте виски.       Тэхён встречается взглядом с Хосоком, пока отдающее неприятной краснотой лицо не поворачивается к ним вновь. Сквозь звуки готовки на кухне в пустом стакане звякает лёд, стоит Сонвуну отодвинуть его на край в ожидании, когда ему восполнят выпитый виски. — Вам не о чем беспокоиться, — настаивает он. — Вы отомстили, Юнхо понёс немалые потери и усвоил урок. С тех пор же не рыпался, верно? То, что он оброс людьми, не наделяет его качествами для их эффективного управления.       Но он умудрился подмять под себя контроль над тобой.       Нашим человеком.       Фреска с рассыпанными по водной глади лебедями привлекает взгляд. Мысли на мгновение искажаются образом, который преследует по пятам и в бодрствовании, и во сне. И если раньше те напоминали кошмары, пусть и давно переставшие вселять страх, то теперь под веки прокрадывается не отравленное яростью лицо, а блики софитов в чёрных оленьих глазах.       Тэхён откладывает столовые приборы и откидывается на спинку кресла. Оно пока ещё удерживает в себе его тело. На кончиках пальцев слабым огоньком возгорается желание скопить под ногтями содранную кожу по мере того, как раздражающий голос закапывает своего хозяина глубже в могилу. — Ему хватило мозгов продумать всё так, чтобы обчистить нас на три миллиарда вон, — озвучивает его мысли Хосок с холодностью, которую и не думает прятать.       Если Тэхён никогда не отличался особым терпением, то у него снисхождения не было в помине.       В ответ, совсем бесстыдно, раздаётся фырканье. — Что для нас три миллиарда вон? Копейки. — Как насчёт того, чтобы вычесть их из твоей доли? Останешься без всего, пока не выплатишь эти копейки.       Сонвун перестаёт жевать. Сглотнув измазанный в соусе стейк, он перебегает взглядом между предложившим решение Хосоком и Тэхёном и, должно быть, прикидывает в голове, сколько на то потребуется времени.       Гадать и не нужно. Расплачиваться будут и его внуки.       Его рука тянется к стакану, наверняка в желании смочить горло, но находит тот всё таким же пустым. Тёмные брови искажаются в недовольной гримасе, в морщинах на которой появляется волнение. — Сколько можно ждать этот виски? — бормочет он и находит взглядом повара, не отозвавшегося на его просьбу. — Эй ты!       Хосок убирает ноги со стола и расправляет брюки, прежде чем подняться. Люди за Сонвуном тут же напрягаются и твердеют лицом, но в них также ощутимо растущее давление. Теперь отдалённый звон посуды и шипение масла на сковородах не приносят успокоение — нервируют в и без того сгустившейся обстановке.       Ступая к столу, за которым восседает Тэхён с сжавшим стакан Сонвуном, Хосок опускает руку на спинку кресла последнего и наклоняется ближе. — Тебе был доверен контроль за берегом. Ты обязан был отчитываться за то, что его пересекает даже лишнее дуновение ветра. Под твоим носом проскользнул эшелон в пять машин, — тихо выговаривает он и подаётся ещё ближе, чтобы угрожающе прошипеть: — В обе чёртовы стороны.       Сонвун нервно шарит по краю стола и натыкается на стакан, в котором нашёл мнимое отвлечение. Будто в горле першит, и он не может сообразить ни единого ответа, пока не запьёт осевшую в гортани горечь. — Они двигались вразнобой, мы даже не подумали... — мужчина оглядывается на своих напарников, которым передаётся его напряжение. Те держат лицо, но в их устремлённых на крошащегося под давлением Сонвуна взглядах читается волнение.       Тот не находит уверенности, которую пытался зачерпнуть из подручных. Его глаза нерешительно возвращаются к Хосоку и бегло смещаются на Тэхёна, взгляд которого всё ещё устремлён за спину. На фреску, которой бы пошла пара алых всплесков. Аккурат поверх белых, отдающих блёклой синевой лебединых перьев.       Они напоминают ему кое о чём.       О ком. — Этого больше не повторится. Мы извлекли урок, — бормочет Сонвун и пугливо моргает, прежде чем поверженно опустить взгляд. — Впредь будем внимательнее. — Ну что тут можно сказать? Учиться на ошибках — хвалебно.       Хосок отстраняется и распрямляет спину. Руки тянутся в карманы брюк, тем самым укрывая от взора разбросанные по смуглой коже татуировки. Хосок забил лишь руки, на свой броский вкус — украсить кожу драконом ему не было позволено. Однако сходство очевидно и так. В осанке, в суровости лица, в их с Тэхёном взглядах, где томится обманчивая надежда на помилование.       Сонвун принимает её за чистую монету. Его подтянувшиеся плечи расслабляются, а костяшки возвращают здоровый цвет вместо окрашенного страхом белого там, где кровь из-под кожи вытеснило напряжение.       Слишком опрометчиво. — Ючхон.       Тэхён обращается к заведующему едва уловимым поворотом головы. Тот отзывается сразу, оторвавшись от готовки, и уделяет ему всё своё внимание. Зеркально тому, как он пропустил мимо ушей хамоватое требование гостя, который посмел помыкать чужим персоналом так, словно владеет здесь всем до последней десертной ложки. — Подай к столу виски, — Тэхён кивает на стакан, который всё ещё держит только переставшая дрожать рука. — Япония, пятнадцать лет. Шести бутылок будет достаточно.       Не проходит и пары минут, как заказ исполняют. Хосок пропускает Ючхона к столу, когда отходит чуть в сторону, и позволяет тому открыть первую из громоздких бутылок выдержанного алкоголя. — К нам на днях своевременно пришла новая партия, — поясняет заведующий с вежливой улыбкой.       Виски наполняет лишь стакан Сонвуна. Тэхён перекрывает ладонью горло своего, отказываясь от подачи, в то время как мужчина мечется глазами между ним и бутылками, но не ставит под вопрос избыточно переданную просьбу. Возможно, остаток того, что они не осилят, будет дарован ему в дорогу. Внутри, там, где мгновение назад пылала тревога, вспыхивает опрометчивая надежда. От японского виски Сонвун не отказался бы даже под прицелом. — Так бы и сразу, — слетает с цинично ухмыльнувшихся губ. Словно те не дрожали от страха мгновения назад.       Реплику не удостаивают ответом. Тэхён допивает остатки воды и отставляет бокал в сторону, чтобы не мешался под рукой. Его спокойный взгляд поднимается к закрывшему бутылку заведующему. — Благодарю. Можешь быть свободен на сегодня.       Ючхон опускается в глубоком поклоне, сложив ладони перед собой, и делает то же, когда прощается с Хосоком. Тот одаряет шеф-повара беглой улыбкой и напоследок похлопывает по спине, бросая на ухо что-то, что не касается слуха сидящих за столом. Ючхон хмурится, но тут же берёт свою мимику под контроль и соглашается сдержанным кивком, прежде чем поспешить в сторону дверей на внутреннюю кухню.       Те закрываются за ним с тихим щелчком замка, оставляя один путь отхода — за спиной Тэхёна.       Зал ресторана охватывает тишина. Тэхён бросает тканевую салфетку на опустевшую тарелку и оглядывает некогда своих людей, которые продали их обесценившуюся верность. Вид беспечно пригревших себе место гадюк вынуждает глаза сощуриться, что не ускользает от внимания. Но не успевает Сонвун отреагировать на нервирующий взгляд, неприметно ёрзая на месте, как кивком головы Тэхён даёт давно напрашивавшийся сигнал.       Растерявшие было бдительность напарники в мгновение ока оказываются на земле с заломанными за спину предплечьями. Сонвун подрывается с места, но не успевает рвануть в сторону двери, как грубо хватают и его. Одним резким движением всё стоявшее на скатерти оказывается рассыпано по мраморному полу, в то время как спиной мужчину прикладывают о стол так, что верхняя половина его тела беспомощно свисает с самого края. — Предлагаешь Сокджину сделать вид, что ничего не было? — Тэхён встряхивает его за плечи и сильнее вдавливает в острый край стола, срывая с исказившихся в гримасе боли губ болезненный стон. — Ты же знаешь, как ему не нравится строить из себя слепого. — Я бы никогда!..       