белый дракон

      На этаже пусто, тихо до мурашек. Это волнующе ново. Чонгук привык к голосам за стеной, груде вещей в общем пространстве между дверями квартир, шуму воды по трубам и доносившимся сверху громоздким шагам. В конце концов, он привык делить с кем-то крышу, будь то семья, некогда полная, затем — его брат. В последние годы компанию составлял Чимин, пустивший его к себе под не меньше потрёпанное крыло.       Сейчас же в распоряжении Чонгука весь этаж.       Он идёт по пока ещё непривычному пути, который занимает чуть больше минуты. Спальня встречает тёмными стенами и просторными окнами, за которыми живописными мазками вздымаются небоскрёбы. На часах уже вечер, а значит скоро нужно будет собираться на смену в кабаре. К счастью, отсюда до него добираться не больше пятнадцати минут.       Ступни тихо касаются чёрного мрамора, мимолётным эхом разнося по просторной гостиной его шаги. В руке покоится кружка кофе, аромат которого простилается по стопам Чонгука. Он делает глоток и собирает с губ каплю, отдающую горчинкой на языке.       Приоткрытая дверь гардеробной привлекает рассеянно блуждавший по стенам взгляд. Чонгук отставляет чашку на прикроватную тумбочку и подходит ближе, на мгновение останавливаясь в дверном проходе. В ногах стоит несколько коробок, но они небольшие. Всё то, что он откопал по углам квартиры Чимина, прежде чем вставил ключ в новую, выжидавшую того дверь.       Комнаты здесь кажутся обжитыми, несмотря на то, что следов недавнего присутствия он не заметил в те два скоропостижных визита, которые пока ещё себе позволил. В воздухе не пахнет новизной, только выклеенными обоями и выложенной плиткой. Ни пылинки Чонгук не нашёл на многочисленных поверхностях столов, кресел и полок, но отчего-то избавиться от неуютного чувства вторжения не может.       Прошло уже две недели с тех пор, как ключи оказались в его ладони, но собрался с силами он лишь сейчас.       Всё это время Чонгук не мог прогнать из головы мысль, что вклинился туда, где место для него не было предначертано.       Телефон загорается уведомлением за спиной, что сопровождается тихим звуком, но он проходит вглубь гардеробной и потому упускает это из виду. Пара вещей покоится на полках, сложенная аккуратными стопками. Что-то уже вывешено на массивных вешалках. Несколько пар обуви лежит у шкафа у стены напротив.       Рука сама собой тянется к коробке, в которой Чонгук спрятал самую дорогую свою вещь. Упаковка кажется новой, будто только сегодня он забрал её из магазина и положил сюда на сохранение, подальше от пыли, света и чужеродного внимания. Даже на ощупь она кажется дорогой, возвращает воспоминания и чувства, которые Чонгук испытывал, когда распаковывал новую пару балетных чешек. Бумага внутри шелестит и раскрывается, стоит осторожно поддеть крышку и отложить ту в сторону. Глаза пробегаются по многочисленным элементам, выведенным на полупрозрачной упаковочной бумаге, среди которых встречаются граммофоны и танцовщицы, стоящие на пуантах.       Чонгук бережно раскрывает примявшиеся листы и, задержав дыхание, касается чёрной атласной ткани.       Коробка остаётся на коленях, когда он поддевает пуанту. Сердце начинает биться быстрее, разбуженное и вызволенное из глубокого сна напоминанием о том, о чём Чонгук не позволял себе помнить. Воспоминание за воспоминанием он запирал в своей памяти и держал под замками, содрогаясь до мелкой судороги ресниц, стоило чему-то пройтись опасно близко. Однако сейчас он не дрожит. Его взгляд скользит по изящным линиям, от которых мельком отражается приглушённый свет, льющийся из спальни. Всплеск ностальгии на дне глаз отдаёт послевкусием, которое не выветрить из-под кожи. Чонгук боится вцепиться слишком крепко, помять, надломить, нанести необратимый вред, когда пробегается подушечками пальцев по твёрдому носку. Он помнит, как подбивал старые балетки и чешки под себя, как надрезал ткань, ломал стельку и перешивал пятку так, чтобы та лучше держала его стопу. Бесчисленное количество сменённых пар кружится в воспоминаниях, которые кажутся одновременно и свежими, и отдалёнными. Будто это случилось с Чонгуком в прошлой, какой-то иной жизни.       В нынешней ему кажется, что надень он эту пару — и надломится мелкими осколками, которые не удержат чёрные ленты.       Пальцы распутывают их узелок до того, как он может себя остановить. Под рукой нет вкладышей, нет полупальцев и спасительных пластырей, которые помогали переживать нагрузку долгих тренировок и предотвращали необратимый ущерб. Чонгук и не намерен танцевать. Он неспешно расправляет ленты и раскрывает пуанту, прежде чем, затаившись, осторожно надеть её на натянутый носок пальцев.       Под рёбрами родная ему тоска переплетается с горчащим упованием. Знакомо до боли, которую вызывает задавленный в горле крик, вперемешку с пеклом слёз, скопившихся где-то у ресниц. Чонгук не может отвести взгляда от своих ног, одна из которых ярким контрастом облачена в чёрный атлас, по которому он так скучал.       Даже вслепую, наощупь он распознал бы это ощущение, не спутал его ни с чем иным. Как садится новая пара, как впервые ткань пробегается по коже и обличает её в изящную броню, в которой танцоры ступали на своё поле боя — большую сцену.       Чонгук не встаёт на ноги сейчас, не доверяет вес своего тела безупречным пуантам. Малейшим движением он боится надломить их безызъянность и порвать аккуратные нити, которые прежде мог вспарывать без задней мысли, чтобы подстроить под свою стопу. После каждой покупки Чонгук подолгу смотрел на новую пару, примерял её, неповреждённую, не подверженную корректировке. Уже потом, перешитые и с обрезанной подошвой, они садились на него второй кожей — продолжением ног, возносивших Чонгука над сценой. Это чувство не изменилось, не прошло с годами, хранимое в бережных объятиях под согретым болезненными воспоминаниями сердцем. Оно успокаивается и сейчас, находя мимолётную пристань, где юноша на считанные мгновения задерживается в побеге от бушующего на задворках сознания шторма.       Благоговение во взгляде перекликается с улыбкой, которую он прячет в подтянутой к груди коленке, когда провожает подушечками пальцев длинные ленты. С выдохом Чонгук всё же тянется, чтобы так же бережно снять пуанту, и случайно пробегается по рубцу, оставленному в ходе одной из репетиций. Шрам едва ли заметен, мелькает на внешней стороне большого пальца, но зачерпнуть в памяти эфемерную боль не составляет труда.       Их балетная студия не могла похвастаться новейшим ремонтом, пронесши сквозь годы всё те же потрёпанные обои и протёртые местами станки. В паркете, то ли из-за изношенности досок, то ли из-за постоянного воздействия веса, образовалась трещина, незаметная на первый взгляд. Уличить её в движении казалось чем-то из рода невозможного. Накануне концерта студии Чонгук приземлился на ту ногу, с которой исполнил гранд жете, и напоролся на глубокую занозу, от которой по носку чешки стремительно растеклось багряное пятно. Кровь пришлось выстирать и продолжить репетицию, достав занозу и перемотав рану плотным пластырем, но рубец напоминает об этом дне и сейчас. Пусть тот танцевальный зал и тренировки сквозь слёзы и счастливые улыбки и остались на давно пролистанной странице судьбы.       В то мгновение Чонгук проклинал свою удачливость и то, что выступать ему из-за раны пришлось не в полную силу. В это же мгновение он смотрит на шрам с молчаливой благодарностью за опыт, который даровал ему столько воспоминаний и привёл туда, где он находится сейчас.       Этот опыт не позволил ему осесть в затхлых, тёмных переулках и стал спасительным крючком, вызволившим Чонгука из трясины пагубного будущего и жалкого, гнетущего настоящего. Того самого, которое выбрал его брат.       Чонгук встряхивает головой, мельком расправив плечи. Пуанты возвращаются в обрамление упаковочной бумаги с шорохом, от которого по рукам невольно рассыпаются мурашки. Он накрывает их крышкой и пробегается по бархатным краям, прежде чем вернуть коробку в её потайное место.       Шаги теряются среди многочисленных полок, пересчитывая узоры ковра под голыми ступнями. Чонгук закрывает за собой дверь, зацепив по дороге собранную на вечер спортивную сумку, в которую закинул сменную одежду и джазовки. Спина встречается с кроватью, на которую он со вздохом опускается и подцепляет забытую чашку кофе. Тот всё ещё горячий, но больше не дымится, заполоняя всё вокруг своим ароматом. Чонгук делает один маленький глоток и тянется за телефоном, который отложил ещё перед душем, намеревавшись освободить голову и подготовиться к долгой ночи выступлений без отвлечений.       В уведомлениях поджидают сообщения из общего рабочего чата, предупреждения о надвигающейся ночью грозе и весточка от контакта, который он записал совсем недавно, сквозь волнующую дрожь в пальцах. В переписке уже десятки сообщений, и новые всплывают на экране, стоит Чонгуку смахнуть все остальные уведомления и нажать на влекущий контакт.       тэхён [19:32]       меня не будет сегодня вечером       компенсируем это позже?       Чонгук опускает голову на подушку и поджимает колени к груди, чувствуя, как жалит там, под рёбрами, уколом разочарования. Однако перспектива увидеться за пределами их негласной договорённости, где «Дракон» стал местом неизменной встречи и катализатором столкновений, после которых юноша собирал себя по кусочкам, цепляет.       Закусив губу, он снова пробегается взглядом по сообщениям и, сдержав в узде зародившееся пугливое любопытство до того, что отвлекло Тэхёна в этот вечер, ограничивается вопросом:       чонгук [19:45]       неотложные дела?       тэхён [19:46]       они самые       так что насчёт встречи?       Чонгук бросает взгляд на время, понимая, что ему уже пора выходить, если он не хочет припоздниться на финальный прогон перед открытием. Он делает ещё один глоток кофе, пока сообщения томятся неотвеченными в их переписке. Глаза задерживаются на пустом окошке фотографии, прикреплённой к контакту. В мыслях возгорается идея выкрасть себе снимок, только для его глаз, которым Чонгук мог бы восполнить эту пустоту.       Тэхён уже выжег себя под веками, но ему всё равно хочется иметь хоть что-то, что Чонгук сможет хранить. Что-то, что станет доказательством, что всё это — не больная галлюцинация его нуждающегося сознания.       Три точки внизу переписки пару раз появляются и исчезают вновь. На губы от чужого нетерпения пробирается улыбка. Чонгук хотел бы увидеться сегодня, выйти на сцену и встретить глаза, которые привык искать среди напудренных лиц и сверкающих ухмылок. Но встреча за стенами кабаре манит его куда больше.       Отставив полупустую чашку кофе, он приподнимается на постели и всё-таки печатает ответ.       чонгук [19:49]       счёт на тебе       выбор тоже       ты знаешь, где меня найти       Телефон отправляется на дно сумки, прежде чем та покидает пока ещё необитый порог.

