белый дракон

      Сокджин окидывает взглядом кабаре, наполненное не достававшей в месяц закрытия кипящей энергией. Рядом с его правой рукой стоит бокал вина. Такого же насыщенно бордового, как новые кресла, поставленные в зале взамен продырявленных.       Захватчики постарались разгромить всё так, чтобы успеть скрыться до их отложившегося по стечению неблагосклонных обстоятельств прибытия. В ход пошли пули и огонь.       Единственное, что Сокджин не стал менять — это люстра. Местами утерянные хрустальные капли создавали особый шарм, неравномерно рассыпая свет по обрётшему былую роскошь залу.       Гостей сегодня уйма. На сцене выступает солистка, которую он всё никак не запомнит по имени. Коллектив во многом поменялся. Не все были готовы вернуться в «Дракон» после случившегося. Тем, кому не посчастливилось выступать здесь в ту ночь, была выплачена крупная сумма, однако ничем не откупишься от того, что она за собой повлекла.       Сокджин закрывает утомившиеся глаза и выдыхает. Под веками стоит воспоминание прошлого вечера, знаменовавшего избавление от последней весомой улики — обмотанного в мешок и перевязанного верёвками с увесистыми камнями тела. Сокджин лицезрел его мельком, прежде чем окутанную высохшей кровью надорванную кожу скрыл полиэтилен. Его не наполнила ярость, которая бушевала между рёбрами с того мгновения, когда сердечная мышца с очередной утратой стала на увесистый кусок меньше. Посетила голову лишь одна мысль: Тэхён по нему прошёлся. Сокджин добавил от себя лишь одно — плевок в мутную воду, что плотоядно поглотила сброшенное в неё тело Юнхо. — Суджин, как всегда, поразительна.       Сидящая рядом Хэвон не улыбается, но в её обращённых на подопечную глазах заметно довольство. Не алчное и самонадеянное, а искреннее и спокойное. Нашедшее своё место, вернувшее его себе.       Сокджин бросает на неё мимолётный взгляд и дёргает уголком губ, которыми следом накрывает бокал с вином. Имя сплетается с выступающей на сцене девушкой, от которой не могут оторваться все глаза в зале.       Возможно, в этом кабаре правда что-то есть.       Гости расползаются по домам и отелям к полуночи, когда «Дракон» неспешно закрывает покрытые золотистой чешуёй двери. Сокджин задерживается за своим отдалённым столиком, откуда наблюдал за выступлениями весь вечер. Это его первый выход в люди за миновавший месяц. И, пусть в кабаре душно и приторно-вязко от ароматов алкоголя и духов, дышать ему здесь легче, нежели в четырёх стенах собственного дома.       Того самого, под крышей которого не столь давно поселился ещё один человек.       Гавон ступает из дамской комнаты, на ходу убирая в сумочку помаду, когда публика почти рассеивается. Глаза сами собой магнитятся к движению на периферии зрения и прослеживают то, как женщина парит между опустевших столиков и, замявшись лишь на мгновение, ступает к Сокджину.       За те дни, что они провели в жизнях друг друга, им так и не удалось поговорить. В первую ночь он замер в дверях, когда увидел её. Сокджин никогда не застывал так, словно тело контролировало его, а не он — тело. Это чувство бессилия и потрошащей неуверенности пугало. Оно было ему абсолютно несвойственно. Так же, как не было свойственно смотреть в чьи-то глаза и видеть в них себя.       Не своё отражение. Себя. Настоящего и вывернутого наизнанку до костей, которые годами обгладывались поиском.       Женщина, что опускается на край кресла рядом с ним, ему пока мало знакома. Сокджин который день ловит себя на мысли, что должен это изменить. — Здесь невероятно красиво. Я была во многих подобных заведениях, но ни в одном из них выступления и публика не были такими... изысканными, — вздыхает Гавон и поправляет подол вечернего платья, слегка примявшегося за вечер. Её взгляд сбегает к профилю мужчины и окрашивается взволнованной, но искренней забавой. — По крайней мере, здесь на каждой поверхности нет красноречивых следов.       Сокджин беззвучно усмехается до того, как может поймать себя на этом. Губы женщины тоже растягиваются к улыбке. Он ловит её, когда оборачивается к Гавон и отставляет на столик полупустой бокал. Терпкость вина всё ещё обволакивает нёбо и не даёт пробиться столь привычной горечи. — Это кабаре основала Сомин. Она очень красиво пела. — Я слышала.       Ничего в женском лице не меняется при согласившихся словах. Она лишь садится чуть ровнее, что не укрывается от глаз, прежде чем те отстранённо поднимаются к опустевшей сцене. — Отец не хотел, чтобы она выступала где-то, где до неё могли добраться. Поэтому он подарил ей это место, где она могла бы не только петь сама, но и создавать искусство в других, — качнув головой, Сокджин касается подушечками пальцев гладкой поверхности стола. Коже передаётся алый, спрятанный под тонким стеклом. — Красный был её любимым цветом.       Взгляд смещается к татуировке, что показывается из-под рукава рубашки на тыльной стороне ладони. Гавон не говорит ничего, только улыбается сдержанно, сложив ладони поверх коленей. За столиком повисает тишина. Где-то за кулисами слышатся голоса собирающихся домой танцоров. Из-за бара раздаётся звон стеклянных бокалов и стаканов, пропустивших сквозь себя бесчисленное количество глотков. Сокджин ловит себя на том, что сглатывает, когда вновь смотрит на женщину. Их глаза пересекаются, когда она оборачивается и застигает его врасплох.       Он не отводит свои. Её же взор падает на его бокал вина. Сокджин безмолвно предлагает, когда подталкивает его к ней за тонкую ножку. На каёмке, стоит Гавон принять вино, остаётся алый след помады. В тон стенам кабаре и татуировке, рассыпанной по его телу.       Сокджин наблюдает за ней, пока она делает первый глоток. Он искал её так долго и сдался так опустошающе, что в мгновение встречи не знал, мог ли верить своим глазам. Всё, что потребовалось — это прикосновение. Её, до него. Он всё ещё чувствует это касание тыльной стороной своей ладони. Та сжимается в кулак от воспоминания, которое Сокджин прежде мог лишь представлять.       Глядя на неё сейчас, он всё ещё пропускает через себя слово «мама». Язык так и не повернулся назвать так Сомин. Она не настаивала. Гавон не настаивает тоже, но почему-то мысль об этом даётся сложней.       Он всегда будет благодарен Сомин и будет считать её близким человеком. Даже семьёй. Той, что она ему подарила в лице уже кровных близких.       Заменив человека, который должен был быть рядом в каждую пройденную ступень. — Почему тебя не было в моей жизни?       Сокджин не знает, почему вопрос покидает его сейчас. Пары глотков вина не могло быть достаточно, чтобы развязать по обыкновению немногословный язык. Они много говорили за минувшие дни или, скорее, ночи. После захода солнца голос почему-то всегда давался легче, пускай они оба не знали, как переступить невидимую черту, за которой ждала неизвестность.       