Подручные Сонвуна пытаются вырваться, но под напором расположившихся между лопаток колен получается разве что бессильно взбрыкнуться. Хосок забирает у них оружие и небрежно швыряет вглубь зала, прежде чем проделать то же с трепыхающимся в железной хватке Сонвуном. Припрятанный под задравшимся пиджаком пистолет лишается патронов, которые звонко разлетаются в стороны вслед за осколками стекла, а кобура обвязывается вокруг запястий.       Скатерть нещадно мнётся от безуспешных попыток освободиться. Сонвун теряет запал по мере того, как лопатки сдираются о край стола даже сквозь одежду, а татуированные пальцы сгребают волосы на загривке и вынуждают с шипением откинуть голову назад. — Хосок, бутылку.       Голос Тэхёна спокоен, будто не он держит дезориентированное его хваткой тело. Ему подают виски, в то время как Сонвуна перехватывает пара их людей, удерживая поверх скрипящего от напора стола. Пальцы Тэхёна сдавливают гладко выбритые щёки, вынуждая до хруста распахнуть способный лишь лгать и угождать рот. — Хотел виски?       Он откручивает крышку и наклоняется ближе, к округлившимся в испуге глазам. Его собственные пылают ледяной яростью. — Давись.       Сонвун захлёбывается на первом же глотке, который ему в глотку вливают силой. Он брыкается всем телом, но его держат так крепко, что попытки высвободиться не приводят ни к чему. От расписанных стен отражается булькающий хрип и попеременный кашель сквозь вынужденные глотки. Сонвун не успевает проглатывать то, что обжигает чувствительную глотку, и жёстко держащая его щёки рука не даёт задрать голову и облегчить пытку.       Первая бутылка заканчивается слишком скоро, но не успевает он прокашляться, как новая порция жгучего виски льётся ему в бездыханный рот. Капли сбегают, огнём забираются в зажмуренные глаза, вызывая отчаянный вопль, и сила, с которой пальцы сдавливают его лицо, грозит вывихнуть челюсть. Сонвун хочет взмолиться о пощаде, но не может набрать достаточно воздуха, чтобы скопить слова на бледнеющих губах. — Ты не тем перешёл дорогу, — Тэхён сильнее задирает голову надрывающегося кашлем Сонвуна, причиняя боль. — Мы дали тебе всё. Крышу над головой, еду на столе, неприкосновенность твоей семьи.       Он встряхивает предателя за шкирку и поднимает над столом, только чтобы секунду спустя ожесточённо приложить его об твёрдую древесину. — Теперь за твои ошибки расплатишься не только ты, но и они. — Нет!..       Третья бутылка перекрывает поток мольбы, озвучивать которую уже поздно. Выдержанный виски льётся из горла янтарным потоком, привнося бледность задыхающемуся лицу.       Сонвун годами был им не только подчинённым, но и приближенным к семье человеком. Тэхён выходил его из хилого паренька, искавшего подработку и готового на всё, чтобы прокормить своих близких. Только когда Сонвун дорвался до кормушки и распробовал вкус власти, то растратил воспоминания о том, из какой грязи его вытянули.       Сытый голодного не поймёт — он забыл, каково это, сводить концы с концами. Забыл добродетель, что была проявлена к нему теми, кого Сонвун продал.       Тэхёну не интересно знать сумму, не интересны мотивы и выгода, за которой тот гнался, когда отвернулся от них. Это не первое предательство, и он не глуп, чтобы считать, что оно станет последним. Но нож от Сонвуна ощущается острее всех остальных, потому что на него Сокджин полагался. Доверял. Это опасное чувство, которое они позволяли себе изредка. И оно дало о себе знать, провалившись с оглушающим треском у них в тылу.       Выловить близких Сонвуна не составит труда — они живут с десяток этажей ниже резиденции, которую Тэхён называет своей. Он поместил их туда, сжалился так же, как когда-то сжалился и помиловал их отца, мужа, брата. Однако тот расплатился с ним изменой, и потому помилования не ждать никому.       Тэхён — живой, всё ещё дышащий пример того, что ждёт мягких сердцем, если не замести следы. Не истребить всех до последнего отпрыска. Его бы не было здесь, как и Намджуна с Сокджином, если дело в ту далёкую холодную ночь довели бы до конца.       Он научен опытом. Помнит каждое мгновение мести, которую обрушила на предателей его вернувшая власть семья.       Тэхён не позволит никому провернуть то же с ним.       Издевательская пытка забирает силы из изнеможённого Сонвуна, пока тот с трудом может дышать. Ему не дают ни мгновения на передышку, опустошая одну бутылку за другой, пока шестая мелкими стекляшками не разлетается в стороны, удовлетворив жажду напросившегося гостя. Он задыхается, мелкими судорогами сотрясаясь поверх стола, не слышит ничего сквозь стоящее в ушах сердцебиение. То цепляется за последние отголоски жизни дрожащими костлявыми пальцами, измазанными в крови. Только уже своей собственной. — Я знаю, что ты всё ещё куришь.       Сонвун не может держать глаза открытыми, но обмякает, стоит пальцам выпустить его челюсть. Отстранившийся Тэхён оборачивается к Хосоку и подставляет руку. Тот колеблется, переводя взгляд с чудом остающегося в сознании Сонвуна на мужчину, но Тэхён поднимает бровь в безмолвном предупреждении. Хосок не смеет ослушаться.       Зажигалка ложится в протянутую ладонь. Искры одним резким движением вспыхивают с предупреждающим треском огня, который Сонвун даже не слышит. Его тело изредка содрогается, губы наливаются бледным голубым, а струйки виски стекают ко лбу, где бугрятся вены. Ослеплённые бездыханностью глаза закатываются под веками, и потому мужчина не замечает то, как зажигалка вспыхивает у его горла.       Стоит огню передаться смоченной спиртом рубашке, как ресторан наполняет дробящий по перепонкам крик. В миг охваченное огнём тело падает на пол, стоит выпустить ворот подожжённой рубашки, и напарывается на рассыпанные по мрамору осколки. Сонвун содрогается в конвульсиях от нестерпимой агонии, что парализует языками охватившего его пламени, и надрывает глотку, на которой пузырится воспламенённая кожа.       Тэхён отступает и безучастно смотрит на то, как борьба стремительно покидает шарящего по земле и сдирающего связанные ладони об стекло предателя. Хосок принимает зажигалку обратно и брезгливо обегает взглядом надрывающееся в предсмертном крике тело. Одежда лоскут за лоскутом превращается в сажу, чёрным рассыпаясь по полу, где каплям пролитого на холодный мрамор виски передаётся мстительное пламя. С каждой вспышкой пепел оголяет сгорающее заживо тело, испепеляемое до хрипа в надорвавшихся гландах.       Отвратный запах жжёной кожи забивается в ноздри, но Тэхён не морщится. Отвращение на его лице показывается в глазах, когда он обходит содрогающегося в предсмертных конвульсиях тело и подходит к двум шавкам Сонвуна, которых тот затащил в петлю вслед за собой. Один из них трясётся в беззвучной истерике, глотая пугливый плач, в то время как второй отвернулся от тела Сонвуна и силой жмурит глаза, чтобы не видеть развернувшейся перед ними картины.       Тэхён грубо вздёргивает его голову и заставляет смотреть. Глаза мужчины наполняются слезами голого страха, жгущего затопившие белки красным сосуды, когда он видит сгорающее тело Сонвуна.       Эта картина не для слабых душой. Скорее, для тех, у кого её нет. Не было в помине.       Отражение в блестящих от слёз глазах не даёт очнуться от кошмара, которым это мгновение будет преследовать доносчика до конца его дней. — Передай Юнхо, если он посмеет вновь сунуться к нам, то я выловлю всех его крыс одну за другой. До тех пор, пока не дойду до него, — тихо говорит Тэхён и встряхивает надрывающегося плачем предателя, которому сохранил жизнь лишь по одной причине. Чтобы его послание было передано.       Мужчина продолжает смотреть на безжизненно осевшее на земле тело, отдающее всплесками чёрного поверх болезненно розовой, местами багряной кожи. Из его распахнутого рта рвётся только загнанное дыхание, вытесняющее из головы осознание произошедшего.       Не дождавшийся ответа Тэхён стискивает челюсть и вздёргивает его за скальп, чтобы приложить головой об мрамор пола и привести в чувства. — Ты меня понял?       