***

      За кулисами толпятся артисты и перекрывают проход, когда Чонгук сходит со сцены. Наушник неприятно барахлит, вынуждая поморщиться и поправить провода, завёрнутые за ухо и спрятанные закрученными прядями. Волосы у висков взвились сильней и мелькают из-под шляпы, которую Чонгук поспешно поправляет, пока проталкивается между ждущими своего выхода танцорами.       Торопливые шаги на сценических каблуках отстреливают в, кажется, растянутую щиколотку, но сквозь жар в остальном теле и приятное покалывание мышц это чувство теряется бесследно.       Микрофон остаётся у края туалетного столика, как и вся гарнитура, которую Чонгук достаёт из-под костюма. До завершения ночи осталось не так много номеров. Он любит выступать, находиться на сцене уже стало таким привычным, но от рутины в этих выступлениях всё же нет ничего. Каждая ночь может привнести что-то новое, будь то брошенные на сцену цветы или же специальная постановка, которую удачливо заглянувшие в «Дракон» зрители могли увидеть один лишь раз.       Сегодня, к примеру, они могли насладиться уникальными декорациями, которые подготовили к годовщине открытия кабаре. Бесплатное шампанское и закуски, разносимые официантами, — сопутствующий бонус.       Чонгук избегает тарелки с услужливо отложенными для коллектива артистов тарталетками и спешит стянуть пиджак, чтобы переодеться к следующему своему номеру.       Слабая одышка содрогает грудь, когда он расстёгивает пуговицы и распахивает приталенную жилетку. В воздухе вокруг витает удушливый аромат лака для волос, и так хочется приоткрыть крохотное окно под потолком и освежиться, но Чонгук выбирает бутылку воды. Его взгляд сам собой останавливается на зеркале и находит отражение, в котором распустившиеся румянцем скулы и отблеск в уголках глаз вынуждают замереть. Маленький след от провода, оставивший себя на щеке, блики лампочек, танцующие по тёмной радужке. Чонгук поправляет растрепавшуюся причёску и возвращает своему облику то совершенство, с которым из ночи в ночь воплощал образ, заготовленный для лестных глаз.       Лёгкая дрожь возбуждения томится под кожей, в предвкушении сольного выхода. Рубашка вслед за пиджаком и жилеткой окончательно соскальзывает с плеч, позволяя полумраку гримёрки коснуться родинок на коже, прежде чем Чонгук отрывается от туалетного столика и спешит к шкафу с костюмами. Его чехол оказался запрятан в суматохе перевоплощений остальных артистов, но утолённый выдох всё-таки соскальзывает с губ, стоит руке найти нужный крючок вешалки.       Дверь за спиной открывается, пропуская в гримёрную нескольких артистов, среди которых мелькает делившая прошлое выступление с Чонгуком Суджин. В числе уже ставших знакомыми лиц он замечает и Чимина, у которого до закрытия остался один лишь групповой номер. Сердце пропускает удар от усталости в чужом взгляде, и Чонгук напоминает себе выловить друга после окончания программы.       Он сильно соскучился по их разговорам и тишине, которую мог разделить только с Чимином. Без нужды говорить что-либо и нарушать молчание, чтобы заполнить пространство между натянутыми, бессмысленными словами.       Вернувшиеся из-за кулис артисты возвращают его внимание к нужде переодеться к следующему выступлению. Чонгук выйдет на сцену после идущего сейчас номера и потому отбрасывает эти мысли и фокусируется на важном. В репетициях и постановках отключать голову казалось легко, но здесь, в гримёрной, впопыхах между выступлениями сбежать от собственного подсознания совсем не так просто.       Однако того и не требуется. Оно замирает со скрежетом эфемерных шин, не успев толком разогнаться, стоит Чонгуку распахнуть чехол со вторым своим сольным костюмом.       Тело холодеет, вплоть до кончиков пальцев. Растерянный взгляд обегает вешалку, на которой должен покоиться его следующий образ. Мгновение, два, повторный взмах ресниц в попытке проморгаться, но костюм так и не показывается там, где должен был надёжно храниться. — Чонгук, ты же следующий, да?       Голос Суджин из-за спины побуждает вздрогнуть и выше подтянуть напрягшиеся плечи. Чонгук распахивает губы, обезмолвленный непониманием, пропуская слова мимо ушей. Между лопатками ворочается дурное предчувствие, к которому он не может прислушаться сквозь неверие в то, что нашёл свой костюмный чехол пустым. — Я не понимаю...       Чонгук откладывает вешалку и тянется к шкафу в надежде, что вытянул не то, что нужно. Глаза суматошно шарят по сторонам и мельком падают на урну за ширмой для переодевания, которую он не заметил из-за нагромождённых повсюду костюмов. Среди салфеток и груды пластиковых обёрток различить что-то даётся с трудом, но Чонгук застывает, когда замечает проглядывающиеся сквозь хлам чёрные перья.       Он не спутал бы их ни с чем иным. Такой образ в «Драконе» волей хореографа был создан для него одного.       Чимин останавливается рядом и вызволяет свой костюм, с которым выступит в групповом номере. Его глаза косятся на Чонгука, растерявшего всю краску с побледневшего лица. Тот поднимает глаза на друга, но не успевает сказать хоть что-то из-за ассистента, который врывается в гримёрную — в поисках него. — Ты почему ещё не готов? — изумлённо спрашивает мужчина, застывая в дверях с поднесённой к лицу рацией, откуда слышатся переговаривающиеся голоса. — Чон, твой выход через две минуты!       Взгляд Чонгука мечется между ошарашенным ассистентом и нахмурившимся Чимином. Дверца шкафа захлопывается сама собой, стоит пальцам поражённо выпустить её. Он вздрагивает от неожиданного звука и, приходя в себя, оборачивается к урне, среди мусора в которой отчётливо узнаёт свой костюм. — Гук?       Обеспокоенный голос разбивается о сгорбившуюся спину. Чонгук склоняется и, вывалив смятые грязные салфетки на пол, цепляется за такую знакомую на ощупь ткань, которую толком не успел разносить. Он выступал с новым номером меньше месяца, но этого было достаточно, чтобы влюбиться в каждое движение и костюм, который шили под него. Так оно и было. Ведь учли не только параметры Чонгука, но и то, каким он видел себя на сцене, раскрываясь в полной мере под руку с правильно подобранным одеянием, служившим льстящим, но безмерно искренним комплиментом его образу. — Мой костюм...       Он оседает на полу, подгибая колени и надрезая нити, которые удерживали его и влекли за музыкой там, на сцене. Пальцы расправляют примявшиеся перья и натыкаются на прорезь на груди, затем на ещё одну — у рукава. Чонгук обескураженно оглядывает то, что осталось от его образа, и поднимает потерянный взгляд на замерших за спиной Чимина и ассистента. — Кто это сделал? — последний откладывает в сторону свою рацию и опускается рядом, чтобы оценить степень ущерба.       Многочисленные дырки уродуют ткань вдоль и поперёк, выполненные, несомненно, ножницами. Длина порезов наводит на мысль, что костюм надрывали после того, как лезвиями вспороли тонкий материал. Чонгук упускает эту догадку в урагане клокочущих опасений, которым боится внимать. Каждое из них пугает больше другого, и он не уверен в том, куда они могут его привести.       Ещё вчера он выступал в этом костюме, а сегодня всё, что от того осталось, — это обрывки ткани и надломанные перья среди оторванных безжалостно стразов.       Остальные артисты обращают на них своё внимание, замерев посреди торопливых смен образов и мелодичных повторов строчек песен. Многочисленные взгляды обжигают, и Чонгук прячется от них за прядями, спадающими на лицо, когда сжимает остатки своего костюма. — Я не знаю, — он вновь находит поражённые глаза Чимина и поджимает губы, тихо повторяя: — Я не знаю, но мне... Мне не в чем теперь выступать. — Чонгук, ты должен выйти на сцену, — тут же возражает ассистент. Шок на его лице отравляет напряжённая уверенность, с которой он буравит чужое мечущееся лицо.       Хмурившийся Чимин от этих слов вспыхивает словно фосфор на верхушке спички. — Не пойдёт же он туда в этом драном тряпье!       Чонгук поднимается и мельком оглядывает колени сценических брюк, которыми собрал с пола всю пыль. Его глаза находят Чимина и натыкаются на раздражение, окрасившее только что источавшие недоумение черты. Должно быть, что-то в лице юноши побуждает того смягчиться, стоит Чимину податься ближе и накрыть его держащую костюм руку своей.       Замершая было в схожем потрясении Суджин разгоняет собравшихся у шкафа артистов, которым есть чем заняться. Предстоящие номера не могут ждать, иначе встанет вся программа — что-то, чего никак нельзя допустить. Чонгук до боли закусывает губу, осознавая, что подвергает риску не только своё выступление, но и всё кабаре, но не может понять, как такое могло произойти. Наверное, это простая случайность. Глупая ошибка, путаница, приключившаяся именно с ним. Только что-то под сердцем, между содрогнувшихся лёгких, подсказывает, что стёкла этих очков отдают не утешительным розовым, а ложью, скормленной им себе же с засахаренной чайной ложки. — Всё в порядке, я что-нибудь придумаю, — убеждённо срывается с губ. Чонгук перебирает порезанную ткань и сжимает в кулаках перья, оглядываясь по сторонам в поисках надёжного решения. — Можно взять брюки и рубашку моего другого костюма и украсить их чем-то. Или поискать на складе какой-нибудь завалявшийся старый костюм... — Это Джихёк.       Тихие слова разогнавшей зевак Суджин подвергают их уголок кромешной тишине. Чонгук замирает, не дышит совсем, когда оборачивается к девушке, смотрящей на костюм в его руках. Она кривит губы, на которых не успела обновить помаду, и ловит глаза оглянувшегося к ней Чимина с твёрдостью, от которой по спине пробегает зябкий холодок. — Суджин... — настороженно бормочет ассистент.       Артистка и не думает отступать. Они с Чонгуком переглядываются, и юноша понимает в то же мгновение, что она права. Это громкое, весомое обвинение. Для того, чтобы обосновать его, потребовались бы неоспоримые доказательства. Только в гримёрной нет камер. Чонгук узнал об этом ещё в ночь ограбления. Услышал краем уха, как выругивались люди Намджуна, пока сам заведующий хранил напряжённое, тягостное молчание. По его ходившим желвакам считывалась степень раздражения и злости, но он так и не посчитал нужным закрыть брешь и избавиться от единственного в «Драконе» слепого места.       Возможно, Намджун в этом выборе руководствовался комфортом артистов и уважением к их личному пространству. А может, слежка за гримёрной не имела смысла, поскольку попасть туда можно было лишь из коридора, где количество камер и жучков превышало вывешенные вдоль потолка лампы.       Сейчас это не важно. Отстранённые голоса продолживших переодеваться артистов отражаются от стенок сознания, превращаясь в мутный гам. С каждым мгновением среди них, из глубины мыслей, всё сильнее пробивается тот, что находит в словах Суджин обоснованность. — Хэвон отдала его сольный номер Чонгуку. У Джихёка есть мотив, — Чимин сводит брови к переносице и подаётся ближе, чтобы поддеть надорванный рукав. Его глаза поднимаются к Суджин и находят там согласие, устремлённое разрастающейся злостью за испорченный костюм. — Чонгук, — зовёт ассистент, — ты так считаешь?       