Эта мысль приводила в чувства и придавала уверенности там, где Сокджин её впервые не чувствовал. То, что это ново и волнующе для них обоих.       Однако они не обсуждали это. Гавон не упоминала, он же не понимал, как начать. Кажется, впервые на своей памяти.       Сокджин знает одно. Если не сделать первый шаг самому, то последний приведёт его отнюдь не туда, куда он хотел бы держать путь. — Твой отец очень любил тебя, — спустя долгую минуту молчания подаёт голос Гавон. — Ты был его первенцем, даже если вне брака, и Сомин… она обещала позаботиться о тебе. Они могли дать тебе куда больше, чем я.       Её рука в перчатке поднимается и будто хочет коснуться его, но сдерживается в последний момент. Взамен женщина улыбается снова. На этот раз её улыбка уже не печальная, глаза — полны тепла. — И посмотри, кем ты стал. — Отец всегда предпочитал нам с Намджуном Тэхёна, — возражает Сокджин.       Гавон со вздохом качает головой. — Это не значит, что он в тебя не верил. — Но он оказался прав. В Тэхёне ещё тогда была дерзость и решительность, пусть местами и нетрезвая, которой не хватало мне. Потому я и уступил ему в борьбе за главенство. И даже сейчас я здесь, потому что он того захотел.       Рука поверх стола сжимается в слабый кулак. Он не видит то, как натягиваются и перекатываются под кожей отдающие синевой даже в алом свете кабаре вены. Его ладонь в то же мгновение накрывают и сжимают, стянув с руки перчатку. Глаза Гавон проникают в зажавшуюся душу, когда она подаётся ближе и ловит его взгляд. — Пользуйся этим. Это твоё наследие, милый. Оно было твоим задолго до того, как родился Тэхён, — настаивает она и сильнее сжимает его ладонь. — Возьми его в свои руки.       Сокджин опускает взгляд на место, где соприкасается их кожа. Её, бледная, мягкая, но с проглядывающими возрастными линиями, и его, закалённая и исчерченная теми же линиями, но оставленные не годами — кровью. — Он как-то сказал мне, ещё давно, что не хочет повторять отцовские ошибки, — Сокджин выдыхает, ощущая, как впадает его грудь. — Что он сделает всё возможное, чтобы мы не закончили так же, как наши... его родители.       Отчасти ему удалось. Удаётся. Кто знает, что будет впереди.       Гавон сжимает его руку в последний раз, прежде чем отпустить. Её ладонь возвращается на колени, поверх атласной ткани платья. Взгляд же не покидает Сокджина. — Ваш папа был стойким, уверенным в себе и непреклонным человеком, — её голос полон неясной эмоции, но напоминает она мягкую, осторожную тоску. — Я вижу его и в тебе. — Вы любили друг друга? — Нет. Я им восхищалась, немного боялась, — качнув головой, вспоминает она. — Когда он принял тебя и взял под своё крыло, я была ему благодарна. Но не любила, нет. — Кого-нибудь другого?       Женщина вновь качает головой. На её губы пробирается зачастившая гостья — улыбка. Она у них похожа.       Возможно, в этом и заключается такое простое, но запутанное слово, как «семья».       Сокджин знает точно, что она лежит в крови. Как своей, родной, так и чужой, пролитой во имя неё, за неё и близких, чтобы облегчить их ношу. Так, как он день ото дня он делал для Намджуна и Тэхёна и как те делали то же в ответ. Неравномерно, наверняка нет. Сокджин никогда не вёл счёт, как бы самосознание ни угнетали мысли о том, что он не был достоен их, должен был вкладывать больше, чтобы оправдать своё место, заслужить его.       Взгляд привлекает знакомая линия плеч, показавшаяся из-за ведущих на выход дверей. В так долго бушевавшей груди вдруг становится тихо. Возможно, у слова «семья» есть и другое значение.       Обретённая. Для тех, кого подарила не кровь, а судьба.       Хосок облокачивается на барную стойку и переговаривается с мужчиной, который, несмотря на состоявшееся закрытие, принимается замешивать ему напиток. Мгновение Сокджин не сводит с него взгляда, пусть ему и открыта лишь спина. Этого достаточно, чтобы умалившейся уверенности стало немногим больше. — Между Тэхёном и тобой я выберу его, — произносит он, когда возвращает глаза к Гавон. — Я хочу, чтобы ты это услышала и уяснила. Не потому, что я не признаю тебя или хочу отомстить и отыграться. Нас бы не было здесь сейчас, не будь мы друг у друга, и потому моим выбором всегда будет он. Что бы ни случилось. — Я никогда бы не поставила тебя перед этим выбором.       Сокджин вглядывается в глаза, тоскливые, но такие чуткие, что от них не хочется отворачиваться. Этого не делает и она, даже когда софиты у сцены гаснут, как и подсветка за протяжённым баром. В зале нет часов, но не сложно догадаться, что их стрелка перевалила за полночь. Подпитывают это убеждение и голоса, иссякшие за ведущими в фойе дверьми.       В стенах кабаре не осталось никого, кроме них, пары артистов и Хосока, всё ещё подпирающего одинокую барную стойку. Только теперь он смотрит на них. Ждёт. Прождал которую неделю, всё так же дожидается сейчас. — Ты останешься?       Хосок растворяется в поле зрения, когда Сокджин возвращает своё мельком колыхнувшее внимание к Гавон. Нет, маме. Она расправляет плечи, оголённые платьем, всё так же смотрит на него. — Да, если тебе бы этого хотелось.       Она не выглядит напуганной, как не кажется и уставшей. Но глаза выдают. Повидавшие немало того, с чем наверняка сталкивался и он. — Будет много крови, — уточняет Сокджин, вскинув бровь. — Меня она уже давно перестала пугать.       Гавон с улыбкой возвращает ему бокал вина, на дне которого осталась всего пара багряных капель, и напоследок касается руки сына своей. Сокджин не возвращает касание, но и не отвергает его. Пока ещё для него это ново.       Глаза вновь поднимаются к Хосоку поверх женского плеча. Она оглядывается следом и смыкает губы, собиравшиеся было сказать что-то ещё. Хосок отталкивается от бара, на который прежде облокачивался в ожидании мгновения, когда сможет составить им компанию. Они с Гавон пока ещё не знакомы, пусть это их вторая встреча.       Сокджин перейдёт к этому позже. Когда познакомится с мамой сам.       Тонкие каблуки тихо сталкиваются с полом, когда она приподнимается с кресла и, бегло улыбнувшись Хосоку, покидает зал, оставив в его стенах двоих мужчин. Музыка больше не играет, и потому щелчок закрывшихся за Гавон дверей разносится в оставленной ею тишине. Сокджин подхватывает бокал и осушает последние капли вина, в то время как в отражении стеклянного сосуда возникает лицо. То самое, которого до ломки во всём теле не хватало, как бы это ни глушилось потревожившим нервы опустошением. — Привет.       Он одаривает подошедшего мужчину невпечатлённым взглядом поверх бокала. Хосок чувствует, как пробивается на лицо забавляющаяся усмешка. От простого приветствия кончики пальцев наполняет теплом. Совсем не таким, какое обласкивает костяшки при яростном столкновении с плотью.       