Ответом сквозь марево шока служит дёрганый кивок. Мужчина промаргивается, будто это поможет выжечь увиденное из-под век, и смахивает каплю крови, когда та сползает по его виску и отравляет белизну глаз.       Однако кивка недостаточно. — Я не слышу.       Тэхён бьёт его об пол снова, срывая с исказившихся губ задавленный хрип. Поверх него рвётся отчаянный шёпот, взбаламученный пережитой тревогой и осознанием, как близко прошла мимо смерть. — Да.       Кровь пачкает пятнистый мрамор, стоит Тэхёну отстраниться. Он смотрит на струйки, что бегут по его запястьям и забираются в мелкие чешуйки, рассыпанные по коже. Поверх белого алый смотрится ещё более завораживающе. — Покажите ему, где выход, — бросает Тэхён, когда поднимается на ноги и кивает Хосоку на дверь.       Тот опускает взгляд на поваленных на землю крыс и хмурится, прикидывая, как следует разобраться со вторым. — А как же?..       Звук выстрела обрубает вопрос на корню.       Помилованный подручный срывается на откровенный плач, подгибая ноги и скребя ногтями по полу, стоит колену исчезнуть с его спины. Тэхён убирает пистолет и подцепляет со стола оливку, когда, не удостоив сгоревшее тело прощальным взглядом, направляется в сторону выхода. Шаги надрывают тишину поверх забитых всхлипов, которые остаются за спиной, обтянутой запачкавшимся кровью пиджаком.       Со скрипом петель оливковая косточка падает на пол и откатывается вглубь зала. Туда, где в приглушённом свете закрывшегося ресторана осталась выжженной кожа обуглившегося лица.

***

      Манжеты рубашки в полумраке салона отдают янтарём поверх белого хлопка. Тэхён расстёгивает запонки и закатывает рукава так, чтобы скрыть алые капли от взглядов, пророненных украдкой. Сам он и без того видит на своих руках ту кровь, которую давно уже смыл. Её не выскрести из-под кожи, куда она намертво въелась со дня, когда ему пришлось повзрослеть.       Движок машины заходится приглушённым рыком, стоит двери захлопнуться за Хосоком. Тот раскидывается на сиденье, вытягивая ноги, и тянется опустить окно. Тэхён его за ним закрывает и, пропустив мимо ушей недовольный цок, обращается к ждущему команды водителю. — В «Дракон».       Сбоку раздаётся ещё один цок, но в этот раз он не пренебрежительный. Скорее, глумящийся. Хосок расстёгивает пуговицы пиджака и отворачивается к окну, от взгляда, который прикипает к его бесстрастному лицу.       Тэхён поднимает бровь. — Ты что-то хочешь сказать?       Хосок бегло оборачивается. Его лицо сохраняет невозмутимость, как и тон голоса. В глазах же мелькает едкая искра. — Иногда меня посещает жутко сильное желание побывать в твоей голове.       Тэхён тянет уголок губ в расслабленной усмешке. Взгляд следом устремляется за окно, прежде чем он достаёт из кармана платок в желании избавиться от запачкавшей руки крови.       Там, куда он держит путь, навряд ли её встретят радушно. — Ты не продержался бы и минуты.       Хосок усмехается в тон ему. — Ваша с Намджуном озабоченность этим местом правда удивляет, — закатив глаза. — У танцоров две функции — подбирать одежду и раздеваться, а тащитесь вы с этого как оголодавшие псы с кости. — Хосок.       Тот обращает на него взгляд. Кожаные сиденья проседают и скрипят, когда Тэхён подаётся ближе, чтобы поддеть чужой пиджак, и прячет во внутреннем кармане усеянный алыми каплями платок. — Следи за языком, пока я не затолкал его тебе в глотку.       Хосок ощутимо выдыхает, отчего грудь, по которой Тэхён похлопывает, впадает под давлением наседающей близости. Машина делает плавный поворот в то же мгновение, когда Тэхён отсаживается обратно и откидывает голову на спинку кресла, прикрыв веки.       Повода осуществить угрозу ему не дают.       Кабаре встречает броским свечением вывески, что алым льётся на влажный от прошедшего дождя асфальт. В воздухе пахнет свежестью, однако она обрывается, стоит только переступить порог «Дракона». Всё вокруг заполоняет смесь дорогого резкого парфюма, от которого свербит в слизистой. Блеск украшений взмыливает взгляд, который высматривает одно — ворох чёрных перьев и сценическую улыбку, которая не касается сверкающих под прожекторами глаз.       В фойе почти не осталось людей, когда Тэхён проходит вглубь кабаре. Пара зрителей ещё занята сборами, пока гардеробщик освобождает последние крючки от вещей. На него не засматриваются. Узнают по одному взгляду и тут же отводят глаза в пол, задавив в себе любопытство и спесивое сравнение, с которым любят пробегаться по толпе в подобных кругах.       Зрительный зал наполнен готовящимся к закрытию персоналом. Все они опускаются в поклоне, когда замечают вошедшего Тэхёна, но тот не задерживается ради разговора. Заминку в шаге не вызывает даже показавшийся из-за кулис Намджун.       Работа здесь всегда давалась тому легко. Будь то контроль за выступлениями, переговоры за закрытыми дверьми, пока сцена отвлекает ветреных зрителей, или пересчёт льющейся в карманы выручки.       Намджун всегда хорошо управлялся с числами. С танцорами своего кабаре — ещё лучше.       Пока к коллективу не присоединился Чимин.       Тэхён задерживает взгляд на лице брата, за которым замечает непривычную ему ухмылку на губах. Они выглядят будто вспухшими, с оттенком красного в уголке. Он щурится, когда их глаза встречаются и Намджун окликает его. Желает узнать, как прошла встреча с Сонвуном.       Взгляда на закатанные рукава рубашки, на которой всё же заметны кровавые пятна, достаточно, чтобы вопрос сам обрёл безмолвный ответ.       Закулисье ласкает глаза приятным полумраком. Тэхён ступал сюда единожды, в день открытия, и с того дня не посещал «Дракон» много лет. До тех пор, пока алые стены не заключили его в своей каторге пленённым зрителем, урвав на наживку.       К ней Тэхёна и тянет в это мгновение, что шаг за шагом приближает к прикрытой в конце коридора двери.        За скрежетом петель следует суматошное шуршание и тихий, будто застигнутый врасплох вдох. Тэхён находит взглядом профиль артиста, о котором знает не понаслышке — Чимин оглядывается через плечо, на котором всё ещё покоится сценический костюм. Расстёгнутая наполовину молния и загнанный взгляд наводят на мысли, что он прервал его за переодеванием.       Тэхён отворачивается, не находя ни капли интереса в том, чтобы смущать и без того не кажущегося довольным его появлением парня. Тот не здоровается и едва слышно фыркает, но мельком дёргает подбородком в поклоне, прежде чем скрыться за ширмой. Из-за плотной перегородки раздаётся шелест одежды, и совсем скоро переодевшийся из костюма Чимин появляется в поле зрения и подхватывает со стула сумку, сжав лямку до побелевших костяшек.       Взгляд Тэхёна цепляется за смазанную алую помаду, когда он оборачивается и ступает внутрь гримёрной. Чимин, должно быть, ловит его на этом и поспешно опускает голову, стоит Тэхёну усмехнуться. Звук тихий, скорее — себе под нос, но парень щерится ещё сильней и тянется к оставленной на столике упаковке влажных салфеток.       Тэхён возводит взгляд к потолку, когда проходит вглубь и оставляет дверной проём открытым для побега. Чимин наверняка отсчитывает до него мгновения. Раздражённо выдыхая, парень в последний раз проводит салфеткой по губам и комкает ту, прежде чем выбросить замазавшийся алым комок в мусорку и натянуть лямку сумки на плечо. Оно напряжено, как и всё в танцоре. То, как сильно он обходит Тэхёна, когда устремляется на выход, говорит само за себя.       Чимин без лишних слов понял, для чего он здесь.       Тэхён, не задав ни единого вопроса, уловил причину смазавшейся помаде.       Он убедится в правоте своей догадки позже. Всё, чего мужчина желает в это мгновение, — это поймать в плен очертания вечно поджатых плеч, которые плавятся, подобно воску, от одного лишь верного его касания.       Закрытая за Чимином дверь оставляет в почти полной тишине. Сквозь стены проносится шум переговаривающихся голосов, ножки кресел проходятся по полу. Ещё не больше получаса назад всё вокруг было окутано сборами, сменой костюмов и перемещением лучей света по охваченной действом сцене. Теперь же, по закрытии, в кабаре не осталось ничего, кроме персонала и мотива, на поводу у которого Тэхён вновь находит себя на пороге «Дракона».       