В его лице читается неподдельное напряжение, но смотрит он внимательно. Словно следующие слова Чонгука могут либо разрушить фасад столь внезапно осевшего на плечах бремени, либо подогнуть вслед за ним опасливо подрагивающие колени.       Смаргивая морок раздробившего мысли потрясения, Чонгук поднимает глаза с ткани, которую уже не выйдет восстановить. — Мой костюм рвали прежде.       Чимин оборачивается к нему, как и Суджин. Чонгук обращает на них взгляд, мечется между исказившимися тягостью лицами и заламывает брови. Ассистент же отводит глаза и утомлённо потирает переносицу, где болезненной вспышкой разражается мигрень. За кулисами с десятками артистов и насыщенной программой сохранить равновесие даётся разве что самым сдержанным, но уверенность в этом трескается так же, как треснул образ одного из самых выделяющихся танцоров кабаре, попавшего в эту ночь под завистливую руку.       Дверь захлопывается за покинувшими гримёрную девушками, готовыми к следующему выходу на сцену. Встряхнув головой, Чимин оглядывается на вывешенное у двери расписание постановок и мягко забирает костюм из разжавшихся пальцев Чонгука. — Я поговорю с заведующим.       Ассистент окликает его, как и перехватившая предплечье Чимина Суджин. — Ты уверен?.. — Пропусти это выступление, — настойчиво обращается тот к Чонгуку, замершему с поднятыми руками, будто костюм всё ещё в них. — Ничего страшного, Хэвон поймёт. Мы всё объясним.       Уверенность во взгляде Чимина не может не передаться осунувшимся плечам, стоит подбородку Чонгука дёрнуться в мимолётном, пока ещё хлипком согласии. — Но что мне делать с пробелом в программе? — растерянно уточняет ассистент. Рация в его руке разражается перекличкой, среди которой слышится имя Чонгука и непонимающий происходящее тон режиссёра, что порождает ещё большую тревогу. — Суджин, подмените его, пожалуйста. Ваш с девочками номер стоит следующим, — просит Чимин. Его рука ободряюще сжимает предплечье Чонгука, а глаза находят отведённые в сторону и всё ещё хранящие сомнения глаза младшего, убеждая: — Сделаем вид, что этого выступления и не должно было быть.       Суджин кивает и, проверив время, спешит сама перевоплотиться в свой предстоящий образ. Делящие с ней постановку девушки уже направились за кулисы, и сама она в считанные минуты выскальзывает из-за ширмы в новом костюме и поправляет причёску, прежде чем продеть под тканью провод наушника.       Обнадёживающая улыбка Суджин обволакивает растревоженные нервы и присмиряет дрожь, пока артистка не исчезает в тёмном коридоре вслед за остальными танцовщицами. За ней остаётся шлейф пряных духов и только пустившая корни убеждённость в том, что: — Всё будет в порядке.       Эти слова касаются слуха Чонгука так же мягко, как и обвившие его предплечье пальцы. Чимин уже говорил ему это прежде. Когда Чонгук обнаружил себя на его пороге, с заполненной где-то наполовину сумкой на плече и телефоном в дрожащей руке, по которому расползлась намеренно вызванная в попытке остановить и удержать его на цепи трещина.       Он смог сбежать тогда, ускользнул между пальцами прожорливых лап, которые держали его в тисках кошмара, что должен был сблизить в лице разделённой боли. Однако этого не произошло. Чонгуку в свои семнадцать пришлось пожинать плоды разрухи, взваленной на свои плечи последним родным человеком, который его за такого не считал.       Ошибка, любимец, главная надежда и в то же время — главное разочарование. Он слышал всё это раньше, считал себя закалённым против схожих изречений. Эта же рана, нанесённая из завистливых побуждений чужим ему человеком, кажется детским лепетом в сравнении с тем, к чему Чонгук был вынужден приспособиться.       Принять её оттого всё равно тяжелее, ведь он этого совсем не ожидал.       Прислонившись спиной к дверце шкафа, Чонгук закрывает глаза и выпускает задержавшийся в груди выдох, позволяя остаточному шоку выветриться следом. Ему предстоит пережить закрывающее ночь групповое выступление, и тогда он будет свободен. Плевать на пропущенную постановку. Он доверяет Чимину и готов за себя постоять. Сталкиваться с чёрной ревностью среди своего же коллектива для Чонгука не в новинку, и он уже разбирался с подобным прежде — выскабливал из чешек битое стекло, искал перепрятанную сменную одежду по раздевалкам, объяснялся перед балетмейстером за опоздания из-за того, что был вынужден задерживаться в ванной, вымывав намеренно нанесённые пятна из трико.       Ничто из этого не удивляет, пусть Чонгук и не думал, что столкнётся с подобным в «Драконе». Ему следовало догадаться, что кропотливо заработанная позиция фаворита — как хореографа, так и зрителей — влечёт за собой отдачу в лице не только похвалы, аплодисментов и подарков, которые Чонгук никогда бы не смог позволить себе сам.       Его это и не коробит. У всего есть цена. У позолоченного, льстивого и лакомого — уж подавно.       Вздёрнув голову, он откладывает опустевший чехол и вызволяет из шкафа свой костюм для завершающего программу выступления, которое ещё ждёт его в эту ночь. Она не закончится провалом, как бы того ни хотелось ревностно следящим за каждым его шагом глазам. Он не позволит: отстоит, возведёт границу, неуклонно выйдет победителем. Так и никак иначе.

***

      У сцены почти не остаётся людей к тому мгновению, когда Чонгук выходит из-за кулис. После долгой ночи усталость привычно пронизывает до самых костей, стекая по избавившимся от тесных туфель стопам и концентрируясь в лодыжке, которую не терпится размять. Тело просит отдыха, вслед за покидающими зрительный зал гостями рвётся наружу, навстречу свежести ночи, пусть за окном давно разразился гром. Чонгук так вымотался, что находит завлекающей идею ступить под пересчитывающий черепицу на крыше ливень и подставить под холодные капли своё лицо.       Его горло иссохло от нескончаемого исполнения песен, и жажда воды побеждает над усталостью, неся его между пустующими столиками к барной стойке. Там Чонгука встречает заботливо разлитый изотоник, который бармен держит специально для артистов. Приправленный коктейльным зонтиком стакан становится причиной первой за ночь настоящей, пусть и изнеможённой улыбки.       Чонгук подхватывает трубочку и осушает напиток в пару торопливых глотков, прежде чем, обменявшись с барменом ещё одной благодарной улыбкой и оставив сумку на стойке, скользнуть в сторону уборной.       Мысли уже несутся вперёд слегка волочащихся ног. Чонгук хочет дождаться Чимина, который скрылся в направлении кабинета, где намеревался изложить произошедшее этой ночью. Густое волнение цепляется за каждое произносимое подсознанием слово, которыми он убеждает себя в том, что это не повлечёт за собой дурного исхода. Чонгук не может вылететь отсюда, не позволит вытолкнуть себя силой. Осталось убедиться в том, что слова Чимина стоят большего, нежели отсутствие веских доказательств.       Пробираясь между столпившимися у сцены работниками, он роняет извинения, когда задевает аппаратуру одного из них. Свет в зале начинает гаснуть, музыка — затихать. Только из фойе слышатся пока ещё громкие голоса. Чонгук оглядывается на двери, охраняемые с обеих сторон, и проскальзывает в коридор, ведущий в гостевую уборную.       В проходе не обнаруживается никого, даже уборщиц, которые по завершении ночи вездесущи в своём желании навести порядок перед закрытием. Чонгук оборачивается через плечо, на сияющие из зала за поворотом огни, и надавливает на украшенную мозаикой дверь, за которой хочет бегло освежиться.       Взгляд вбирает белые прочерки с полки под зеркалом, не успевает он ступить в уборную. Чонгук застывает в дверях, вцепившись рукой в каркас, из-за чего голоса закрывающих кабаре на ночь сотрудников всё ещё достигают слуха. Ненавязчивая музыка, играющая из-под потолка уборной, не перебивает ощутимый вдох, с которым белых линий становится на одну меньше под склонившимся над ними в отражении лицом. — Закройте дверь, будьте добры. Сквозняк.       Мужчина не оборачивается на застывшего в проёме артиста и расправляется с последней дорожкой. От бордового кафеля отражается грудной стон, и он же ощутимой вибрацией отдаёт в тело, замершее на полушаге.       Чонгук задерживает дыхание, сильнее вцепляясь в косяк, когда гость всё-таки оборачивается к нему. Незнакомые, возрастные черты, хорошо сидящий костюм, до безобразия дорогие часы и накрахмаленный воротник рубашки. Он хочет разглядеть во встретивших его глазах покраснения, нездоровый блеск, улики — что угодно, что убедило бы Чонгука в правдивости увиденного.       Он не находит ничего. На него смотрят спокойно, с непринуждённостью во взгляде, в котором нет ни следа того, за чем он гостя застал.       Это пугает. Чонгук привык к другому. Чонгук привык отличать, распознавать, выискивать. То, что перед ним нет ни намёка на знакомые, горько родные симптомы, вгоняет в тревожное замешательство.       Его оторопь принимают как данное. Мужчина сверкает ухмылкой, скользкой и обходительной, к которым в этих стенах Чонгук уже должен был привыкнуть. Она всё равно нервирует в уединении уборной, где не должно было остаться никого. — Вы, — гость знающе кивает, подняв ладонь с обрамления раковины, и задирает бровь. — Непривычно видеть танцора за пределами сцены.       У одной из обрамлённых морщинами ноздрей мелькает белое. Чонгук покрывается липкими мурашками, которые хочется отскрести, впившись в кожу до мяса.       Его глаза невольно падают на стойку, на которой не осталось почти ничего. Мужчина прослеживает дрогнувший взгляд и хмыкает, прежде чем смахнуть остатки так, словно они не стоят ни гроша. Его улыбка отягощается, а подступные глаза щурятся, когда он оборачивается к Чонгуку и склоняет голову к плечу с исказившим лицо сожалением. — Боюсь, что не смогу поделиться. Истратил всё сам.       Разжавший пальцы Чонгук делает маленький шаг назад, всё ещё удерживая дверь плечом. Он дёргает подбородком один раз и повторно, для верности, когда заставляет себя встретить взгляд гостя. — Ничего страшного. Я просто... — он оглядывается за спину и жмурится, прежде чем обернуться и опуститься в поклоне. — Хорошего вечера.       Музыка приглушается закрывшейся за спиной тяжёлой дверью и сменяется всё теми же голосами, которые напоминают о скором закрытии «Дракона». Их стало меньше, но среди фраз пробивается женский голос, который Чонгук не узнаёт. Он кажется слишком напыщенным и запоминающимся, чтобы принадлежать персоналу.       Эта догадка, на окраине бушующего сознания, оправдывает себя сама, стоит Чонгуку наткнуться на женщину, разодетую под стать постоянной гостье подобных мест. Она выглядит слишком дорого даже для этого кабаре. Чонгук бессознательно, заманенный блеском, прикипает взглядом к украшениям, что рассыпались по декольте. В уставших глазах рябит, и это дезориентирует и без того разворошённые мысли, которые он всё ещё не может собрать в кучу. — Это Вы! — женщина восклицает, узнав Чонгука, и подносит обтянутую перчаткой ладонь к радостно улыбнувшимся губам.       Её голос отдаёт этой особенной мягкостью, в которой чувствуется фальшь. Нотка снисхождения, переплетённая с чувством превосходства. Того, что позволяет ей задерживаться в стенах заведения, уже закрывающего для посетителей свои двери.       