Хосок по этому теплу скучал. По слабо задранной на неуместное для них «привет» брови — тоже. — Мне нравились прошлые кресла, — невзначай бросает он, когда опускается на спинку того, в котором сидит Сокджин, и скрещивает щиколотки. — Жаль, что их продырявили. — Никогда не принимал тебя за ценителя мебели.       Ухмылка прячется за стеклом поднесённого ко рту стакана. — Ты меня и за партнёра своего не принимал, но бесился каждый раз, когда с меня сходили твои засосы, — отрезает Хосок и выразительно толкает язык за щёку, наблюдая за реакцией мужчины. Глаза того щурятся, но недостаточно, чтобы скрыть потемневшие радужки. Он надавливает сильнее, когда склоняет голову к плечу и ловит собравшуюся в уголке рта каплю алкоголя кончиком языка. — Я успел по ним соскучиться.       Сокджин неверяще выдыхает. Этот выдох как прикормка для изголодавшегося верного зверя. — Язык бы тебе вырвать.       Кимы и их угрозы. — Ты без него не проживёшь.       Хосок податливо разжимает пальцы, когда стакан забирают из его рук. Следующее, что он осознаёт — его тянут за предплечье, и он оказывается вплотную к мужчине, в которого врезается ладонями. Они тут же прикипают к ткани рубашки, жалея, что она отделяет его от горячей кожи. — Ты не мой партнёр, Хо, — возражает Сокджин, всматриваясь в покорно смотрящие на него глаза. Веки прячут их дрогнувшими ресницами, когда он накрывает скулу Хосока ладонью и оглаживает совсем близко к потерявшим его отражение зрачкам. — Не ограничивай своё место в моей жизни этим скупым словом.       Без банальных слов и сентиментов. По-своему.       «‎Я тоже скучал».       Их губы находят друг друга, и первое соприкосновение долгожданной дрожью окутывает кожу. Сокджин чувствует, как принимается быстрее биться его сердце. Он ощущает его так живо впервые за очень долгое время. С последнего раза, когда испытывал утоление и спокойствие в касающихся его сейчас руках.       Ничего ещё не закончено. Остались нерешённые дела. В фойе ожидает считавшая, когда её присутствие не требовалось, Гавон. Он отпускает мысли об этом на эти минуты, пока вслушивается во влажные звуки их губ и шелест ткани, трущейся об его. Не может не после недель, проведённых в раздиравшей изнутри агонии.       Их прерывают не шаги и не голоса, потревожившие уединение закрывшегося кабаре. Отвлекает от поцелуя вибрация телефона, спрятанного в кармане пиджака между ними. Хосок нехотя отрывается и отсаживается так, чтобы не разорвать телесный контакт, в то время как Сокджин пробегается языком по покрасневшим губам и вызволяет телефон из внутреннего кармана. Шивон, прямиком из Токио. Он не ожидал, что тот выйдет на связь так скоро.       Смутное предчувствие неладного подтверждается высветившимися на экране сообщениями. Хосок читает их тоже, чему Сокджин не препятствует, пока пробегается глазами по тексту. Зерно ядовитой догадки, поселившейся в нём, когда в Японии не вышли на связь, разрастается в стебле с каждым прочитанным словом.       Хосок поражённо выдыхает рядом с ним. Краем глаза заметно, как сдвигаются к переносице его брови.       Загнанные в угол с дулом у висков признались во всём — хотели обособленности. Поверили в себя после десятилетия сладкой жизни, в которой у них было лишь одно обязательство. Хранить верность. В остальном — сплошная свобода действий. Сохранение языка, клейма, семьи и денег. В обмен на верность и исполнение приказов, следовать которым было до умопомрачения легко.       Значит, не получат ничего. Осталось выследить провалившегося сквозь землю Юнги и разобраться с дезертирами. На этот раз — окончательно. — Хочешь, я его выслежу и спущу с него шкуру? — предлагает Хосок, когда читает те же сообщения, которые пропускает через себя Сокджин.       Тот качает головой. — Это друг детства Тэхёна. Не лезь на забив в его загон.       В глазах напротив не мелькает недовольство, как когда из-под носа забирают лакомую кость. Шивону Хосок бы не уступил, никому другому — уж подавно. На Тэхёна же готов смотреть из-за спины, которую верно прикроет, понадобится ли в том его подмога. — Где он сейчас? — Загородом.       Хосок хмыкает, глубоко в горле. Хрипотца тревожит голос, порождённая желанием оказаться к желанному мужчине ещё ближе. — Расскажешь ему? — Завтра, — тот качает головой, которую опускает на спинку кресла. — Пусть отдохнёт.       Он догадливо усмехается, когда подаётся за ним следом. Его взгляд падает к губам Сокджина, обрамлённым едва заметной щетиной. Это привлекательно. Собственный рот слегка саднит от неё, но это искомое чувство. Хосок знал, что мужчине нужны были пространство и время, но не может не смаковать их иссякание.       Они снова встречаются в поцелуе, более спокойном и плавном на этот раз. Желание покинуть кабаре и переместиться в место, где никто их не потревожит, потихоньку наполняет взбудоражено гонящие кровь вены. Только кое-что ещё возникает в голове, лишь наполовину помутнённой долгожданной близостью. Хосок не сдерживает это в себе. — Что насчёт мальчика?       Сокджин хмурится в поцелуй, но не просит продолжить мысль, когда разрывает их налившиеся биением пульса губы. Хосок делает это сам. — Если Юнги на самом деле хочет захватить страну, опора на Хисына гарантирует ему поддержку некогда сдавшихся Тэхёну людей его отца, — поясняет он и вскидывает брови, когда вглядывается в мигом ставшее серьёзнее лицо, в котором видит ту же мысль, что посетила и его: — Юнги попытается добраться до него. Если не пытается уже.       Сокджин выдерживает молчание, переваривая озвученное вслух. Его голос выходит тише, но это не показатель неуверенности и сдержанности. В нём затихание указывает на осознание. — Он здесь, в Сеуле. При нём всегда трое наших людей. — Ему нужна охрана надёжней, — настаивает Хосок.       Ладонь возвращается на его скулу и обегает её перед тем, как сместиться к шее. Там, где под смуглой кожей бьётся пульс. — Займёшься этим? — тянет Сокджин, и на этот раз тихость его голоса отдаёт задором.       Хосок отвечает тем же. Он позволяет поддеть свой подбородок и ластится навстречу касанию, когда проводит по раскрывшимся навстречу ему губам своими и выдыхает в них, качнув головой. — Первым делом завтра с утра. Ты тоже заслужил отдохнуть.       Сокджин ловит его слова языком, как ловит ненасытный глоток воздуха перед тем, как их рты сталкиваются друг с другом ещё один раз. Последний для этих стен, но не этим вечером. Он отвезёт Гавон домой и затем отправится в свой дом. Слово, куда более достойное роли, которую в его жизни играет смотрящий в его глаза сейчас человек.       Пускай на одну ночь, после которой придётся вернуться к делу. Измотанность давит на виски, в который неустанно пульсировали коршуны мыслей. Хосок сказал «завтра». Значит, так тому и быть.