Уже давно он не испытывал нечто подобное, но ничего не может поделать с тем, как дыхание отягощается, а в паху ощутимо стягивает при взгляде на обрамлённую жемчугом кожу. Влечение к ней томится на подкорке и сейчас, в предвкушении столкновения, о котором его так молили в мерклом свете машинного салона.       «Ты придёшь в следующую пятницу?»       Тэхён пришёл. Как и в пятницу после, так и в последующую. Как и сегодня, поскольку взгляда, который при выходе на сцену сразу искал его, было достаточно, чтобы заставить возвращаться. Хотеть этого самому.       Он выкрадывал артиста с порога кабаре, стоило тому покончить со сборами. Чонгук оказался робеюще немногословным, ярким контрастом образу, который примерял вместе с костюмами всякий раз, когда выходил на сцену. Это завлекало. Желание раскрыть лепесток за лепестком, пока закравшийся в мысли танцор не распустится так, как Тэхён замечал за ним в те мгновения, когда овладевал вниманием юноши наедине.       Телефон во внутреннем кармане отдаёт слабой вибрацией. Прислонившись бедром к столику, он достаёт его из пиджака и бросает взгляд на экран, вспыхнувший от пришедших уведомлений. Британский номер. Связь глубоко в здании едва ли ловит, но Тэхён не печатает ответ, ограничившись быстро пробежавшим по сообщениям взглядом.       Внимание привлекают торопливые шаги, стоит телефону укрыться от поднявшегося к двери взора. Чонгук влетает в гримёрку, словно всполошившийся лебедь, желающий укрыться в своём гнезде. Его волосы растрепались, верхние пуговицы алой рубашки болтаются расстёгнутыми и являют взгляду отливающую блёстками кожу, тепло которой уже стало таким знакомым. Искомым.       Он кажется вымотавшимся, даже больше, чем обычно. Только в мнимом гнезде Чонгуку не найти уединения и покоя. Туда пробрался хищник, и глаза его округляются, а тело замирает на полушаге от осознания, что он попал к тому в желанную ловушку.       Скулы моментально рдеют, даже под слоем пудры, которую закончивший выступать артист не успел смыть. Он выглядит застигнутым врасплох, вопреки блеску подчёркнутых глаз, уголки которых сверкают так же, как и там, на сцене, Чонгук сверкает улыбкой. Такой же фальшиво-натянутой, как и всё в этом прожжённом месте.       Юноша приходит в себя быстрее, чем сам ожидал. Проходя к зеркалу у своего столика, он оборачивается спиной к Тэхёну, от которого его отделяют считанные шаги. Сократить их самостоятельно Чонгук не находит сил. Тягостная усталость в нём сменилась упованием, стоило найти взгляд Тэхёна с порога, на котором он уже потерял надежду увидеть его этой ночью, но всё же...       Долгожданная встреча не перебивает горький привкус разочарования, которое надавило на грудь, стоило ему обежать взглядом зал при первом выступлении и не найти Тэхёна.       Чонгуку давно пора свыкнуться с мыслью, что мужчину ему не предугадать. Но сдержаться от досадливой колкости он не может. — Тебя не было в зале.       Голос хрипит после долгой ночи выступлений. Чонгук прочищает горло и тянется к ватным дискам, чтобы избавиться от грима, но замечает движение в отражении запылившегося зеркала. До того, как он успевает отозваться, его талию капканом обвивают руки, а губы прижимаются к шее, аккурат у седьмого позвонка. — Помешали неотложные дела, — ласкает чувствительную до предела кожу.       По телу, там, где его касаются, разливается приятное тепло, грозящее перерасти в лихорадку. Чонгук чувствует, как усыпают его мурашки, не может воспротивиться тому, как реагирует на запредельно наглые касания.       Тэхён не может не замечать это тоже.       Обвившие талию руки вынуждают обернуться и вжаться в край туалетного столика под напором загнавшего его к зеркалу тела. Ладони сами собой опускаются на грудь, по которой Чонгук мельком проводит, прежде чем осторожно накрыть плечи мужчины и покладисто податься навстречу. Его взгляд, однако, уходит в сторону, выдавая расстройство прошёптанным в его кожу ответом. Он не хочет показывать свою уязвимость, выставить себя слабым и полагающимся на чьё-то внимание. На внимание Тэхёна, непредсказуемость которого не давала ему покоя с первой их встречи.       Чонгук искренне разочаровался, когда не почувствовал его взгляд на себе этим вечером. Пугается того, как воспламенился за мимолётное мгновение, стоило наконец урвать этот же взгляд в гримёрной по завершении ночи, чего он совсем не ожидал. — Я жутко устал, — наперекор желанию растянуть эту встречу слетает с губ.       Это правда. В нём не осталось сил ни на какие преграды, которыми Чонгук мог бы оградить себя от излишних терзаний. Душевных, не телесных. Тело его уже давно капитулировало, вывесив белоснежный в темени чужих глаз флаг.       Тэхён не даёт ему погрязнуть в этих мыслях, коршуном круживших в голове последние беспокойные часы. Перехватив аккуратный подбородок, он заставляет юношу вновь посмотреть ему в глаза и подаётся ближе, пока не ловит чужой сбивчивый выдох своими губами. — Мы ненадолго.       Чонгук вглядывается в лицо, замершее так близко к его собственному. Дыхание свистит в горле, переполненное жаром чужой близости и слабыми нотками парфюма, как его, так и Тэхёна. Завлекающая смесь забирается в мысли, подчиняя их своей воле. Не позволяет испугаться того, что он замечает на закатанных по локти рукавах, стоит опустить взгляд туда, где покоятся его ладони.       Багряные капли уловимы даже в тусклом свечении лампочек, обрамляющих зеркало за спиной. Дрожь пробирает пальцы, карабкается вверх, к плечам, и скапливается в пояснице, которую оглаживает вольная ладонь. Чонгук безотчётно льнёт ей навстречу и облизывает губы, которыми собрал промолвленные так искушающе слова.       Он уже смирился с тем, что этот мужчина его притягивает. Для него это не стало открытием, не обрушилось на сердце откровенным потрясением. У Чонгука и прежде были увлечённости, в том числе — его полом, но это… Увлечённость здесь не имела места.       Скорее, в его отзывчиво подавшемся навстречу теле пылала жажда.       Затаив дыхание, он вновь встречает прикованный к его дрогнувшим ресницам взгляд. В близости Тэхёна Чонгук забывает, как дышать. Существует ли что-либо ещё, кроме тела под его ладонями и глаз, в которых он потонул, стоило только почувствовать на себе их обезоруживающее внимание.       Он не знает, что стоит за уверяющими словами Тэхёна. Чего тот от него хочет. Чонгук боится думать об этом.       Ему и не нужно — не когда тот подаётся ближе и касается воротника распахнутой рубашки. — Я знаю, что сегодня ты выступал с новым номером, — голос вкрадчивым бархатом пробегается по пылающей коже. Их глаза встречаются, стоит Тэхёну поддеть алый шёлк и оголить выступающие ключицы. — Станцуешь мне на бис?       Усталость покидает нутро и вытесняется волнующим трепетом, которого Чонгук уже не страшится. Страх и здравый смысл притуплены воспоминанием поцелуя и осознанием, что он не сможет оставить его позади.       Ответ — безоговорочная капитуляция — вязко скапливается на кончике языка, которым хочется смочить пересохшие губы. Тэхён падает к ним глазами, раскрыв под себя напором надавившей на нижнюю губу подушечки пальца. Веки Чонгука смыкаются, заведомо павшие в предначертанной битве, и слова ускользают сквозь пальцы, в которых загнанной птицей бьётся дрожь.       Удерживаемый татуированными пальцами подбородок опускается в поверженном кивке. Чонгук выпускает тихий вдох и льнёт навстречу, стоит губам Тэхёна скользнуть так близко к его собственным. В обещании того, чем окупится Чонгуку его согласие.       Он идёт на поводу у обвившейся змеёй вокруг запястья руки и позволяет впитавшему его бессильный надлом Тэхёну вызволить себя из гримёрки. Но никак не из клетки, на замок которой запирает себя сам.