Чонгук не успевает выстроить заслонку, которая потерпела крах мгновения назад в свете алых лампочек, распустившихся под потолком уборной. Его губы украшает вежливая улыбка, которую он не может себе не позволить, но она быстротечна. Ладонь в перчатке тянется к нему, и юноша отвечает замедленно, уводя руки за спину. Красивое, но отчего-то вгоняющее в неприятную краску лицо искажается расстройством. — Я была очень разочарована, не увидев Вас сегодня на сцене сольно, — гостья складывает ладони поверх маленькой сумочки, свисающей с запястья, и подаётся ближе, словно делится с ним секретом: — Ваш чёрный образ очень Вам идёт. — Программа изменилась в последний момент, — ловит себя Чонгук за оправданием, таким же тихим, мягким голосом, вопреки проскальзывающей в него дрожи. — Прошу прощения, если не оправдал ожидания.       Он хочет покинуть её личное пространство, которым женщина самолично вторглась в его. Только что-то останавливает Чонгука, давит между лопатками и вынуждает замереть под взглядом из-под густых накрашенных ресниц. — Но Вы же продолжите выступать с ним, да? — настаивает она со всё той же миловидной властностью, врождённой и такой исконно свойственной всему в ней. Гостья не даёт ему ответить, вновь подаётся ближе, обдавая ароматом тяжёлых духов. — Посмею признаться. Мы с мужем пришли сюда по рекомендации знакомых, но... Возвращаться мы стали из-за Вас.       Ноты инжира, спутанные с чем-то терпким, забиваются в мысли и вяжут из тех белое полотно, лишённое слов. Чонгук едва хмурит брови, упуская контроль над своей мимикой, но так и не успевает подобрать ответа: искомый муж всплывает рядом с закрывшейся за ним дверью уборной, касаясь изгиба прозябшей шеи дуновением колыхнувшегося воздуха. — Вот ты где! Я тебя обыскалась.       Мужчина останавливается рядом с тёплой улыбкой, которая кажется кривым мазком чернил на расписанной вокруг них картине. Его ладонь находит талию гостьи, — жены, — проскользнув под накидку на обнажённых платьем плечах. Она подаётся ему навстречу и мягко фыркает, когда подносит укрытые кружевом пальцы к его лицу и смахивает остатки кокаина с выбритой кожи. — Прости, что заставил ждать, — прячет он в её укладке и мельком подмигивает Чонгуку, прежде чем склониться к своей супруге.       Гостья подаётся навстречу и встречает его поцелуем, от которого следует отвести взор. Чонгук чувствует себя неуютно, и дело не только в разбившихся об его кожу словах. Незнакомая пара разодета в ткани, которые обвивают его тело лишь на сцене, где он может позволить себе такую роскошь. Чонгук оставил её на вешалках в гримёрной, сбросив с себя подобно перьям. Ему не терпится переступить порог и столкнуться с терзающим тяжёлые веки сном, а не проседать в растерянном дискомфорте их затянувшегося внимания.       Он хочет ускользнуть, пока то сконцентрировано на обмене сокровенным шёпотом, и заглядывает за угол, где мог бы найти выход. Препятствует ему блистание украшений и глаз, заточенными когтями скребущих по кроткому лицу. — Вы заняты этой ночью?       Взгляд гостя остаётся на обескураженном юноше и принимается искриться в гармонии с ожерельем, увивающим изящную шею его жены. Он переглядывается с ней и улыбается, прежде чем оглянуться на него вновь. — Простите нам нашу дерзость, но, — гостья подхватывает вопрос и подаётся ближе с завлекающим шёпотом, от которого по телу бежит холодок, — не хотели бы Вы покинуть это место вместе с нами?       Чонгук распахивает губы, но ни слова не находится на кончике его языка. Он переводит взгляд на супруга, в котором жаждет найти сопротивление или же отторжение промолвленным словам, но в вязко оценивающих глазах того сквозит лестным намёком.       Необходимое вызволение являет себя раздавшимися из залы шагами, от которых сердце принимается биться быстрее. Чонгук замечает знакомый силуэт, который прежде вызывал волнение, торопкое, инстинктивное уважение и нежелание долго удерживать собой чужой взгляд.       Сейчас же он смотрит на Намджуна с мольбой, которую слышат. — Вы что-то забыли?       Пара оборачивается на голос, приправленный невинным уточнением. Заведующий кабаре растягивает губы в приветственной улыбке, когда останавливается за спинами гостей, побуждая тех обернуться ему навстречу. Женщина пересекается взглядами с мужем и так же спешно смещает глаза с Намджуна на танцора, который так и не даровал им свой ответ. — Мы всего лишь выражали благодарность Вашему подопечному, господин Ким, — уточняет она с улыбкой, среди блеска которой мелькает раболепство. — Где Вы его только нашли? Настоящий артист.       Выразительный взгляд пробегается по чертам и контурам сжавшегося тела и находит отклик в улыбке, пророненной с показным вздохом. — Ему бы сиять на большой сцене, а не в кабаре.       Глаза Чонгука падают в ноги, а пальцы за спиной переплетаются, выкручивая фаланги до побеления. Поверх ожогов глаз, устремлённых на него словно сквозь стекло террариума, чувствуются те, в которых томится остужающая прохлада. Такая нужная против духоты и тягостного жара непрошенного внимания.       Чонгук любит получать его на сцене, но, сойдя с неё, не желает ничего сильнее, чем оставить между собой и докучающей публикой как можно больше пространства. — Думаю, вы задержались, — озвучивает его мысли Намджун с намёком, от которого тяжело увернуться. — Мы закрываемся.       Пара упускает свои улыбки, но эта перемена не отнимает от их взвешенной уверенности. Женщина бросает долгий взгляд на Чонгука, глаза которого всё ещё отведены в сторону, и поддевает мужа под локоть, когда нехотя следует за указавшим в сторону фойе заведующим. Её каблуки встречаются с мрамором со звонким цокотом, но то приносит не морщины меж нахмурившимися бровями, а долгожданное чувство уединения.       Раздавшийся со стороны кулис голос, окликнувший по имени, вынуждает Чонгука замереть в который раз за ночь. Только сейчас он не вздрагивает. Облегчение блеклой тенью накрывает плечи, стоит ему обернуться к спешащему навстречу Чимину, которого он намеревался дождаться после завершения выступлений. — С Джихёком покончено, — слова старшего пропитаны лёгкостью, которая передаётся и Чонгуку вместо груза цепей, сковавших при взгляде на порванный костюм. Чимин останавливается рядом и подхватывает с барной стойки изотоник и для себя, прежде чем устало упереться лбом в его плечо. — «Дракон» с ним расстаётся. Честно? Давно пора.       Ладонь Чонгука находит шею друга и обвивает загривок, мельком касаясь влажных прядей. Он чувствует свежесть шампуня, который перекрывает осевший в носоглотке аромат вторгнувшихся в последние его вдохи духов.       С вымученным стоном Чимин поднимает голову и отступает, минуя коктейльный зонтик и взмахом руки отправляя его прямиком в урну. — Почему? — всё же спрашивает проследивший бросок Чонгук, не сдержав мерклое любопытство.       Они с Джихёком так и не нашли общий язык, но причина тому раскрылась сознательная, пролившись в надрезанную из зависти и непринятия ткань. Того, что парень не ладил с остальным коллективом, несмотря на его вклад в постановки, Чонгук не замечал. Ему казалось, что это не его дело. Не его место — уточнять. Его волновало лишь то, что касалось выступлений. Всё остальное виделось Чонгуку побочным эффектом нужды, которую он давно не испытывал.       Нужды быть частью чего-то большего, держать руку на пульсе вечно мчащейся вперёд толпы. Нужды принадлежать.       Грустная улыбка Чимина отзывается в нём ответным движением краешка губ. — Это не первая подобная выходка, пусть раньше он чувствовал некие рамки дозволенного. Все мирились с его замашками, потому что он правда хороший вокалист, но, — старший пожимает плечами, — у всего есть предел.       Он отставляет опустевший стакан на барную стойку, отчего стекающие по нему капли растаявшего льда марают стеклянную поверхность. Чонгук прячет улыбку, когда Чимин выругивается себе под нос и протирает влагу салфеткой, прежде чем нагнуться над стойкой и спрятать стакан за неё. Выслушивать от закрывающего смену бармена причитания об излишнем беспорядке не хочется никому. — Почему вы ещё здесь?       Намджун появляется из-за спины в привычной ему манере, что вводит в быстротечное чувство расшатанности, за которым так же скоропостижно наступает успокоение.       Яркий контраст его брату.       Чимин отталкивается от барной стойки навстречу вернувшемуся мужчине. Он больше не кажется таким зажатым в его близости, как прежде, но что-то в его вытянувшейся осанке вводит в заблуждение. Чонгук перебегает между ними взглядом, но сдерживается, сжавши губы, когда ладонь друга касается его плеча. — Я рассказал Чонгуку.       Они с Намджуном обмениваются взглядами. Чимин разрывает зрительный контакт первым, переводя глаза на друга, в то время как тот подхватывает со стойки оставленную там сумку и тоже оборачивается к Намджуну. — Я не хотел стать причиной разборок, — с надеждой уточняет Чонгук. — Но это был не первый раз, когда мои костюмы испортили, и... — Не оправдывайся. Я верю.       Он выдыхает и, прикрыв веки, опускает голову в поклоне. Глаза Чонгука, поднявшись, натыкаются на понимание, которое он так надеялся найти в человеке, от чьего выбора зависела его дальнейшая судьба здесь. Пока ещё ей не пришёл конец. Он склонен верить в то, что этого не наступит и в ближайшее время.       Ладонь Чимина соскальзывает ниже и обвивает запястье той руки, что не держит сумку. Чонгук подаётся ему навстречу, но взгляд на Намджуна напоследок бросает. Тот обращает внимание на переплетение их рук, но так же скоропостижно его переключает, когда кивает в сторону дверей. — Поезжайте домой. Смена давно закончилась.       Благодарность перевивается с утомлением, что напоминает о себе в полной мере теперь, когда держать осанку больше не перед кем. Выход на другом конце зала манит, и Чимин ведёт Чонгука к нему навстречу, говоря что-то про желание разделить ранний завтрак в круглосуточном заведении недалеко от его дома. Эта идея правда кажется прекрасной в это мгновение. — И Чонгук? — окликают в спину напоследок. Намджун убирает руки в карманы, когда юноша оборачивается, и поджимает губы в сдержанной улыбке. — Твой новый костюм будет доставлен к тебе в течение трёх дней.       Чонгук останавливается, несмотря на тянущую его вперёд руку, и порывается уточнить: — Я недавно пере...       Отвернувшийся было мужчина оглядывается так, что взгляду предстаёт профиль его непотревоженного удивлением лица. — Я знаю.       Пальцы Чимина крепче сжимают его запястье. Чонгук отзывается поворотом головы к другу, но тот влечёт его в сторону двери до того, как они могут попрощаться. Это и не кажется нужным. Не когда Намджун исчезает за сценой, а их дожидается завтрак из поделённых пополам тарелок, которые они по приятной, пусть и пошатнувшейся в последние недели традиции закажут на двоих.       Так, словно Чонгук и не съезжал. В пробивающемся сквозь высокие дома рассвете притвориться кажется более надёжным, нежели крошить умиротворение раннего утра реальностью, сторожимой стрелкой замерших до разлуки часов.