***

      Время растягивается в инородную вечность с каждой долгой минутой, проведённой на пороге отдалённого на пустеющей улице здания. Снег собирается в складках куртки и на волосах Чимина, спадающих в лицо. Он задерживает дыхание, когда тянется к ручке двери обмёрзшей ладонью. Пар собственного выдоха обдаёт лицо теплом, которое улетучивается в декабрьском вечере так же стремительно, как и зародилось.       Под навесом у входа в морг тускло горит одинокая лампочка. На мгновение она затухает, прежде чем вспыхнуть вновь. Чимин поднимает к ней глаза, в которых отражается блеклый блеск, и с новообретённым порывом касается ледяной ручки, чтобы распахнуть дверь.       Его голоса хватает на приветствие и подтверждение своей личности, стоит ожидавшим его прибытия следователю и сотруднику морга мелькнуть в дверях. У него предлагают забрать куртку, но Чимин отказывается под предлогом того, что ему холодно. Это правда. В здании стоит леденящая прохлада. Не спасает от неё и тонкая ткань, наброшенная поверх оттряхнутой от снега уличной одежды согласно протоколу. — Мы обнаружили его два дня назад, — поясняет госслужащий, когда они проходят вглубь тусклого коридора. — Всё пытались выйти на родственников, но никто в его контактном списке не брал трубку, кроме Вас. Вы были записаны как контактное лицо на случай происшествий.       Через ещё одну вечность они останавливаются перед дверью в конце прохода, и шаги трёх пар ног сменяются бренчанием увесистой связки ключей. Чимин опускает взгляд в ноги, обёрнутые в бахилы. Вдох пробирается в грудь сквозь стиснувшиеся зубы, когда мужчина распахивает дверь, за которой скрывается ведущая на цокольный этаж лестница.       Следователь пропускает его вперёд, за уже начавшим спуск сотрудником морга. Чимин давит на губы сдержанную улыбку, но со стороны напоминает она гримасу.       Значит, Чанмин так и не стёр его как свой главный экстренный контакт. Он не знает, что думать по этому поводу. Не знал с тех пор, как взял трубку и услышал тот самый голос, что разговаривает с ним сейчас и делится подробностями смерти, которую удалось установить.       Сейчас же им нужна помощь того, кто мог бы подтвердить личность погибшего. И они не нашли никого, кроме него.       Чонгук поменял номер в мгновение, когда закрыл за собой дверь родительского дома. Чимин же почему-то свой придержал, лишь заблокировав все ненужные контакты. В последнее время он не проверял телефон, но что-то потянуло ответить именно на этот звонок. Неизвестный номер обернулся усталым размеренным голосом сотрудника районной полиции, оповестившего, что ему необходимо провести опознание. Чимин помнит холод, пронёсшийся по телу от этих слов. Он не смог отказаться, как бы истошно ни выл внутри него пробудившийся после стольких лет, некогда любивший голос.       В заключительном помещении, в которое они ступают, особенно холодно. За окном зима, но в стенах цокольного этажа морга, где нет ни единого окна, холод ощущается по-другому. Чимин сильнее заворачивается в наброшенный на шею шарф и прячет покрасневшие от мороза руки в карманы, когда следует за двумя госслужащими.       Замок щёлкает — неприятный протяжный звук, что разносится по серому кафелю стен. Сердце бьётся в унисон со стрелками часов, смещающимися друг за другом всё ближе к ночи. Чимин отступает назад, стоит дверце распахнуться, но характерный запах всё же бьёт в лицо, силой не отвернувшееся прочь. Формалин. Тело укрывает плотная ткань. Он высвобождает одну из рук из кармана и ступает чуть ближе, когда её задирают и обнажают дожидавшееся опознания тело.       Ни одна мышца не смещается под перенявшей холод морга кожей. В ней внезапно становится слишком много всего. Волнения, глубокой и искренней ненависти, порождённой из прогоревшей болью любви, и облегчения. Чимин не знает, имеет ли право на последнюю эмоцию, но не пытается её задушить. В лёгких и так нет кислорода. Их насквозь пропитал формалин. Такой же пустой и глухой, как и голос сотрудника, монотонно описывающего то, как было найдено и извлечено тело.       Чимин не вслушивается в слова. Он подходит вплотную к железной койке и задерживается взглядом на синеве обнажённой простынёй кожи, под которой так ярко заметны сосуды. В них больше не качается кровь. Её нет и в зияющей в месте выстрела дыре поверх бледноты лица.       Стоявший за его спиной следователь подходит ближе и указывает на смертельную рану, с которой они нашли труп в заброшенной подворотне. Несмотря на обезображенное лицо, внутри не остаётся сомнений. Он узнал бы его даже в горсти пепла, сыплющейся сквозь выкрученные до хруста пальцы. — Это он.       Чимин убирает трясущуюся руку в джинсы. Низкая температура препятствует скорости разложения и она же маскирует причину дрожи плеч. Даже сейчас, глядя на сомкнутые веки и мертвенного цвета кожу, Чимин чувствует тот же страх, как на пороге кабаре, когда они встретились впервые за четыре года.       Близость к Чанмину не оставляет его равнодушным даже в смерти.       Сотрудник морга опускает ткань и отлучается за документами, получив нужное ему подтверждение. Чимин же задерживается у койки, просто смотря туда, где под простынёй укрылось искажённое выстрелом лицо. На карточке рядом пока нет имени. Теперь, когда он подтвердил его личность, следствие может продолжиться.       Ему всё равно на причину убийства. Это должно было случиться, рано или поздно. Он никогда не пробовал Чанмина от его образа жизни отговаривать, когда-то повёлся на него сам. Жил этим с ним на двоих.       Пока в живых не остался один. — Его есть, кому забрать? — нарушает тишину следователь, прочистив горло.       Голос у него всё такой же сдержанный и спокойный, но в глазах заметна толика сочувствия. Только Чимин в них не смотрит. — Если нет, что с ним станет? — Его кремируют и похоронят. За счёт государства.       В горле застревает глухой хмык. Взгляд Чимина не покидает очертания человека, который причинил ему столько же вреда, сколько и он сам.       Для Чонгука Чанмин умер, когда потратил последнюю оставленную им родителями копейку и не оставил ничего родного в их доме.       Для Чимина его не стало в мгновение, когда он впервые навёл на него пистолет. — У него не осталось семьи, которая его бы признала.       Теперь же его нет для всех остальных.       