***

      Ночная прохлада касается лица, стоит переступить порог. Взгляд обегает залитые мраком стены, местами усыпанные картинами и зеркалами. В одном из них Чонгук находит себя и тихо выдыхает, когда видит сумрачную бледность искажённого любопытством лица.       Шаги за спиной нагоняют его быстрее, чем он может пройти вглубь просторного зала. Рой небоскрёбов за окном манит, и Чонгук позволяет себе вольность податься ближе, коснуться ладонью стекла. То холодком отдаётся в запястье, где всё ещё сверкает жемчужная пуговица сценической рубашки.       Лампочки на мгновение ослепляют, пока глаза не свыкаются с мягким свечением подвешенных под высокими потолками люстр. В отражении глаза находят Тэхёна, остановившегося у протяжённого стола. Чонгук замечает движение обернувшейся к нему головы, медлит мгновение, смакуя завораживающий вид. Он никогда ещё не вскарабкивался так высоко, чтобы взглянуть на город, распростёртый будто у него на ладони.       Приоткрытое окно развевает собранные волосы, всё ещё хранящие очертания сценической укладки. Сердце бьётся быстрее обычного, но Чонгук свыкся с этим чувством так же, как свыкся с бегущим по телу током, стоило ему почувствовать рядом близость Тэхёна. — Здесь просторно... — нарушает умиротворённую тишину. — Я бы не смог жить в таком месте совсем один.       Краем глаза он бросает взгляд на Тэхёна. Заброшенная удочка мельком покачивается на равномерной глади, пока поплавок не утаскивает на дно: — Я провожу здесь не так много времени.       Тэхён оборачивается спиной, открывает взору в отражении обтянутые рубашкой плечи. Те расправляются, когда он тянется за бокалом для выуженной бутылки с тёмным стеклом и оборачивается, находя тут же спрятавшего глаза Чонгука. В его лице не заметно тягости, но что-то в глазах пригвождает к месту. Там, где юноша замер у усеянного следами прошедшего дождя окна.       Слова неоднозначны — не опровергают, но и не подтверждают то, что он живёт здесь сам по себе. Чонгук закусывает губу, когда бросает последний взгляд на распростёртый на горизонте город и неспешным шагом возвращается к просторному кухонному острову.       Его встречают наполненным бокалом. Кончика языка касается приятная горечь, но послевкусие у первого глотка мягкое. Чонгук обращает взгляд к остановившемуся по ту сторону острова мужчине и мельком улыбается, когда тот поднимает бокал в мнимом тосте. — К тому же одиночество перестаёт казаться пугающим, когда ты понимаешь, на что способны люди вокруг тебя.       Чонгук отводит взгляд и отставляет в сторону вино. Белое, сухое. Он не может сказать точно, но на вкус оно кажется южным. Наверняка цвело, обласканное солнцем и росой, пока его не закупорили и не упрятали в сырой теснящей темноте.       Ему это знакомо.       Чонгук знает, какие умыслы могут ждать своего часа в душе у тех, кого он некогда держал близко к себе. Однако одиночество его всё ещё пугает. Быть рядом с кем-то, даже заклятым врагом, позволяет заземлить мысли в противостоянии, страхе, презрении. Никак не замыкаться в собственной голове, потому что более алчного ненавистника, чем свой разум, Чонгуку не знать.       Стекло с тихим звоном встречается со стойкой, подобно лязгу мыслей, пробуждённых сказанными словами. Он пробегается взглядом по сторонам и останавливается им на Тэхёне, всё ещё держащем ножку бокала. Вспыльчивая идея импульсом проносится в голове, отвлекая ту от воспоминаний. Тэхён хотел увидеть его новый номер, который в ночь премьеры упустил. У Чонгука с собой нет костюма, но он так и не переоделся из сценического образа, в котором покинул «Дракон».       Ему не впервой выступать не на сцене, которая правильно подобранным светом и музыкой выставляет артистов с их лучшей стороны. Чонгук в отдалении от кабаре не стесняется своей худшей, даже если прикованные к нему глаза наполняют щекочущим трепетанием сквозь разделяющее их расстояние.       Он сокращает его, когда отодвигает стул и взбирается на сиденье, прежде чем ступить на холодную поверхность острова. На том выставлена лишь пара мисок и ваз, но Чонгук проскальзывает между, словно они не препятствуют танцу, который впервые увидела сцена этой ночью. — Так уж и быть, я выступлю на бис, — соглашается он и выцепляет из вазы цветок, лепестками которого указывает на Тэхёна. — Но только если на этот раз Вы не упустите ни единого движения.       Ответом ему служит сощурившиеся глаза, но Чонгук готов поклясться, что видит в них вспыхнувший блеск.       Музыка сама собой восполняется в голове и охватывает тело вплоть до поднявшихся в открывающем танец движении кистей. Первая строчка соскакивает с кончика языка, который всё ещё хранит послевкусие вина и жара губ, что распробовали Чонгука лишь единожды. Он облизывает свои и пропускает сквозь тело первый куплет, завлекающий узнать, что же ждёт зрителя дальше.       Номер отдалённо перекликается с движениями, которые ему хотели навязать в новом сольном выступлении. Компромиссом стало изобилие элементов, эхом отдающих к балету. Тяга к казавшимся лёгкими пируэтам вновь наполнила вены, что так соскучились по танцу в те годы, когда Чонгук не позволял себе ни единого лаконичного взмаха руки или инстинктивной позиции ног.       Взгляд поверх бокала не покидает его, впитывает каждую пропетую строчку, которую он исполняет на свой мотив. Ему нравилось подбивать себя под образ, требуемый поставленными номерами, но в это мгновение Чонгук позволяет себе вольность разбавить выступление собой.       Эту вольность встречают отставленным в сторону бокалом, стоит Тэхёну податься ближе к взобравшемуся на кухонный остров юноше.       Язык бегло собирает каплю вина с уголка губ, чем привлекает к ним взгляд. Чонгук закусывает собственную губу и оборачивается в пируэте, которым пробирается мимо последней из препятствующих ему ваз. Сорвавшиеся на лицо волосы приятно щекочут кожу, и он смахивает их, не выбиваясь из танца, который дарует определённой паре глаз.       Жажда прикосновения побуждает сократить кажущееся бесконечным расстояние между ними. Обегающие изогнутое в танце тело глаза тлеющими угольками проносятся по коже, которую прикрывает струящийся шёлк. В нём с каждым мгновением становится всё более душно.       Их взгляды переплетаются в танце, который едва выходит вынести. Пульс бьётся в унисон с шагами, что ведут Чонгука по тропе, у которой может не быть пути назад. Однако он не оступается, не сворачивает с петляющей дорожки собственного номера. Вплоть до мгновения, пока не замолкает с мелодичной нотой, что подвела выступление к завершению.       Чонгук ступает на самый край и замирает, позволяя себе лёгкую одышку. Сердцебиение отдаётся в скулы, охваченные краской от исполненного номера. На кончиках пальцев пылает желание коснуться выраженного изгиба губ, огладить там, где он коснулся поцелуями, казалось бы, совсем недавно. Сейчас же прошедшее время ощущается душащей вечностью.       Тэхён овладевал его мыслями, стоило тем вырваться из потока многоликих ночей в кабаре и репетиций, которые требовали его внимания. Их было бессчётное количество, но Чонгук свыкся с этим так же, как свыкся с осмыслением, что засевший в сознании облик уже не оставит его в покое.       