***

      Квартира встречает обступающей со всех сторон тишиной и прохладой распахнутого балкона, откуда простирается колышущийся тюль. Возвращаться в неё становится всё более привычным с каждым разом, когда Чонгук переступает этот порог. Ему здесь всё ещё тихо, даже слишком, но шум плотоядного города за окном успокаивает. Становится заслонкой для мыслей, пургой вьющихся в отягощённой терзаниями голове.       Чонгук взмахивает ею, убирая волосы с лица, когда проходит вглубь и мимолётно застывает при виде массивной коробки, выложенной на кухонном столе. Он узнаёт принт, выведенный поверх тёмного картона с россыпью узоров по краям. Ладони поддевают её сами, поднимая ощутимую тяжесть, но Чонгук чувствует одно лишь волнительное предвкушение, когда устремляется с ней в спальню.       Шуршание простыней под опущенной на постель коробкой — первое, что нарушает затишье комнаты. Поддев крышку, Чонгук осторожно откладывает её в сторону, проведя взглядом, прежде чем опустить его на костюм. Тот скрыт упаковочной бумагой, но сквозь неё прослеживаются очертания одеяния, в котором Чонгуку предстоит взойти на сцену в следующую же смену.       Пальцы подрагивают, касаясь ткани, словно хрупкой драгоценности, нашедшей свой путь в его руки. На ощупь она напоминает бархат, даже если на ладони ощущается легко. Мягкая и тонкая, словно крыло бабочки, не омрачённое ни единым пятнышком. Лишь сверкающими блёстками, стекающими по вставкам вшитого в костюм корсета.       Он вызволяет костюм из коробки и тянется к спрятанной молнии, что расходится подобно волне, осевшей на глади после сокрушительного обрушения с морских высот. Одежда соскальзывает с его тела, всё теми же волнами оседая в ногах, и Чонгук стопой отталкивает её в сторону, когда набрасывает на плечи чёрную рубашку.       Зеркало у кровати привлекает внимание, стоит последнему элементу костюма — алому цветку, расшитому бисером — украсить ткань у груди, поверх сердца. Чонгук вбирает своё отражение, задерживаясь взглядом на каждом элементе костюма, вплоть до сверкающих запонок и узоров, вышитых вдоль карманов чёрных брюк. Красный броско выделяется поверх тёмной, как непроглядная ночь, ткани с россыпью звёзд, сотканных из многочисленных блёсток, усеявших её, словно небосклон. Он благоговейно касается горла рубашки и подушечками пальцев пересчитывает застёгнутые лишь до груди пуговицы, отдающие золотом.       Цвета и орнамент причудливых переплетений, обрамляющих рубашку и вшитый в неё корсет, напоминают стиль костюмов и декорации, которыми во многих театрах сопровождалась «Пахита». Главную её партию Чонгук разучивал для последнего концерта, долгими ночами задерживаясь в репетиционном зале и стирая ноги до кровящих мозолей вместе с партнёршей, с которой он разделил бесчисленное количество партий за годы, проведённые ими бок о бок у балетного станка.       Всё это в конечном итоге оказалось напрасно. Пахита покинула коллектив и оставила Люсьена без пары, так и не дождавшись премьеры.       Считанные недели спустя из труппы навсегда ушёл и Люсьен.       Чонгук подавляет эти воспоминания и возвращает взгляд на отражение, задерживаясь им на завязках корсета, стягивающих талию. Ему нравится до искр в удовлетворённых глазах, которыми он не может оторваться от искусно выполненных деталей. Сумасбродная идея вспыхивает в голове в то же мгновение, когда любующемуся костюмом Чонгуку думается о том, что бы на новый образ сказал Тэхён.       Он следует ей до того, как может сдержаться.       Камера в вызволенном из сброшенных штанов телефоне открывается по вольному движению пальцев. Чонгук расправляет шёлковое горло рубашки, склоняя голову чуть вбок, и облизывает губы, прежде чем взглянуть в объектив тем же взглядом, который вспыхивает на дне тёмных глаз, стоит ему ступить на сцену.       Томным, завлекающим, словно позолоченный крючок, искушающий фатальной наживкой.       Его глаза изводяще щурятся, губы раскрываются, являя кончик языка разразившейся в ласковом полумраке спальни вспышке. Чонгук смахивает пряди на лоб, оставляя небрежно покоиться на висках, и заправляет их лишь с одной стороны, прежде чем закусить губу. Рука, держащая телефон, невольно подрагивает от опасливого предвкушения, но Чонгук пролистывает фотографии с улыбкой, оставаясь довольным тем, как сидит на нём новый костюм.       Он обязательно отблагодарит Хэвон и костюмера при следующей встрече. Сейчас юноша отбрасывает телефон на кровать, стоит лучшим из снимков достичь своего получателя, и старается подавить трепет робкого выжидания.       Глаза мгновение не покидают телефон в надежде увидеть экран возгоревшимся, но он заставляет себя оторваться, прежде чем может найти уведомления пополнившимися. С той ночи, оставившей его без одного из костюмов, три смены обернулись лишь истомой и уединёнными завтраками в этой самой квартире, со взглядом, устремлённым на прокрадывающийся по небосклону рассвет. Чонгук не хочет навязываться, не хочет напоминать об обещании, пылящемся в затихшей переписке, но не может не искать взглядом Тэхёна каждый раз, когда выходит на сцену, не может не проверять телефон в любое время дня и ночи. В конце концов, у Тэхёна могут и должны быть свои дела. Значительно серьёзнее, нежели выступление для похотливой публики льстивых толстосумов.       Жажду увидеться это всё равно не искупляет. Слишком уж она пылкая, чтобы искоренить её обещанием встречи, пока ещё не нашедшим исполнения.       Чонгук запирается в ванной комнате и укрывается от неё за стеклянными стенками, которые вскоре покрываются мутной плёнкой пара и бегущих друг за другом капель воды. Её шум затапливает слух, как и влага — омытое лицо, стоит только ступить под душ и направить льющиеся струи на расслабившиеся плечи.       Убаюкивающе они окутывают тело, в котором на медленном, затухающем огне бурлит уже ставшая родной измотанность. Чонгук любит это чувство, поскольку оно напоминает ему о том, какие усилия он приложил, бросив всего себя на безупречные выступления. Он всегда был таким, с первого раза, когда надел балетные чешки. Стоило встать за станок, как всё отступало на задний план — усталость, недуг, расстройство и даже подлость, вершимая завистливыми членами коллектива в попытке его саботировать.       Все они отвалились один за другим, оставаясь позади, в то время как Чонгук неуклонно рвался вперёд. Никто не смог совлечь его с этого пути, пока он не принял это решение сам.       Сейчас же его целеустремлённость возродилась. Сосуд уверенности и желания вновь стать лучшим наполнился до краёв после лет, за которые дно его иссыхало за неимением каких-либо сил.       Если Чонгук не смог покорить большую сцену театра, на которую засматривался ещё ребёнком, то он подчинит себе то, что имеет.       Главную сцену лучшего в Сеуле кабаре.       И самого почётного его зрителя.       Спина прислоняется к холодящему стеклу, следом вжимается и затылок, собирая завившимися от влаги прядями многочисленные капли. Веки прикрываются под напором изматывающего свинца, упуская счёт времени, а губы распахиваются, затягиваясь ароматным паром. На эти минуты Чонгук подставляется под душ, что мелкими каплями усеивает распаренное тело, и забывает про всё: про изнуряющие репетиции, новый костюм, отправленные в безрассудном порыве сообщения.       Только последнее всё же напоминает о себе. В то же мгновение, когда за пределами ванной раздаются шаги и хлопки распахнутых дверей, которые вытесняет шум душа и разбивающаяся о кафель мощная струя. Её прерывают единым движением руки, раскрывшей дверь запотевшей кабины, но не успевает Чонгук обернуться навстречу вторгнувшейся прохладе, как ладони ловят его за талию и в одно сильное движение вжимают в напористое тело.       Его собственное обмякает так же стремительно, как и напряглось от нежданных касаний, стоит уже знакомому одеколону окутать юношу с головой. На его наживку клюнули, оглушительно и раскатисто. Чонгук пожинает плоды своей дерзости, когда загоняют в ловушку без выхода уже его, пресекающе вжимая в холодный кафель и заключая изумлённого танцора в неминуемые путы. — Тэхён! — он строптиво уворачивается от губ, задирая голову, и содрогается с запальчивым стоном, когда те в отместку касаются усыпанных каплями плеч. — Ты не можешь вот так вторгаться сю...       Тело обдаёт жаркой дрожью вплоть до низа живота, стоит поцелуям обнажившейся шеи оборвать поток слов, а пальцам — впиться в талию до мазнувших по пояснице импульсов.       Одежда Тэхёна собирает капли с его кожи, тайком желавшей привлечь мужчину необузданной провокацией. Чонгук явственно осознаёт собственную наготу, но крепко удерживающие его руки не позволяют оставить места между ними, затуманивая разожжённый поцелуями и наглыми прикосновениями рассудок. — Ты своей выходкой вторгся в мой вечер и мысли, — отзываются ему гортанным шёпотом, — вторгся сюда.       Тэхён ловит его запястье и тянет к паху своих брюк, срывая с языка опалённый всхлип, который прослеживает своими губами. Забитые белым пальцы обхватывают своевольный подбородок, чтобы взять в плен стремительно упускающие непокорство глаза.       Чонгук сцеживает воздух, лаская надорвавшимся дыханием чужие губы, и невольно смещает к ним взгляд, в который пробирается сумрак вожделения, раскрывающий все его припрятанные показным возмущением карты.       Пальцы ощутимо подрагивают, чувствуя вздыбленную ширинку и жар, который различим даже сквозь одежду. Мазнув языком по губам, он силится сдержаться, чтобы не поддеть её и не опуститься перед мужчиной на колени. Ему бы не позволила крепко обвившая его хватка и сила, с которой тот удерживает его на стремительно слабеющих ногах. — Я всего лишь хотел показать тебе новый костюм.       Ладони обхватывают шею Тэхёна, ведут выше, к выраженной челюсти. Чонгук отрывает взгляд от склонившихся к нему невыносимо близко губ и поднимается к глазам, в которых грозит затеряться, чувствуя, как приливает к обнажённому, беззащитному паху жар и как напрягаются ягодицы, силой вжатые в перенимающий тепло его тела кафель.       Тэхён задирает бровь на невинно сказанные слова. Призрак выжидающего удовольствия вспыхивает между сжавшихся бёдер, стоит рукам соскользнуть по изгибу поясницы Чонгука и размазать влагу по коже. Ладони юноши подрагивают, упираясь в рубашку на загнавшей его к стенке груди, и сам он срывается на стон, когда его бёдра расталкивают, спустив ладони с талии и ниже, и в одно движение подхватывают, умещая колено между обессиленно раскрывшихся ног. — Я предпочту тебя без него.       