Следователь кивает и говорит что-то себе под нос, но Чимин не слышит. Ему и не требуется. Он отступает от койки и машинально принимает ручку, когда его просят подписаться под опознанием. Остальные бумаги остаются нетронутыми в одной из сотен папок, что хранятся на полках морга. Он опознанному никто, чтобы подписываться под чем-либо ещё. — Если пожелаете, мы будем держать Вас в курсе расследования. — Прошу, не нужно.       Чимин отрывисто качает головой, вынуждая следователя замолкнуть. Он сжимает убранные в джинсы руки в кулаки, что не укрывается от внимательных глаз.       Вряд ли они что-либо найдут. Такие люди, с которыми водился Чанмин, не оставляют следов. — Вы были указаны им как экстренный контакт, — пробует зайти полицейский под другим углом. — Разве Вам не?... — Нет.       Он всматривается в его лицо, но Чимин упорно смотрит в ответ. Его ресницы не дрожат, несмотря на мертвенную прохладу. Даже если на него надавят сейчас, он не станет помогать. Пускай вершат правосудие отнятой жизни сами.       Этот человек же едва не отнял жизнь у него.       Следователь не пытается надавить вновь. В пытливом взгляде чувствуется несогласие, но он принимает отказ. Может, в их конторе не платят достаточно, чтобы пытаться. Может, по татуировке на шее мужчина догадался, что выпытывать что-либо о причинах гибели этого человека бесполезно.       Такая же была на шее внебрачного сына бывшей первой леди. Полиция, в том числе его наряд, всё ещё зачищает их логова.       Чимин не вслушивается в захлопнувшуюся за спиной дверцу отсека, в который возвращают койку с телом, когда его отпускают. Его ноги пересчитывают крутые ступеньки так же, как пересчитывает скользнувший под ворот прохладный воздух позвонки. Он больше не чувствует его, как не чувствует и зимний ветер, которым сменяется безжалостный мороз морга. Чимин глотает свежий воздух сжавшейся грудью, на мгновение прикрыв глаза.       Он не оглядывается, когда убирает переставшие дрожать руки в карманы куртки и ступает с заснеженных ступеней, длинной тенью проливаясь на истоптанный им одним снег.       Последняя исписанная страница захлопывается им с иссохшими на кончике пера чернилами, цвет которых при новом мазке жизни больше не будет напоминать его кровь.

***

      Загородом тихо. Ночь накрыла частные дома, разбросанные вдоль невысоких гор, отделяющих от столицы и земли, что простилается дальше. Во многих уже не горит свет — время позднее.       В этом же на первом этаже пылают зажжённые в наступившем сумраке лампы.       Вдоль стен разносится заполошный всхлип, прежде чем его глушат взлетевшей к лицу ладонью. Бёдра Чонгука сжимаются, стиснув уместившуюся между голову, и он закусывает свои же пальцы в попытке быть тише. В голове нет ничего, кроме пылающего в каждой клеточке наслаждения, но запоздало он вспоминает, что они здесь одни, и стонет в голос, дрожаще и протяжно, когда Тэхён расталкивает его непроизвольно сжавшиеся ноги и толкается глубже.       Язык внутри ощущается изголодавшимся пламенем, когда расталкивает разработанные стенки. Пальцы свободной руки вцепляются в край стола, и оргазм вырывается из Чонгука бурно и долго, куда дольше, чем первые два. Он изгибается навстречу терзающему промежность рту, вжавшись затылком в перенявший тепло его испепелённой кожи кафель. Подливает керосина в пылающей между дрожащими бёдрами пожар стон Тэхёна, в наслаждении сжавшего его ягодицы.       Губы Чонгука саднят от поцелуев и укусов, оставленных как им самим, так и мужчиной. Он не мог заставить себя от него оторваться. Совместный душ обернулся столкновением колен с полом, когда юноша опустился перед Тэхёном и поддался хватке в своих влажных волосах. Впитывать даримое им удовольствие в лице мужчины и звуках, протяжных и низких, ощущалось сотней мелких фейерверков, распалённых под усеянной каплями воды кожей.       Тэхён не позволил ему выскользнуть из душевой кабины, не расплатившись, стоило Чонгуку довести его до оргазма. И сейчас, в третий раз пересёкши грань, он чувствует, что на исходе.       Но ему так хорошо.       Губы Тэхёна собирают с кожи следы оргазма, рассыпавшиеся по подрагивающим в остаточном удовольствии бёдрам и животу. Пара капель попала и на тяжело вздымающуюся грудь, которую следом обласкивают поцелуями. Чонгук распахивает веки и встречает обращённый к нему взор помутнённым своим, стоит Тэхёну накрыть его собой. Его близость не давит, напротив — восполняет оставленную оргазмом пустоту, которую мужчина в нём заполнил.       В куда более важном, глубинном смысле, нежели телом.       Они сплетаются в поцелуе до лёгких покалываний в истомившихся губах. Подушечки пальцев словно набиты периной, и Чонгук зарывается ими в смоляные волосы, в то время как Тэхён поддевает его под поясницей и поднимает с перенявшего жар тел мрамора кухонного острова. Они намеревались накрыть на нём ужин. Поодаль, на другом его конце, стоит ещё не вскрытая бутылка вина. Её терпкость заменяют поцелуями, когда Тэхён обхватывает ладонями лицо Чонгука и привлекает к себе, черпая ещё и ещё.       Утолённый выдох слетает с зацелованных губ, стоит им высвободиться из желанного плена. Юноша оплетает шею Тэхёна и жмётся к нему грудью, в которой всё ещё грохочет сердце, вслушиваясь в наполнившую его по кончики пальцев истому. — Во мне не осталось сил, — покидает горло хриплым голосом, когда он возвращается прояснившимися мыслями к ожидающим распаковки продуктам.       Поцелуй прячется в линии роста волос, пока руки с талии смещаются к нагим ягодицам. — Я займусь ужином. Можешь продолжить сидеть так, для вдохновения.       Чонгук морщит кончик носа, когда опускает взгляд на свои ослабленные ноги, кольцующие талию мужчины. Под ладонями, что оглаживают у изгибов бёдер, уже наливаются краской оставленные губами и касаниями метки. Поверх них — полупрозрачные капли, напоминающие о перелившемся через край наслаждении, что эхом снуёт в изнеможденном теле. Кончик носа морщится ещё сильнее. — Мне нужно сполоснуться.       В глазах Тэхёна на эти слова вспыхивает характерный блеск. Чонгук моментально от него отмахивается и прячет за растрепавшимися, всё ещё влажными волосами улыбку. Ещё один совместный душ за один вечер он не переживёт.       Ладонь накрывает заднюю сторону шеи, что моментально изгибается навстречу, и привлекает назад, в ещё один поцелуй. Чонгук опускает веки и теряется в скольжении их губ, которому не хочет знать конца. Ему правда нужно в душ. Тэхёну — приступить к ужину. Только так не хочется это прекращать... — Тэ?       