Он этому и не противится. Напротив, дожидается мгновений встречи, от которой Тэхён не даёт ему укрыться.       Не то чтобы Чонгуку того хочется. Только лишь самую малость.       Изводить зрителей его учила ещё балетмейстер.       Он опускается на край и свешивает ноги, одной из которых упирается в чужое бедро. Тэхён не сопротивляется, когда позволяет усадить себя под раскалённым вниманием взглядом. Чонгук упирается в приятную прохладу мрамора и соскальзывает с островка, но ступни касаются пола лишь на мгновение.       Оно ему требуется, чтобы взобраться на кресло следом за откинувшимся на спинку Тэхёном. — Я удовлетворил твой запрос?       Отзеркаленные слова возвращают в ночь, когда Чонгук впервые станцевал для мужчины. Воспоминание мимолётным смешком подбирается к губам, растягивая те в улыбке.       Ладони оборачиваются вокруг его талии и оглаживают поясницу, прежде чем сжать в тиски и привлечь ближе. Чонгук упирается в грудь, к которой наперекор рвётся ближе звонко бьющееся сердце. Усмиряет его лишь вкрадчивость глаз, оказавшихся непомерно близко к распалённому упованием лицу, и пугливые догадки, что плодятся в голове, стоит вновь метнуть взор к рубашке под его ладонями. — Чья это кровь?       Чонгук выпускает из клетки под лёгкими вопрос, который терзал его с момента, когда он заметил Тэхёна ждущим в гримёрной. — Ты правда хочешь знать? — слышится спокойно в ответ.       Нет, отнюдь не хочет. Чонгук боится узнать ответ так же сильно, как страшит его россыпь багряных всплесков на белой ткани.       Он льнёт ближе и обвивает руками шею Тэхёна, сокращая пространство, в котором пока ещё бесследно теряется их дыхание. Следующий его выдох переплетается с мужчиной, когда тот ведёт выше по изгибу спины и проходится между лопаток, побуждая веки Чонгука мельком опуститься. — Это связано с тем, почему ты опоздал?       Он отрывает стебель цветка и заправляет его в тёмные локоны, среди которых раскрываются багряные лепестки. Тэхён позволяет ему это, ладонью обхватывает лицо, которое ласкает взглядом. Губы инстинктивно распахиваются, а по шее бежит стая зябких мурашек, укрыться от которых хочется в пекле загнавшего Чонгука в свой капкан тела. Медленно, но верно это стремление перерастает в манию, воспротивиться которой он не находит сил.       Причины — да. Но никак не желание.       Эхо прошёптанного вопроса отзывается в плечах отчуждённой дрожью. Она усиливается под взглядом глаз, в которые Чонгук смотрит так же пристально. Вглядывается в поиске ответа, но лишь загоняет себя глубже в лабиринт, из которого нет выхода.       Ему не отвечают. По крайней мере, не словами.       Губы Тэхёна берут в плен его следующий выдох, сражают наповал хлипкие заслонки, выставленные пока ещё держащем контур телом. Контроль над ним ускользает вслед за дрожью, которая проносится по позвонкам и вынуждает сильнее стиснуть бёдра Тэхёна и податься ближе. Пока их тела не сталкиваются, линия к выраженной линии, не оставляя между никакого пространства.       Чонгук выстанывает в поцелуй и позволяет себе запустить пальцы в волосы мужчины, к которому он льнёт сквозь охватившую тело лихорадку. Мысли путаются в голове от бездыханности, вызванной напором Тэхёна. Его поцелуи и касания жгут там, где дотрагиваются ослабленного тела. Словно масло, Чонгук мякнет в терпкой хватке, сжавшей шёлк до ласкающего слух шелеста, которому резонирует его пульс. Гулко бьющийся там, где шею увивают бесчисленные нити, усеянные жемчужинами.       Их языки сталкиваются, стоит Тэхёну надавить на родинку у края губ и раскрыть Чонгука под себя. В ответ ему даруют протяжный всхлип, сильнее обвивают шею и вжимаются в грудь, ища якорь в тесноте объятий. Рубашка комкается, стоит ладони пробраться под ткань и надавить на поясницу, и Чонгук дрожит всем телом от испепеляющего соприкосновения их кожи.       Он отрывается силой, с ощутимой одышкой, которая покидает тронутые краской губы. В них эхом отдаётся поцелуй, несдержанный и бурный. Взгляд Тэхёна испепеляет их следом за лаской, прервать которую далось с таким трудом. — Я хочу понимать, во что ввязываюсь, — настаивает Чонгук, но, вопреки словам, жмётся ближе так, что лопатки сильнее проступают и сводятся друг с другом. Последний оплот полыхает в уязвимом голосе: — Я всё ещё почти ничего про тебя не знаю.       Глаза, возведённые к нему, кажутся темнее в такой близи их тел. В первую их встречу они взяли Чонгука в плен, и с тех пор ничего так и не изменилось. Он всё ещё с трудом удерживает их взгляд, но то, как Тэхён смотрит на него сейчас, вызывает уже не волнение.       Чонгук хочет услышать ответ так же сильно, как хочет вновь ощутить страстные губы на своих.       Дыхание прерывается, замирая на языке, когда Тэхён подаётся ближе. Носом он проводит по скуле, щекочет ресницами запредельно чувствительную кожу. Его касания оставляют ожоги, но Чонгук не может противиться тому, чтобы жадно желать ещё — подаётся навстречу, смакует сжавшую талию руку, когда Тэхён касается губами там, где пролился на щёки румянец. — Та ночь, в которую мы встретились, для тебя наверняка была шоком, — голос его тихий, но сталь в нём отдаёт непоколебимой уверенностью, от которой плечи усеивают мурашки. Чонгук кивает и сильнее льнёт навстречу, задевает кончиком носа его. Ладонь находит его шею и ведёт выше, к щеке, пока не поддевает лицо и не вынуждает их взгляды встретиться вновь.       Тэхён смотрит отрезвляюще, даже если его близость и жар разделённого дыхания пленит, и выговаривает так же негромко, но ощутимо: — Для меня подобное — рутина.       Он обегает глазами поджавшиеся губы, мягкость которых чувствует даже без нужды касаться. Чонгук жмурится, словно промолвленные слова причиняют ему боль.       Если он не может принять даже это, простое признание в том, о чём догадывается и сам, как же он сможет снести столкновение с воплощениями этого признания?       Тэхён прижимается лбом к его и ближе привлекает к себе зажавшееся тело. Его губы целуют уголок рта, скользят по нежной коже и замирают у родинки. Запястье Чонгука поддевают и ведут им ниже, пока его ладонь не касается рубашки там, где ту запятнала пропитавшая ткань кровь, а заключающий шёпот не оседает на коже твёрдым обещанием. — Но за каждую пролитую каплю крови своего я забираю в десять раз больше.       Бутон выскальзывает из волос, стоит Чонгуку сжать тёмные пряди в своей хватке и отозваться на поцелуй, что крючком утягивает в пучину, из которой не выкарабкаться самому. Он оглаживает кожу там, где её запачкала цветочная пыльца, и ловит губами стон, который прячет под забившимся резвее сердцем.       Низкий звук расходится под кожей и оседает в паху терпким комком, который тянет распутать подавшимися навстречу бёдрами, какую бы тень ни отбрасывали прошёптанные в его губы слова.       