Чонгук не успевает оправиться от утери преграды между ними, как на него обрушиваются поцелуем. Протяжный стон теряется в терзающей ласке языка, который Тэхён проталкивает внутрь, сжав в ладонях обернувшиеся вокруг него бёдра. Чонгук судорожно вцепляется в плечи, заключившие его в запревшей паром душевой, и изгибается навстречу со стоном, который мужчина ловит и обласкивает своим языком, подбрасывая его за обнажённые ягодицы.       Напор, с которым Чонгука влекут из запотевшей душевой, оставляет обессилено подчиниться. В сознании не остаётся мыслей о сопротивлении, когда чужой рот запечатывает собой надломы крошащейся выдержки и ощущения собственного безволия перед Тэхёном. Это не страшит. Чонгук подставляется под поцелуи и кусает мажущие по разгорячённой коже губы, за что получает хлёсткой ладонью по ягодице и конвульсивно стискивает талию Тэхёна, чувствуя, как наливается неумолимым возбуждением его заключённый меж их телами член.       Они уже целовались прежде. Чонгук помнит каждый из этих раз, перебирает в памяти в мгновения слабости и уединения, нуждаясь в компании Тэхёна и их воспроизведении.       То, что творят их губы сейчас, выбивается из воспоминаний слепящим контрастом, от воздействия которого становится труднее дышать.       Мурашки усыпают всё тело, стоит прохладе спальни столкнуться с его сведёнными лопатками и обласкать влажную поясницу. Он не успевает продрогнуть, не под обжигающими глазами, что обегают его, стоит Тэхёну опустить его на постель. Чонгуку не дают передышки, не позволяют опомниться и сбросить морок желания, с которым его подтягивают под себя, вновь впиваясь в распахнутые навстречу губы.       Предэякулят пачкает одежду мужчины, обнажённую кожу и простынь под ними вслед за каплями воды, стекающими по выраженным изгибам. Тэхён упирается ладонью рядом с обрамлённым растрепанными прядями лицом, приспосабливая к клетке своего тела, и он перебирает ладонями прутья, когда обхватывает накрывшие его плечи. Тугие мускулы противятся давлению пальцев, дают отпор, и Чонгук поддаётся их натиску, изгибаясь навстречу кружащей голову тяжести, пока поцелуи маячат опасно близко к грани, что алыми пятнами грозится залить его кожу. — Н-нет, никаких меток… — он гнётся в пояснице и упирается в крепкую грудь, пытаясь извернуться. — Пожалуйста, я не могу... Не могу выйти на сцену в засосах. — Значит танцевать ты будешь только для меня.       Глаза закатываются под веками, стоит жаркому шёпоту смениться влажным поцелуем ключиц. Чонгук путает пальцы в волосах Тэхёна, подаётся ближе и вжимается затылком в постель, когда ненасытные губы накрывают его грудь.       Силы противиться покидают тело с каждым поцелуем, что сменяют укусы и жаркие касания языка. Он цепляется за плечи мужчины, впивается в белые татуировки, что затапливают плывущий от обоюдного желания взгляд, в попытке привести их обоих в чувства. — Тэхён, — кусая губы, в которых слабой пульсацией отдаются их поцелуи, Чонгук капризно тянет за пряди и тщетно пробует воззвать к рассудку вновь. — Тэхён, подожди...       Взгляд глаз, взвинченный и совершенно затемнённый, впивается в его возожжённое лицо. Юноша не выдерживает их напора. Он жмурит веки до прыгающих белых пятен и содрогается всем телом, стоит губам Тэхёна наперекор его словам накрыть изгиб его шеи и вобрать кожу в жадный плен рта.       Это разворачивается слишком стремительно, и упустить алую нить рассудка кажется так легко, когда ласка мужчины и его поддевшая поясницу ладонь вынуждает податься ближе к стимуляции, измазывая очередной каплей смазки их тела. То, что он вновь одет, в то время как Чонгук распят под ним без намёка на сокрытие своей чести, вынуждает бёдра напрячься в попытке свестись и укрыться. Ему не позволяют — колени лишь сжимают чужие бока и дрожат от пытки, которую вершит терзающий соски рот.       Между бёдрами горит и стягивает возбуждением, которому не выходит противиться. Чонгук подавляет смущение и вязкое волнение и прогибается в спине, приковывая внимание туда, где нуждается его тело в касаниях, запятнав кожу мутными каплями. Ему хочется опустить ладонь и коснуться самому, облегчить пытку, которой безжалостно подвергают его жестокие руки.       Предупреждение в пригвоздившем к месту взгляде губит этот порыв, оставляя распятым поверх простыней, когда Тэхён лишает его своей близости.       Пуговицы распускают смявшуюся от несдержанных касаний ткань, оголяя увитую татуировками кожу, пока их обладатель не распахивает рубашку и не стягивает её с тела, не сводя глаз с пышущего горячностью лица. Чонгук чувствует, как надламывается и растекается жаром что-то внутри него от вида обрамившего смуглую кожу белого дракона. Он не смог рассмотреть его в прошлый раз, но теперь взгляд его падает на поджарый живот, ведёт по выраженным линиям паха и чешуе, что скрывается под брюками.       Желание проследить татуировку губами вспыхивает под кожей с пленённым стоном, который не выходит сдержать в груди. Надломленный звук собирают с зацелованных губ, когда ладонь поддевает бедро Чонгука и подтягивает ниже, удерживая под коленом и вынуждая раскрыться. — Ты и твои костюмы, — Тэхён приникает к доверительно подставившейся шее, касаясь той своим выдохом и собирая губами разбежавшиеся следом мурашки. Чонгук задерживает дыхание, вслушиваясь в закрадывающийся и подчиняющий себе мысли голос. — Я хотел сводить тебя кое-куда, знаешь? Это должно было стать сюрпризом.       Пальцы требовательно раскрывают его ягодицы и проводят между, надавливая и оглаживая чувствительную кожу. Сквозь бешеный стук сердца Чонгук слышит щелчок вызволенной из брюк смазки, и тело трепещет в предречении губительной ласки, которую он прежде разделял лишь с собой. — А потом я получил твои сообщения.       Мышцы живота напрягаются и сокращаются, а сам он вжимается грудью в чужую с просящим стоном, когда подставляется под надавившие меж ягодицами смазанные пальцы. Тэхён устремляет взгляд между их телами, где изводяще проводит совсем рядом, чем срывает с губ Чонгука всхлип. Он хмурит брови, закусив губу, и подаётся следом за привычным касанием, за которым всегда наступает искушающая нега.       Только на этот раз вершит её не он. Контроль больше не в его руках.       Чонгук слишком потерян в жаре накрывшего его тела, чтобы зажаться и воспротивиться тому, как в одно слитное движение пальцы погружаются в него до костяшек.       Знакомое чувство растяжения временно усмиряет лихорадку, разлившуюся под лоснящейся кожей. С беззвучным стоном он выгибается в предвкушении, напрашиваясь на то, чтобы его сжали, притянули ниже, встретив столкновением их бёдер с ощутимым хлопком. Сладостный всхлип слетает с губ, когда Чонгук сам подаётся навстречу, в изнеможении распахивая овал багряного рта, стоит пальцам выскользнуть из него и тут же до упора вбиться обратно внутрь.       Нежные звуки наслаждения запечатывают поцелуем, глубоким и страстным, стоит Тэхёну надавить на простату. Он удерживает распалённое тело и толкается до дрожи, прошившей напрягшиеся бёдра, жадно вбирая окружённое смоляными завитками лицо под собой. Порывистый всхлип, изгиб стонущих губ и заломленные брови утаскивают глубже в пучину вожделения, контролировать которое даётся всё тяжелей. Любая выдержка выветривается из вен и сменяется текучим желанием подмять под себя искушающее тело и заставить кричать, пока остаток сил не покинет его вместе в бурно выплеснувшейся разрядкой.       Такой сильной, что дрожащие ноги разъедутся по постели, а сам Чонгук будет обезмолвленно содрогаться в его руках и истекать следами оргазма в попытках вспомнить своё имя.       С первого взгляда на греховно красивые черты лица Тэхён знал, как пойдёт им палящий румянец страсти.       Тот самый, которым окрасить его может лишь он.       Ногти до борозд впиваются в предплечья мужчины в противовес поцелую, когда его пальцы покидают влажно сомкнувшийся жар и изводяще оглаживают измазанную в лубриканте промежность. Бёдра Чонгука требовательно сдавливают его талию, а тело пробует насадиться на фаланги вновь, стоит юноше вздёрнуть ягодицы и получить размашистый шлепок по промежности за непокорную дерзость.       Вся борьба покидает его вместе с полыхающим следом ладони, от которого не даёт опомниться чувство растяжки, вновь наполнившее его до смазки, выступившей по краям. Он не замечает, как принимает уже три пальца, глубокими, сильными и непрерывными толчками. Пылающий взгляд теменью затапливает кожу, под которой стягивает в изнемогающем наслаждении. Ему кажется, что ещё немного — и он не выдержит даже этого, но безмолвной мольбе потакают, прежде чем Чонгук может задохнуться в собственном нетерпении до большего и положить конец необузданной ласке.       С губ слетает сладостный вскрик, когда пальцы окончательно покидают его с хлёстким разрывом нитей смазки. Звук расстёгивающейся ширинки проскальзывает мимо, затопленный томящимся желанием вновь быть наполненным. В мгновение передышки он жадно глотает воздух и вцепляется в простынь, чувствуя, как стекает в ложбинку между ягодиц смешанная с его предэякулятом смазка. — Смотри, что ты со мной делаешь.       Облизав пересохшие губы, Чонгук опускает заплывший взгляд туда, где татуированные пальцы избавляются от остатков одежды. Текущая крупная головка исчезает в ладони, распределяющей по длине влагу, которую Тэхён грязно собирает с его промежности, прежде чем размазать по налитому болезненным возбуждением члену. Эта картина настолько плавит остатки мыслей, что Чонгук может отозваться лишь крупной дрожью вплоть до поджавшихся пальцев ног и раскрывшимися шире ногами.       Всхлип рвётся с его языка, когда к нему возвращается нестерпимый жар чужого тела, а горло накрывает сильная ладонь. Юноша захлёбывается ломким стоном от обещания в уверенном касании и выше вздёргивает голову, чтобы Тэхён вдавил пальцы в рьяно бьющуюся жилку.       Инстинктивный страх плетью обвивает шею. Он догадывается о жестокости, вершимой этими ладонями, в потаённых уголках мыслей позволял себе думать о том, на что способны руки, которые так исступлённо в это мгновение ласкают его тело. Чонгук знает, что они не причинят ему необратимого вреда, который алыми каплями он лицезрел на тех самых плечах, в которые в поисках нужного якоря вцепляется сейчас.       Тэхён убьёт его по-другому.       Заберёт себе его тело так же, как уже забрал его разум и мысли.       Глаза закатываются под дрожащими веками, стоит головке члена уткнуться между ягодицами и погрузиться в податливо растянутый плен содрогнувшихся стенок. Чонгук затаивает дыхание, чувствуя, как ускользает сквозь судорогу его пальцев рассудок. Тэхён вторгается в его тело, выкраивает под себя, и пряди волос липнут к коже и распалённым поцелуями и желанием щекам, стоит их бёдрам встретиться с ощутимым шлепком.       