Мужчина хмурит брови, не желая останавливаться, когда чувствует намёк на отвлекающие слова. Чонгук спускает руки с его шеи и ловит в хлипкий, но настойчивый капкан его лицо, вынуждает отстраниться, чтобы иметь возможность заглянуть Тэхёну в глаза. От них перехватывает дыхание. Мгновение всё, на что он способен, — это вслушиваться в собственные надломанные вдохи и сердцебиение.       Поющее мелодию, сочинённую для этих самых глаз.       Руки поддевают его под бёдрами и привлекают ближе, на самый край кухонного острова, восполняя близость прерванного поцелуя. Тихий ах теряется на губах, к которым мимолётно магнитится пленённый взгляд, прежде чем мазнуть ниже. Чонгук не стесняется своей наготы, подаётся навстречу обвившим его рукам, что скользят по телу вслед за покорёнными глазами. Давно перестал стесняться и своих чувств, что срываются с исцелованных губ в жар чужой кожи. — Я люблю тебя. — М-м?       Руки всё так же нежно оглаживают бёдра и поясницу, что изгибается под настойчивым касанием. Чонгук улыбается, чувствуя гортанный хмык своей грудью, и льнёт ближе, задев ресницами точёную скулу. — Люблю, — повторяет мягко, так, чтобы услышали. — Очень.       Тэхён улыбается. Это чувствуется кожей. Юноша ощущает, как томительным теплом наполняется его павшее сердце, когда в уголок его губ вжимаются поцелуем. — Больше не боишься? — голос сеет тёплые мурашки по оголённым плечам.       Чонгука привлекают ближе за талию, настолько, насколько это только возможно. Он млеет от сильной, но такой бережной хватки и того, как смотрит на него Тэхён, когда их глаза пересекаются вновь. — Нет, — качнув головой, Чонгук мягко улыбается. — Больше не боюсь.       Ни твоих чувств, ни тебя.       Потому что взаимно. С такой же силой.       Лебединой верностью.       Губы ласково касаются мелкой чешуи, оплетающей шею распростёртого на захватившем его в плен теле белого дракона. Дыхание Тэхёна, на мгновение застывшее от бережного касания, тревожит волосы, чёрные, как перья лебедя. Чонгука не прерывают в этой ласке. Не сам мужчина.       Покой просторной кухни прерывает мелодичный звонок.       Плечи не вздрагивают, но неспешно расправляются, когда он оглядывается туда, где за поворотом скрывается ведущий в прихожую коридор. Его подбородок ловят и оборачивают назад. Тэхён накрывает его губы своими напористо, сильно. К мгновению, когда они отрываются друг от друга и мужчина нехотя выпускает его из объятий, Чонгук вновь забывает, каково это — дышать.       Татуированные пальцы подцепляют с пола забытую одежду. Он упирается ладонями в край стола, когда встряхивает головой и соскальзывает на пол. Тело всё ещё пульсирует окатившей его безудержной лаской, из-за которой первые пара шагов даются нелегко. Чонгук отказывается смотреть в сторону Тэхёна, когда ступает в сторону спальни, поскольку знает, что увидит в любующихся последствиями их близости глазах.       Сытое довольство, тесно переплетённое с любованием. Будто оно же не пропитало его самого до кончиков пальцев.       Звонок раздаётся вновь, вызволяя из заплутавших мыслей. Накинувший одежду Тэхён подхватывает с одного из кресел оставленный там по приезде телефон, когда с последним взглядом на скрывшуюся у лестницы обнажённую спину направляется к дверям. Шаги пересчитывают половые доски, но замирают, стоит проверить камеры. Машина на трансляции Тэхёну незнакома, но мелькающее на переднем пассажирском сиденье лицо — да.       За рулём сидит один из людей, которых он приставил приглядывать за Хисыном, пока тот находится здесь. Сам Хисын стоит у калитки, от которой слышится третий по счёту звонок.       Наслаждение окончательно сметается из-под помнящей столкновение тел кожи и сменяется хмуростью, показавшейся в напрягшихся плечах.       По пути набрав Сокджину короткое сообщение, Тэхён накидывает на них пальто. Распахнутая дверь обдаёт холодным потоком свежего воздуха, которым за быстрый визит нет времени надышаться. Он не пытается.       Хисын оглядывается, как только слышит щелчок замка. Он выглядит встревоженным, и, пусть заалевшие щёки и бледность губ можно списать на мороз, дрожь зрачков выдаёт спрятанное под его кожей волнение. Тэхён не хмурится, но и не растягивает губы в приветственной улыбке. Внутреннее предчувствие, зародившиеся при первом взгляде на запечатлённого на камере Хисына, наводит на мысль, что она сделает хуже.       Он молча отступает в сторону и тем самым приглашает его пройти. Тот жуёт губу, но шаг навстречу делает, когда крепче обнимает себя за плечи. Его костяшки успели налиться краской вровень со щеками. Тэхён смещает взгляд на машину, чьи погашенные фары оставляют закоулок в лишённом привычных городских огней мраке. За воротами слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-то за её лобовым стеклом.       Он закрывает за ними калитку на замок, когда оборачивается к Хисыну. Парень замер в паре шагов, всё так же обнявши себя за плечи. Его взгляд напряжённо пилит Тэхёну лицо.       Молчание затягивается, нарушаемое разве что отдалённым завыванием ночного мороза. Рука мужчины выпускает ледяную щеколду калитки. Она не холодит вполовину так же сильно, как с неизвестный горечью нарушивший тишину голос: — Не рад меня видеть? — спрашивает Хисын и тут же закусывает губы снова, будто пытается сдержать уже покинувшие его слова. — Это, скорее, можно сказать о тебе.       Глаза всматриваются в непривычно заострённые, впалые черты. Парень держался отстранённо с момента, когда он забрал его из «Дракона». Он толком не объяснил, как очутился там. Пробормотал что-то о том, что затерялся в плохо знакомом ему городе с разрядившимся телефоном, а потом вспомнил о всплывшем как-то в их разговоре кабаре.       Тэхён на причину не купился, но охрану Хисына сменил, поскольку те не должны были пускать его на улицу одного.       И вот он здесь. За десятки километров от Сеула, в котором ему следовало сейчас находиться.       Парень никак не отвечает на его слова, лишь продолжает кусать и без того потревоженные губы. На дворе холодно, и быстрый взгляд на калитку, за которой всё так же стоит машина, становится тяжелее. Отправлять Хисына в город — не вариант, на дворе уже ночь. Что-то в бледном лице и взгляде, влажном и остекленелом, доводит пока ещё смутное осознание до медленного, накатывающего бурления.       Тэхён намеревается ступить в сторону веранды и позвать его в дом, где они могли бы поговорить. Желание этого наклёвывается в сжатых обмёрзших плечах. Он не успевает сделать больше трёх шагов. — Не двигайся.       В тишине загородной ночи слышится щелчок предохранителя.       Тэхён застывает. В отражении окон различим силуэт, скрывшийся за его спиной — при Хисыне пистолет, покоящийся в пока ещё опущенной руке. Курок не наведён.       