Тэхён дразняще цепляет нижнюю полную губу зубами, прежде чем обхватить ягодицы юноши и вжать в свой пах. Дрожащие пальцы Чонгука забираются под воротник рубашки и слабо царапают кожу, отчего по той пробегаются крапинки вызванных им мурашек. Требовательная хватка вымогает всё сопротивление из прогнувшегося тела, которое вспыхивает мириадами мелких искр, стоит губам Тэхёна соскользнуть к шее и сорвать с его губ очередной протяжный стон.       Чонгук срывается на ах и стискивает заключённую в рубашку талию, когда его в одно сильное движение поднимают с чужих колен. Спешные уверенные шаги ускользают из периферии, пока его спина не встречается с прохладной кожей. Он мельком распахивает веки и врезается глазами в потолок, в отражении которого видит себя. Закрытого телом нависшего сверху мужчины, под которым он в это мгновение готов сгореть дотла.       Эта картина вынуждает взгляд помутиться вслед за рассудком, который Тэхён подчиняет себе.       Ресницы Чонгука сражено опускаются, стоит губам вновь впиться в его в яром поцелуе. Он вцепляется в плечи Тэхёна, всё ещё укрытые рубашкой, несогласно стонет и впускает ногти в кожу, побуждая прогнуться ближе. Диван нещадно скрипит под давлением сплетённых тел, но Чонгук не слышит ничего, кроме влажных звуков поцелуя и шелеста ткани, от которой ему вдруг так хочется поскорее избавиться.       Тэхён отрывается от него на мгновение, чтобы растолкнуть поджавшиеся непроизвольно колени. Чонгук вцепляется в тёмную обивку и опускает взгляд туда, где крупная ладонь пробирается вверх по внутренней стороне бедра. Его брюки выдают воздействие Тэхёна на него с потрохами, но Чонгук слишком распалён, чтобы смутиться сильнее, нежели вспыхнувший ещё ярче румянец и блеск замутнённых, полуприкрытых глаз.       Возбуждение бьётся в обрамлении кожи, которая кажется такой тесной, что из нее хочется высвободиться следом за одеждой. Чонгук приподнимается и позволяет избавить себя от рубашки пуговица за пуговицей — Тэхён не смеет рвать его костюм. Его глаза неспешно пробегаются по оголяемой им коже, смакуют каждый сантиметр, который он обнажает выверенным движением пальцев. Их отпечатки всё ещё ощущаются на талии, поверх бёдер. Чонгук хочет вновь почувствовать их давление своей кожей.       Их тела сталкиваются вновь, стоит ему раскрыться и впустить Тэхёна между своих ног. Оголённую кожу обжигает касаниями и поцелуями, которые обрушиваются на Чонгука без преграды одежды. Хочется избавиться и от её остатков, но ладонь, что поддевает его поясницу и вжимает их бёдра друг в друга, забирает последние отголоски мыслей из воспламенённого отнюдь не усталостью и изнурением тела.       В паху ворочается жаркий узел, проступая смазкой в тесноте брюк, стоит губам впиться в тонкую кожу поверх ключиц. Тэхён до вмятин обхватывает его под рёбрами, оставляет свой след, который Чонгуку не выскрести. До тех пор, пока мужчина не обновит их сам.       Сжав пальцы в чёрных кудрях, он отрывает того от своей шеи и жмётся губами к очертанию татуировки, что мелькает поверх мешающейся рубашки. Чонгук хочет вцепиться в воротник, вытянуть её из-под брюк и коснуться завлекающего тепла, к которому манит словно магнитом. Это желание пробивает до кончиков пальцев, которыми он до ломки жаждет ощутить бархат чужого тела. — Хочу... Ты тоже, — на издыхании слетает с распухших губ, стоит ему требовательно подцепить ворот рубашки.       Пальцы Чонгука дрожат, не попадают по пуговицам. Живот впадает от бездыханности и возбуждения, что наполняет мышцы паха, на который давит чужой, прежде чем Тэхён следует его просьбе. Считывает отчаянное желание в ломком голосе и потакает ему, отрываясь от обессилевшего под ним тела.       Чонгук смотрит помутнёнными глазами на нависшего над ним мужчину. Его же глаза упустили взвешенность и равнодушие, с которым он столкнулся при первом пересечении их взглядов. Сейчас Тэхён смотрит голодно. Бесконтрольно. С обещанием.       Чонгуку не выбраться из этих тисков невредимым. Уже разбросанные по телу метки служат тому свидетельством.       Пуговицы одна за другой покидают петельки, пока взору не открывается мёд сильного тела. Чонгук проходится юрким языком по губам, чувствует, как вспухли те от бешеного напора и дразнящих укусов. Кожа горит там, где помнит пылкие касания, но взгляд приковывают струйки крови, что высохли на расправившихся рукавах.       Рубашка падает на пол, ускользая из поля зрения так же, как опасливые воспоминания о сущности пятен ускользают из взбеленившихся мыслей.       Сквозь волнительный трепет подушечки пальцев касаются дракона, раскинувшегося по накрывшему его телу. Чонгук жадно вбирает татуировку взглядом и закусывает губу, на которой чувствует концентрат палящего внимания. — Красиво, — мягко, почти беззвучно слетает с налившихся алым губ.       Тэхён силой выдыхает, когда он следует за порывом и касается языком белой чешуи, раскинувшейся поверх плеча. Рука благоговейно ведёт ниже, задевает твёрдые соски и изводяще проводит по впадине пресса, пробираясь к паху. Хриплое дыхание ласкает слух и сладко скапливается между бёдрами, отдаваясь сильным импульсом туда, где Чонгуку необходимо вновь ощутить давление вольных касаний.       Он выпустил тихое слово бессознательно, затерявшись среди изгибов белых линий в свечении люстр над их головами. Тэхён замер, позволив ему этот порыв и задержавшись нечитаемым, тяжёлым взглядом на невинно распалённом лице под ним.       Чонгуку не нужно знать смысл выбитого иглами поверх кожи рисунка, чтобы видеть, как искусно тот её украшает.       Он обвивает Тэхёна и притягивает ниже, чтобы вновь столкнуть их губы в поцелуе. Бёдра сами задают темп, льнут навстречу красноречивому бугру в укрытии брюк, который Чонгук сдавливает дерзким касанием пальцев. Тэхён медлит мгновение, словно всё ещё осмысляет пророненный шёпот, но тело берёт лихорадочным током, стоит его рукам вновь сжать Чонгука и вдавить в диванные подушки, пресекая самовольничество. Всё сопротивление покидает юношу вместе с надломанным всхлипом наслаждения, когда ладонь сдавливает его поясницу до побеления кожи, а член сквозь слои ткани толкается между ягодицами.       Мучительная дрожь охватывает истомившееся в сильной хватке тело, стоит лишь представить толчок без препятствий одежды. Как глубоко это будет, как нестерпимо сильно и необратимо. Чонгуку не с чем сравнивать, помимо своих фантазий, но он закатывает глаза и впивается в плечи Тэхёна, чувствуя, как наполняется напряжением низ его живота от заполонивших веки картинок.       Жар кажется запредельным для его тела, грозится перелиться через край мгновение за мгновением, что приближают его к оргазму. Чонгука влечёт ему навстречу нестерпимо быстро, скапливаясь между бёдрами, но сдержаться и выбраться из-под подвергающего его пытке тела не представляется возможным. Как и желанным.       Он протяжно мычит и запрокидывает голову до натянувшихся под кожей вен, стоит губам пройтись по его груди, а налившемуся в укрытии брюк члену так правильно надавить на его собственный. Затылок вжимается в тёмную кожу, которая переняла жар их тел, одно из которых содрогается в разрядке. Она накрывает с головой и пробирает до кончиков пальцев, которые поджимаются и до алых лент скребут по смуглой коже.       