Ладонь на шее сжимает под самой челюстью, вынуждая откинуть голову и вжаться ею в смявшуюся простынь. Чонгук закатывает глаза, принимая глубокий толчок, и вдавливает бёдра в чужие бока, чувствуя, как содрогается под ними постель, своим заполненным до отказа телом.       Это совсем не похоже на пальцы, не похоже ни на что, что он прокручивал в своей голове, когда позволял мыслям заплутать среди татуировок, белой краской стекающих к вздыбленному паху. В него ногти Чонгука ощутимо впиваются сейчас, полосуя кожу в попытке сдержать её размеренные удары о свои напряжённые бёдра. Намеренно причинённая боль срывает с оскалившихся губ Тэхёна шипение, и в распахнутом рту вяжет от натиска наслаждения, стоит члену скользнуть наружу, чтобы незамедлительно вбиться обратно внутрь с похабным хлопком.       От сбитого дыхания, надорванного держащей горло рукой, во рту сохнет, и Чонгук топит эту жажду смуглой кожей, с которой собирает бисеринки мутной влаги. Ему кажется, что он чувствует каждую вену на движущемся в нём члене, и усеянная следами поцелуев грудь вздымается и впадает учащёнными вдохами, привлекая взгляд к телу, охваченному тисками удовольствия.       Ладонь выпускает горло и ложится в опасной близости к его плоти, твёрдой и изнывающей в нужде до касаний, надавливая там, где вбивается в него член. Веки Чонгука закрываются, и под ними мутнеет от переизбытка ощущений, которые становится всё сложнее выносить. Их слишком много для него, и очередная капля смазки пачкает впадающий живот под голодно проследившим её взглядом тёмных глаз.       Умелые, глубокие толчки выбивают из горла всполошенные ахи, стоит Тэхёну обхватить его талию и насадить на себя до пульсации, разошедшейся до поднявшейся над постелью поясницы. Сдержаться и обуздать желание вбиться в это ладное тело до алых отметин становится невыносимо по мере того, как жаркая теснота сокращается, вбирая в себя член, а ладони шарят по влажной от пота спине и расходящимся с каждым движением лопаткам. Тэхён смотрит на то, как смыкаются на нём учащённо сокращающиеся стенки, как пропадает в них внушительная длина, и вены проступают среди драконьей чешуи, по которой ведут трясущиеся в сладкой конвульсии руки, вцепившиеся в его предплечья в отчаянной мольбе.       О пощаде и жажде большего, которая замирает на закусанных в попытке заглушить павшие стоны губах. — Не сдерживайся.       Тяжёлый тон придавливает к простыни, липнущей к взмокшему телу. Чонгук откидывает голову и протяжно мычит, обдавая движущийся в нём член неумолимым пеклом, когда Тэхён захватывает губами чувствительную горошину соска и оттягивает затвердевшую плоть лёгким укусом, побуждая сжаться и сорваться на задушенный всхлип.       Пальцы проскальзывают под поясницу и ловят смешанные с испариной капли смазки, прежде чем растереть влагу по растянутым на члене мышцам. Чонгук выпускает нижнюю губу из плена рта и несдержанно стонет, когда распахивает влажные встрепенувшиеся ресницы и вбирает тёмные кудри, завивающиеся у висков. Соблазнительное лицо омрачено жаждой и ненасытным голодом, и его до позвонков прошибает дрожь, скручиваясь в паху в тугой комок подступающего оргазма от вызывающей ласки, которую он не смог бы себе представить даже в самом распалённом, жаждущем сне.       Ни одна его фантазия, укрытая ночным небосклоном в томном уединении, не сравнилась бы с тем, что вершит с его телом Тэхён в настоящем.       Чонгук думал о том, как это будет. Как запредельно жарко, влажно, до грязных шлепков их магнитящихся тел. Но дрожь, что берёт его вплоть до кончиков пальцев, когда хриплый стон Тэхёна топится в изгибе плеча, в которое мужчина вгрызается рьяным поцелуем, оставляет рассудок растёкшейся массой, не способной собрать вместе двух слов.       Тех самых, которые Чонгук прокричал бы, будь у него контроль над своим голосом — не останавливайся.       Пожалуйста, я не хочу, чтобы ты останавливался.       Он давится обмякшим на кончике языка молением, когда губы находят его челюсть и мажут до подбородка под дрожащий стон, стоит Тэхёну вбиться под правильным углом. Мощные бёдра толкаются с такой силой, что волосы пружинят с лоснящегося, искажённого надвигающимся оргазмом лица, а телом Чонгук сжимается на члене запредельно сильно, хныча и выкручивая пальцами простынь.       Кажется, что ещё немного, и скапливающийся в низу живота жар выплеснется из него раскалёнными каплями, и несдержанно ласкающие шею губы подталкивают его к этому опасно быстро.       Ладонь берёт изнывающую головку его члена в кольцо пальцев в то же мгновение, когда плоть внутри в который раз давит на нужную точку. Чонгук задыхается обессиленным вскриком и впивается в упругую ягодицу, вжимая Тэхёна в себя и изливаясь прямо в ласкающую его руку со стоном, застывшем на распахнувшихся губах. Выплеснувшиеся белые капли пачкают сплетённые тела и вытесняют из тела всё иное, помимо пульсации движущегося внутри члена и желания ощутить, как изливается в него следом Тэхён.       Бешено сокращающиеся в оргазме тиски обволакивают, вынуждая сбиться с заданного ритма, в то время как Чонгук гнётся под ним, упираясь грудью в его и оставляя кровящие следы на плечах. Язык проходится по вспухшим губам, пока Тэхён придавливает к постели его бёдра и возобновляет толчки сквозь неистовый натиск выжимающих из него обоюдный оргазм мышц.       Терпеть их мгновение дольше не выходит. Сперма обжигает изнутри и заполняет до предела, просачиваясь наружу между их телами под дрожащий чонгуков стон. Тэхён утыкается губами в заалевшую щёку и выжимает остатки удовольствия из его содрогающегося в афтершоках оргазма тела, которое не хочется покидать. Он делает это через силу, когда выскальзывает из плена сжавшихся до блик под веками стенок и опускает взгляд туда, где смыкаются разработанные, вспухшие края вокруг пустоты.       Чонгук тихо выдыхает сквозь суматошный шум крови в ушах и зажмуривает веки, позволяя раскрыть свои обессиленные ноги, чтобы обеспечить лучший обзор. Его промежность оказывается испачкана в его собственной сперме и семени Тэхёна, просочившимся наружу, стоило удерживающему его запертым внутри члену покинуть размякшее тело. Это чувство ново, но Чонгук не находит в себе отторжения, когда позволяет обвить свою талию и отвечает на ленивый поцелуй, стоит мужчине вновь привлечь его к себе.       Ответно он ластится к тяжело дышащей груди и зарывается носом в сбившиеся пряди за ухом, затягиваясь остаточным одеколоном и ароматом взмокшей кожи. Ни одной мысли не остаётся в сознании, обесточенном сильным оргазмом. Чонгук даже не пытается прорваться сквозь его пелену и вверяет себя в руки, что обвивают его за талию и поднимают с постели, исключая необходимость вставать на ослабленные ноги. Те касаются пола, лишь когда за спиной Тэхёна закрывается дверь душевой и выкрученный кран проливается горячей влагой на нуждающуюся в этом кожу.       Их губы сталкиваются в поцелуе, изнеженном и пробирающем до мурашек, прежде чем взмыленный гель лишает его тело следов разрядки. Чонгук прислоняется спиной к перенимающему тепло воды кафелю и прикрывает веки, из-под слипшихся клиньями ресниц наблюдая за омывающим его мужчиной.       Его рот всё ещё горит, метки на коже ощущаются ожогами, которые не выскрести никаким мылом. Взгляд жадно обегает тело, за которым он не может не замечать того же расслабления, которое чувствует каждой клеточкой своего.       Татуированные линии разбавляют борозды и отметины его пальцев, выплеснувшиеся самовольно сквозь пытку удовольствием.       Чонгук прослеживает глазами распростёртое на широких плечах чешуйчатое туловище, которого не может перестать касаться, и облизывает губы, находя свой отдающий хрипотцой мягкий голос. — Почему дракон?       Его ладонь ложится на шею и ведёт ниже, к груди, где на усеянной каплями коже расправились мощные крылья. — Знаешь, что он означает в японской культуре? — глаза Тэхёна ловят его, стоит юноше оторваться от любования.       Его голос той же хрипотцой отражается от стеклянных стен и запирает в осознании, как же Чонгук до него слаб. — Силу? Могущество?       Ему отвечают кивком. Он обвивает руками шею мужчины, когда тот привлекает его к себе за поясницу и касается губами завившихся от влаги волос. — И верность.       Чонгук перенимает душ и направляет струю на плечи, по которым проходится окутанной пеной ладонью. Губами тянет прижаться в ложбинку между ключицами, в чём он себе не отказывает, когда помогает и Тэхёну смыть с себя остатки их соития.       Вспухшие следы укусов и метки, усыпавшие грудь и шею, останутся с ним по крайней мере на несколько дней. Чонгук и не хочет от них избавляться. За них будут цепляться его глаза, когда их с Тэхёном вновь разлучат дела, и сами они будут служить красноречивым напоминанием.       О том, кому Чонгук вверил своё прежде незапятнанное тело. — Почему кабаре?       Клубы пара остаются в душевой, в то время как лицо ступившего наружу юноши обволакивает желанная прохлада. Полотенце оборачивается вокруг его талии, и влажные пряди змейками обвивают виски и загривок, пока капли одна за другой стекают по спине.       Чонгук мнётся лишь мгновение, замирая с рукой на пояснице от раздавшегося зеркально вопроса, прежде чем завязать полотенце на своих бёдрах. Тэхён ловит его взгляд в отражении, и он с трудом удерживает его на лице сквозь поволоку пара, осевшего на зеркале.       В изнеженности опустошившей эмоции разрядки откровения даются вторым дыханием, сотрясшим заполонённые чужим ароматом лёгкие. — У меня не то чтобы был выбор. Я… Я занимался балетом в детстве, — тихо поясняет Чонгук, мимолётно опуская глаза на свои руки. — Хотел связать с этим свою жизнь. Но гибель моих родителей поставила на этом крест. У меня не было сил продолжать тренировки, а брат потратил все оставленные в наследство деньги.       Он протирает стекло ладонью и украдкой наблюдает за тем, как стекают капли по шее, по которой Тэхён проходится полотенцем. Он всё ещё нагой, и его это, кажется, совсем не коробит, когда он откладывает полотенце в сторону и ступает к нему. — Чимин хорошо отзывался о «Драконе», учитывая, что он гарантирует неприкосновенность артистов, а у меня были все нужные навыки. Пластичность, опыт, продвинутое понимание основ танца. Да и платят там правда хорошо. Достаточно для жизни, по крайней мере… — его взгляд возвращается к их отражению, в котором отчётливо видны рассыпанные по его коже отметины, наливающиеся алым в тон зацелованным губам.       Его глаза задерживаются на них и падают к ладони, которая обвивает его талию ставшим желанным клеймом. — Только про неприкосновенность он соврал.       