При Тэхёне же нет оружия. Оно осталось в доме, с Чонгуком.       Чонгук.       Вены на тыльной стороне ладони проступают и перекатываются под кожей от желания потянуться к спрятанному в кармане телефону.       Тэхён сохраняет лицо, когда медленно поднимает руки и оборачивается. Снег хрустит под ногами, местами вдавленный в тёмный камень подошвой. Свет на лицевой стороне дома не горит, кроме ламп вдоль протяжённой веранды. Их свечения достаточно, чтобы окрасить в прохладный жёлтый омытое тревожной решительностью лицо. — Мы заслуживаем знать правду про нашу семью. Это самое главное, что у нас есть, — тихо выговаривает Хисын. Его пальцы сильнее сжимают пистолет, укрытый длинным рукавом пальто, в котором он вдруг кажется таким маленьким.       Медленное бурление осознания переходит в плюющийся огненными каплями кипяток.       Тогда, на переднем пассажирском сиденье в закоулках Англии, он ёрзал от восторга и нетерпения и улыбался, роняя беззаботные, но полные надежды вопросы про свою семью. Про то, как в ней появился Тэхён, единственный, которого он хорошо помнил и знал с самого детства.       Сейчас Тэхён смотрит в глаза, переполненные отчаянием и плещущейся в чёрных радужках ненавистью. На него так прежде уже смотрели эти самые глаза. Некогда наполненные доверием и обожанием, которые когда-то казались неиссякаемыми.       При мысли об этом сердце не трогает ничего. Лишь капля сожаления, что последний их взгляд будет таким. Хисын не должен был узнать. По крайней мере, не так.       Не этого Тэхён для него хотел. — Тебе даже не жаль, да ведь? — выплёвывает парень на звенящее молчание и, заломив брови, осекается на порядок слабее: — Ты когда-нибудь видел во мне меня? — Я видел только тебя. И мне жаль, что мы разойдёмся так.       Хисын ожесточённо качает головой. По инерции подрагивает и пистолет в его руке, который он вдруг задирает и перехватывает второй ладонью, тыча дулом в мужчину. — Я никуда не уйду, пока не узнаю всё, — его голос нервно скачет по амплитуде. — Пока ты мне не расскажешь!       Вечер, разделивший жизнь на «до» и «после», всё ещё кровоточит в памяти. Хисын попросил высадить его тогда, оттолкнув от себя все всученные ему бумаги, но мужчина, представившийся Юнги, не оставил его без своей визитки. Трое суток он пытался сдержаться. Подавлял, подавлял и подавлял, пока не потянулся к бумажке и не набрал номер, в цифрах которого спряталась укрывавшаяся от него годами правда.       Её же он требует сейчас.       Тэхён спускает взгляд на дуло, направленное ему в грудь. Пистолет перемещается из одной взмокшей ладони в другую словно в нетерпении. Плечи мужчины расправляются, как становятся яснее поднявшиеся к лицу парня глаза.       Попросил — получай. — Я был любовником твоей мамы и убил твоего отца, когда он о нас узнал, — в голосе ни йоты пуха, который мог бы смягчить падение. — Она покончила с собой, оставив тебя дома и утопившись. Ты должен был умереть от голода, запертый на замок, но тебя нашли. И привели ко мне.       Костяшки пальцев белеют от попытки сдержать прокравшуюся вниз по предплечьям лихорадку. Она окатывает как чан леденящей воды. — Почему ты не избавился от меня? — шепчет Хисын поверх ненавистной дрожи в забитом голосе и прерывает, как только замечает метнувшиеся вдоль чужих скул желваки: — И не смей говорить, что из жалости. — Ты можешь считать меня монстром, но я не убил бы пятилетнего ребёнка. — Ты сделал это в мгновение, когда разрушил мою семью!       Тэхён внимательно смотрит в застеленные непроглядной горечью глаза. Между ними заряженный пистолет, в этом у него нет сомнений. Предохранитель спущен, отделяет от выстрела движение пальца, в который прокрадывается всё более сильная дрожь. Та же, что непривычной ненавистью показывается в переполненных накатывающими слезами глазах.       Возможно, ему стоило покончить с этим ещё тогда, десять лет назад. Избавить того наивного невинного ребёнка от жизни во лжи, которая и так окончилась бы трагедией. Навряд ли Хисын когда-нибудь не узнал бы правду. Человеческая верность — странная вещь. Когда-то цену ей можно найти на дне толстого кошелька, а когда-то не купить за самую крупную сумму в мире.       Десять лет назад это казалось милосердием. Сейчас в жесте не считать ничего, кроме неизбежной жестокости.       Телефон в кармане штанов вдруг отдаёт вибрацией, слышимой сквозь пальто. Глаза Хисына падают туда, откуда раздался звук, и он сильнее перехватывает оружие. Тэхён ловит его дрогнувший в испуге взгляд, от которого разит тревогой. Выдающей с потрохами боязнью того, что на самом деле придётся спустить курок. — Убери пистолет.       Просьба растворяется вместе с клубом пара, рассеявшегося в мрачном небе над ними. — Мне сказали, что ты задушил его, — вдруг говорит Хисын похолодевшим голосом, скривив дрожащие губы. — Разбил ему лицо и вывихнул плечо, когда он сопротивлялся и отбивался.       Он бился до последнего, за свою любовь и семью, за то, что у него отняли и не передали тебе.       Голос Юнги бьёт наотмашь огненной пощёчиной. — Их не вернуть, Хисын.       Сквозь яростный блеск в глазах пробивается боль. Ещё одна пощёчина приходится по второй щеке, по которой следом проползает трещина сбежавшей с ресниц слезы. — Так меня зовут?       Мужчина не отвечает. Хисын не хочет вчитываться в его глаза. Его выворачивает от одного взгляда на них, и он не может сморгнуть собравшиеся не ресницах ненавистные слёзы, потому что моргнуть означает сомкнуть веки и на беглое мгновение вновь увидеть, как те же глаза смотрят на него с теплом. Забавой, вниманием. То, чего ему так неистово не хватало и чего он ждал каждый раз, когда они разлучались, потому что не мог найти эту опору и поддержку в ком-либо ещё.       Не доверял. Не мог себя заставить положиться ни на кого, поскольку чувствовал — с надёжным плечом Тэхёна не сравнится никто иной.       Как же он ошибался.       Он не знает человека, который стоит перед ним. Не знал никогда. — Вся моя жизнь была ложью... — Хисын находит в себе силы зажмуриться, пускай перед закрытыми глазами тут же проносятся образы, один болезненнее другого. От них не выходит спрятаться. Не спасает и щит пистолета, который он никогда не хотел бы держать. Его мучает одно, с последним оплотом надежды вырываясь на волю: — Ты бы рассказал мне, не узнай я сам?       Тэхён лишь смотрит на него, и это молчание сметает опустошение и наполняет оставленную им дыру отчаянной злостью. — Ответь!       