Тэхён отзывается хриплым стоном и сильнее сдавливает его ягодицы в отместку, вгрызаясь в распахнувшиеся в немом стоне губы Чонгука, сгорающего в пекле оргазма.       Крупная дрожь не покидает тело долгие минуты, что требуются юноше, чтобы прийти в себя. Он дышит загнанно, упираясь надсадно вздымающейся оголённой грудью в грудь Тэхёна. Губы запальчиво касаются округлых щёк, ловят у виска солёную каплю, пролившуюся с ресниц от переполнивших подвздошье ощущений. Шумное, глубокое дыхание обегает щёки и изгибы плеч, поверх которых отпечатались несдержанные поцелуи.       Между бёдрами приятно тянет в разносимом по венам удовольствии. Чонгук находит опору в растрёпанных им же волосах и делает ощутимый вдох, прежде чем распахнуть тяжёлые веки. Его взгляд с запозданием находит Тэхёна, чьи глаза так близко кажутся ещё более всепоглощающими.       Всё, что Чонгук может, — это сглотнуть и прогнуться навстречу, когда его под талией обхватывает хранящая следы его царапин рука. Терзавшая края сознания усталость напоминает о себе, стоит последним каплям удовольствие пропитать бельё и кожу, и свинцом разливается по телу вплоть до ресниц, которые он опускает, когда чувствует касание губ до своего виска.       Чонгук поддаётся ласке, вовсе не вспоминая о том, кому вверяет себя в уязвимые объятия. Как и то, кто даровал ему этот оргазм, не взяв ничего взамен. — Ты ещё узнаешь, во что ввязался, — всё же служит ответом на позабытые слова сквозь биение всполошенного сердца. Пальцы поддевают кудрящуюся прядь и убирают её за ушко, к которому подаются ласковые, но такие мучительно жестокие губы. — Нечего бояться преждевременно.       Чонгук уже не слышит этих слов, теряя себя в кажущейся такой нужной ласке. Он проиграл эту войну в мгновение, когда впервые позволил Тэхёну коснуться себя.       Ему остаётся лишь выжидать вердикт, который повлечёт за собой проигрыш — вознесение до небес или же тресканье земли под ногами, пока та не затянет его в омут тени, что простилается за увитой белым драконом спиной.

***

      В кабаре по обыкновению людно. Ночь близится к завершению, бокалы почти испиты, лишь подтаявший лёд звякает на дне. В сияющих весельем и восторгом глазах показывается усталость, которую заметно даже сквозь броский макияж.       Она же откликается в глазах Чонгука, вопреки довольству исполненными номерами.       В зале всё ещё полно зрителей к тому моменту, когда все артисты восходят на сцену в финальном поклоне. Кому-то подносят цветы, выкрикивают комплименты и тайно желают податься ближе и коснуться, прижаться к тыльной стороне ладони поцелуем. Чонгук сторонится края сцены и пробегается взглядом по столикам, среди которых видит много знакомых лиц.       В том числе Хосока, всем своим видом показывающего, что ему находиться здесь совсем не в радость.       Чонгук понимает — за ним послали не следить. Скорее, присматривать. С мгновения, когда он проснулся в своей постели и не смог выпытать из Чимина ни слова о том, как в ней оказался, прошло чуть меньше недели. И за эту неделю у Чонгука было предостаточно времени, чтобы обдумать случившееся.       То, чему он позволил случиться и был этому только рад.       Только Чонгук отказывался это осмыслять.       Всё, чего ему хотелось, — это вновь увидеть Тэхёна и ощутить своей кожей взгляд, который отныне знал, как он выглядит в своём самом обнажённом облике, охваченный терньями наслаждения. Того самого, что подарил ему Тэхён.       Чонгук смутно помнит адрес, как и дорогу туда. Однако то, как по истечении затянувшейся ночи он очутился дома, выветрилось из головы. Возможно, он правда слишком нагрузил себя. Усталость после ночи выступлений, за которой последовал раздробивший на осколки оргазм, не оставила ему ни единого шанса. Как не оставил шансов и Тэхён, ураганом обрушившийся на всё то, что Чонгук в себе взращивал, пока не познал льстящие своим вниманием глаза.       Он не знает, не желает думать о том, чего ему будет стоить это внимание. Какую плату с него возьмут за удовольствие и жар поцелуев, до которых Чонгук уже стал жаден. Он выбирает поддаться им сейчас, в это мгновение, и не задумываться дважды, поскольку понял давно, что смотреть далеко наперёд и строить надежды — затея заведомо гиблая.       Так ничто не сможет его разочаровать. Если у Чонгука не будет ожиданий, их провал не обернётся для него заново разбитым сердцем. Он не выдержит этого снова, а без надежд ему и не придётся подвергать себя подобной пытке вновь.       В гримёрной стоит такая суматоха, что едва выходит протиснуться к своему столику. Чонгук избегает острых локтей выбирающейся из корсета артистки и тянется к своему чехлу для костюма, из которого хочет переодеться. Взгляд первым делом цепляется за Чимина, уже закончившего со сборами и дожидающегося его. Он выглядит взволнованным, словно ему не терпится покинуть это место.       Чонгук не обличает свои мысли в слова, поскольку не может гадать, что творится у друга на душе. Пока он не захочет рассказать сам, Чимин не расколется даже при самой жестокой пытке. Всегда был таким.       С напряжённого изгиба чужих узких плеч глаза смещаются на столик, усыпанный невидимками. Новый сценический номер требовал особой укладки, чтобы создать нужный образ, но она давалась Чонгуку с трудом. Он тянется убрать беспорядок в то же мгновение, когда, закружившись в табуне своих мыслей, натыкается ладонью на оставленный в выдвижном ящике конверт.       Вокруг царит контролируемый хаос, поэтому никто не уделяет внимания окрасившимся удивлением глазам. Чонгук хмурится, когда вызволяет белый прямоугольник из ящика, по весу осознавая, что внутри покоится не просто листок бумаги. И даже не пачка купюр, большинство из которых так и остались в первом врученном ему Намджуном конверте.       Чонгук потратил лишь часть. Она покоится в небольшой коробке под его кроватью, заполненной чёрным атласом и вьющимися лентами пуант.       Ключи отливают от света многочисленных лампочек, прохладой остужая державшую микрофон всю ночь ладонь, когда он высвобождает содержимое конверта. Устремив взгляд на связку, Чонгук расправляет озадаченные брови и обезмолвленно заглядывает внутрь, находя также оставленную в конверте записку.       Ему и не нужно видеть выведенные на ней инициалы, чтобы догадаться, кто её оставил.       Бумага тихо шелестит в пальцах, стоит тем подцепить письмо и вызволить его из конверта. Чонгук оглядывается через плечо и мельком отворачивается к стенке, прежде чем раскрыть изгиб сложенной бумаги и пробежаться по ней глазами.       «Здесь совсем не так одиноко, как кажется.       Считай это чаевыми. Я тебя тогда всё-таки задержал».       Угольки на дне радужек вспыхивают яркими искрами. Где-то под рёбрами скрипит и ворочается запылившаяся в забытье надежда. — Поехали домой?       Чонгук прячет ключи обратно в конверт и оборачивается на голос Чимина, нашедшего его взгляд с вымотавшейся улыбкой. Его собственная кажется взволнованной, но более искренней, нежели за последние пять лет.