Грудь Тэхёна встречается с его спиной, обволакивая своим теплом. Ноги Чонгука всё ещё ослаблены, но это теряет значение, когда руки обнимают его и накрывают низ живота, невольно втянувшейся под ласкающей тяжестью. — Где сейчас твой брат?       Тихий голос омывает шею с поцелуем за ушком, от которого хочется повержено застонать. — Я не знаю, — он слегка качает головой, хмуря брови. — Мы не виделись с тех пор, как я перебрался к Чимину.       Тэхён долгое мгновение молчит, пока сам Чонгук безмолвно переваривает озвученный им вслух ответ. Вторая ладонь ложится на его рёбра, где сердце вернуло себе размеренный ритм. Голова юноши утомлённо откидывается на крепкое плечо, а нос утыкается в пахнущее пачули и миндалём горло с беззвучным вдохом.       Он бы остался вот так, в тишине этой ванной, с обёрнутыми вокруг его тела руками, будь на то его воля. Выдворив за дверь все интриги, опаску и явь, в которой видит всё меньше светлого с каждым тянущимся мимо годом.       Ему потакают. В это быстротечное мгновение, когда можно сомкнуть веки и представить, что это всё — что у них было, есть и будет. Этот жестокий, страстный, вселяющий опаску мужчина и рьяно ищущий своё место артист, по крупицам собирающий со дна свои разбитые мечты. — Я хочу, чтобы ты жил здесь, — сказанные в изгиб плеча слова рикошетят беспрекословностью. — Так будет безопаснее. Да и нечего вам с Чимином ютиться под одной крышей.       Чонгук ловит себя за тем, что кивает, прежде чем может толком осмыслить сказанное. Он не спрашивает, что стоит за словом «безопаснее». Для своего же блага и морального состояния.       У него и не находится аргументов против. До кабаре теперь рукой подать, и квартира на самом деле красивая, с захватывающим дыхание из раза в раз видом на реку Ханган. Даже близко она не стоит с местом, где жили они с Чимином почти четыре года их разделённых друг с другом жизней.       Тэхён оборачивает его к себе за бёдра и подпирает к столешнице, вырывая из этих мыслей. Его губы замирают так близко, что коснуться их и сплестись с мужчиной в поцелуе не составило бы труда.       Чонгук порывается исполнить это, когда ладонь находит его шею и побуждает задрать подбородок навстречу устремлённым к нему глазам. — Тэхён, что мы такое?.. — он обегает взглядом склонившееся к нему лицо и облизывает губы, тут же ловит ими неразделённое внимание, которого жаждет. — Если для тебя это норма, играть с танцорами в фаворитов, то скажи об этом сразу. Ты облегчишь ношу нам обоим, а я не буду строить себе воздушных замков.       Он смотрит уязвимо, без маски, которую привык выхаживать перед каждым из своих зрителей. Тело прошибает дрожью, когда Тэхён подаётся к нему ближе, касаясь впадинки под прихотливым изгибом губ. Выразительный рот мельком улыбается тому, как вздрагивают ресницы Чонгука и как инстинктивно он льнёт навстречу маячащему рядом поцелую.       Тэхён поддевает его лицо и заправляет за ухо выбившуюся прядь, которую прослеживает упивающимся взглядом. — Наша первая встреча была моим вторым вынужденным визитом в «Дракон», — его слова сродни шёпоту. — Первый был в момент его открытия. Я никого там не касался и ни на кого не смотрел.       Держащие подбородок пальцы влекут ближе, пока их губы не соприкасаются друг с другом. Чонгук затаивает просящий всхлип и встречает глаза, в которых не видит ничего, кроме дробящей на осколки, пугающей искренности. — В третий раз меня привлёк ты.       Притяжение в пригвоздивших к месту глазах вынуждает размякнуть и поддаться рукам, что окутывают его узами, выбраться из которых он уже не в силах. Чонгук инициирует поцелуй сам, приподнимаясь и сталкивая их губы так, словно хочет впитать собой промолвленные вкрадчиво откровения.       Ожоги на его теле обновляются, вспыхивая ярче, когда Тэхён подхватывает его податливо изогнувшееся тело и влечёт обратно в спальню, на хранящие воспоминания только лишь выветрившейся страсти простыни.       Чонгук забывает про всё. За пределами осевших на его коже слов в это мгновение ничего не имеет значения.       В эту ночь они запирают его на замок и приручают так же, как Чонгук, сам того не ведая, приручает забравшиеся ему под кожу глаза.

***

      Полумрак кабинета нарушается распахнувшейся дверью, что проливает на пол луч искусственного света из пустующего в ночи коридора. Хосок ступает внутрь и дожидается щелчка замка, прежде чем пойти навстречу столу, за которым его дожидаются.       Ему нравится думать так, даже если это никогда не будет произнесено вслух. Он не любитель плодить фантазии, предпочитает красивую в своей суровости реальность, но то, как расслабляются, едва заметно, широкие плечи в обернувшемся к нему кресле, не оставляет иных догадок.       Взгляд Сокджина следит за ним с порога. Неважно, сколько раз Хосок чувствовал эти глаза своей кожей. Каждый из новых всё равно вынуждает напрячься, вплоть до приятного тепла, мазнувшего вдоль тянущегося ближе тела. — Здесь всё, что ты хотел узнать.       Длинные пальцы поддевают папку, которую он исправно доносит на этот самый стол неделя за неделей. Сегодня в ней больше листов, чем обычно, но Сокджина это не удивляет. Их будни в последнее время разбавила суета всполошенных местью крыс и встреча, которую Хосок уже проклял в своей голове бесчисленное количество раз.       Ему не сдалось прожигать своё время в затхлом кабаре, но от приказа увернуться он не может. Не когда от него этого ждут удовлетворённо сверкнувшие от исправности доклада глаза.       У Сокджина уходит не дольше пары минут на то, чтобы пролистать собранные им файлы. В них нет ничего выбивающегося из нормы. Они не окрашивают красивое лицо вспыльчивой злостью, не вынуждают желваки проступить под гладко выбритой кожей. Полные губы, напротив, растягиваются в сдержанной улыбке, стоит взгляду достичь заключающей строчки на последней странице. — Как там Хисын?       Его внимание возвращается к Хосоку, сложившему руки на спиной.       Это не уместить на страницах, которые могут попасть не в те руки. Хосок об этом слышал сполна. — Блестяще, судя по отзывам преподавателей, — он разминает шею и мельком усмехается. — Лучший в своём потоке, а это — лучшая школа Англии. Уверенно идёт на поступление в Лигу плюща.       Сокджин хмыкает, задрав бровь. Он на самом деле выглядит впечатлённым. — Хоть у кого-то в жизни Тэхёна всё схвачено. — А как же мы с тобой?       Его взгляд смеряет Хосока вплоть до начищенных носков туфель. Задержавшись на чужой безмятежной ухмылке, мужчина откидывается на спинку кресла и с беззвучным цоком опускает взгляд на файл.       Хосок всё ещё чувствует его давление своей кожей. — У тебя во внутреннем кармане пиджака аддералл, а я сегодня убил трёх человек. Не задавай такие глупые вопросы, Хо. Это не красит твой интеллект.       Он щерится, твердея лицом, пока Сокджин не запахивает папку и не откладывает её в стол. Долгое мгновение он едва раскачивается в своём кресле, барабаня пальцами руки по подлокотнику, пока не останавливается взглядом на хмурости чужого лица, которую любит провоцировать.       Его палец устремляется туда, где на раздражённо раздавшейся груди едва бугрится ткань пиджака. — И я не советую воровать у Тэхёна товар. Не кусай руку, которая тебя кормит.       Слишком уж Сокджину нравится то, как бессильно бушует в этих глазах восприимчивая к провокациям ярость. — Я думал, меня кормишь ты, — холодно язвят ему в ответ.       Он ничего не отвечает на это, пиля Хосока задумчивым взглядом. Пальцы на подлокотнике замирают, перестают отбивать мелодию, которая часто играет в его голове.       Сокджин прокручивает её в мыслях, когда хочет перекрыть крики и мольбы о пощаде чем-то ублажающим и не вызывающим ожесточённый зуд. — Где он сейчас?       Мягкая перемена в тоне, — всего пара октав, — и вот уже злость покидает вспылившие по его воле черты, сменяясь желанием дать заготовленный ответ. — На её могиле. Сегодня годовщина её… — Хосок мешкается, подбирая слова, и слабо морщится: — кончины.       Сокджин безрадостно усмехается. — Она не скончалась. Она покончила с собой. Называй вещи своими именами.       В ответ раздаётся молчание. Веки на мгновение опускаются, когда он вжимается головой в кресло. Пальцы выше закатывают рукава рубашки, тем самым давая волю алому дракону, притаившемуся под безупречным хлопком в чутком сне.       Усмешка покидает его губы и не оставляет за собой ничего. Лишь пустоту, которой порою боятся больше, нежели тени злости или пренебрежения, что свойственны его лицу. — Уже тогда Тэхён ломал жизни, которые хотел заполучить. А ведь ему было всего девятнадцать, — задумчиво тянет Сокджин в потолок и качает головой. — Страшно представить, что он сделает с этим своим новым увлечением, если прошлое привело к распаду целой семьи и падению многовекового клана.       Остался лишь Хисын, который ведать не ведает о своем наследии, — приходит в мыслях обоим. — Не думаешь, что однажды его руками падём и мы? — Нет никаких «мы», — жёстко отрезает мужчина. — Есть ты и есть моя семья. Тэхён — её часть, и если падёт он, то паду и я. Всё, что остаётся, это всеми силами стараться это предотвратить.       Его голос тихий, но возразить ему не находится сил. Хосок поджимает губы, совсем не так, как он держит себя на людях, за ступенями этого кабинета. Здесь он податливый, держащий в уме ответы на все те вопросы, которые Сокджин задаёт, порою даже самому себе.       Однако на этот вопрос у Хосока нет ответа. Есть лишь желания, которые разбивают непрекословным приговором со вздохом, запоздало выпущенным Сокджином из груди.       Жестокость в его взгляде вытесняется спокойствием, выверенным и сосредоточенным на деле, когда он машет рукой на дверь. — Полчаса исповеди вот-вот пройдут. Поторопись. Ты не хочешь его упустить.       Хосок коротко кивает, проглатывая приказ. Его глаза всё ещё омрачены, плечи — натянуты подобно острой стреле. Их хочется коснуться, разгладить и провести ладонью между лопатками, проследив за этим касанием мазнувшие по позвонкам мурашки.       Сокджин упирается локтями в разделяющий их стол, когда подаётся следом за развернувшимся на выход мужчиной. — Хо?       Хосок оборачивается уже в дверях, всё так же скалясь.       Сокджин нежно улыбается. — Я люблю тебя.       Ладонь на дверной ручке сжимается, пропитанная дрожью. Черты оглянувшегося через плечо лица искажаются эмоцией, которую вложить в слова кажется идеей, заведомо обречённой.       Дверь захлопывается за спиной, которую провожают взглядом, прежде чем лишившуюся света комнату вновь окутывает тягостный мрак. Такой же привычный этим стенам, как и глазам, упустившим из вида вспышку мимолётного света.