Руки начинают ощутимо дрожать. Хисын пробует подавить трясучку и сильнее стиснуть оружие, но оттого дрожь становится только сильнее. — Юнги со мной, в машине, — восполняет молчание сам. Бессознательно провоцируя на то, чтобы ему дали повод. — Я попросил привезти меня к тебе. Он ждёт, пока я выстрелю. — Я безоружен.       Нет, не дави на жалость, не пытайся выставить себя беззащитным и обделённым! Это ты обделил меня!       Глаза на мгновение поднимаются к дому за спиной мужчины, но так же быстро возвращаются назад. Даже если там кто-то есть, его это не должно остановить. Хисын заламывает брови, когда смещает палец и осторожно касается им курка. — Они хотят, чтобы я убил тебя и забрал то, что ты у меня отнял. Занял место своего отца. — Чего хочешь ты? — Чтобы больше не было так больно.       Тэхён не сводит глаз с омытого уже которой слезой лица. На мгновение Хисын хочет опустить голову и спрятать солёные дорожки, утереть их тыльной стороной запястья, но вздёргивает подбородок назад. Его руки опустились ниже, и он больше не полон той же решимости, что минутами ранее. — Тогда выход у тебя один.       Глаза надрываются яростным блеском, и не прячет его даже дрожь, овладевшая мигом взметнувшимися вверх руками. Они ведомы согласием.       Пути назад для них уже нет.       Кромешную ночь сотрясает звук выстрела, разбившийся об окна ничего не ведающего дома.       Укрывшийся в нём Чонгук откладывает в сторону полотенце и подходит к покрытому тонкой плёнкой пара зеркалу. Ладонь проясняет гладкую поверхность. В заглянувших в отражение глазах всё ещё мелькает блеск, заметный в приглушённом свечении ванной. На влажной коже переливаются капли, ускользнувшие от полотенца. За пределами душевой значительно прохладнее, и к ним совсем скоро присоединяются мурашки.       Если бы не ужин, Чонгук утонул бы сейчас в мягкости наполненных теплом сплетённых тел простыней.       Однако его ждут.       Брошенная у душевой одежда разражается приглушённой вибрацией, которую он слышит поверх песни, бессознательно напеваемой им в покое дома. Чонгук отталкивается от раковины и шагает по кафельному полу, оставляя за собой дорожку следов. Имя на дисплее вызывает недоумённую улыбку, прервав пение. Тэхён мог просто позвать его с подножья лестницы.       Чонгук не успевает озвучить эту мысль, когда берёт трубку. — Не говори ничего вслух.       Губы смыкаются, глаза, напротив, распахнутыми застывают на усеянном каплями полу. Он повинуется как по щелчку пальца, пусть настороженная растерянность и показывается в застывшем лице. Только не голосом. — В тумбе рядом с раковиной есть пистолет, — продолжает Тэхён. Его тон предельно серьёзен и кроток. — Проверь под дном предпоследней полки. Постарайся не хлопнуть дверцей.       Колени отрываются от пола сами собой. Растерянность при упоминании оружия перетекает в откровенное волнение, но Чонгук послушно склоняется у раковины и, зажав телефон плечом, ощупывает поддон. Пальцы спустя пару движений натыкаются на холодный металл. Его выдох не может не быть услышанным по ту сторону звонка. — В дом проникли, — наконец поясняет мужчина, чем посылает волну опасливого холода по оголённым рукам. В нём нет времени затеряться. Тэхён, словно считывая окатившую юношу тревожность, говорит уже мягче, но всё так же настойчиво: — Я проверю первый этаж, но ты должен спрятаться и быть начеку. Закрой дверь в спальню и дождись четырёх щелчков. Она запрётся, и её будет не проломить. — Тэ... — всё-таки вырывается опасающимся шёпотом с губ. — Пожалуйста, лебедь. Сделай так, как я прошу.       Быстрый взгляд через плечо находит прикрытую до тонкой полоски дверь ванной комнаты. Чонгук осторожно заглядывает за неё и вслушивается в проникающую в спальню тишину, нарушаемую только слабо различимым дыханием из трубки. Ничего не слышно. Одни принадлежащие ему шаги по ковру, прежде чем Чонгук поддевает дверную ручку. Его пальцы не дрожат. Они наполняются решимостью.       Он запирает дверь и дожидается четырёх щелчков, один за другим, пока ручка не застывает, не позволяя больше себя повернуть. — Дождись меня. Ни на что не ведись, пока я не приду за тобой.       Почти беззвучное «хорошо» покидает кончик языка, прежде чем звонок уходит в короткие гудки и затем — тишину.       Чонгук отступает от запертой двери и, сглотнув, пробегается глазами по сторонам. Взгляд зацикливается на шторах, струящихся по обе стороны от просторных окон. Перехватив оружие одной рукой, он подкрадывается к стеклу и поддевает плотную ткань, которую быстрым движением запахивает, прежде чем поспешно попятиться от окна.       Ничего не происходит одно мгновение, два. Тихий выдох мимолётного облегчения срывается с губ, прежде чем тревожность возвращается. Чонгук отступает от второй половины окна, обнажившего погружённую в полумрак спальню, и вспоминает про горящий в ванной комнате свет, который тут же выключает. Лампочки погасают медленно, погружая пространство вокруг в темноту. Глаза приспосабливаются к ней быстро, сквозь ощутимо бьющееся в стянутой груди сердце и шорох одежды, накинутой им впопыхах.       Откуда-то снизу внезапно слышится шум и так же быстро он растворяется в оглушающей тишине. Чонгук не может различить точно, что прозвучало, но прежде лишь касавшееся плеч напряжение наваливается всей силой подобно груде неподъёмных камней. Палец находит предохранитель, вспоминая озвученные по его же просьбе наставления. Он затаивает дыхание, когда вжимается лопатками в холодную стену справа от петель двери.       Минуту спустя слышится столкновение подошвы со ступенями, становящееся всё ближе. Сквозь шум крови в ушах шаги пропадают и затем раздаются вновь. По ту сторону стены, в которую вжался Чонгук. Она не холодит кожу, но он не чувствует ни намёка на дрожь. Взгляд застыл на металлической ручке и не смещается, даже когда она мелко дрожит.       Но не поворачивается.       Чонгук не позволяет себе зажмуриться. Руки перехватывают и сильнее сжимают пистолет, когда в дверь бьёт толчок. Она не поддаётся давлению, но тело чувствует его там, где вжимается в стену. Ещё удар, затем третий, и все звуки на несколько секунд затихают перед тем, как раздаётся металлический грохот.       Ручка подрагивает сильнее и протяжно скрипит, режа слух, прежде чем надломиться и со звоном металла отлететь. Глаза прослеживают её столкновение с полом, но не задерживаются на полуночном блеске. Создаёт его пролившийся в спальню сквозь образовавшийся на месте ручки проём свет.       Чонгук задерживает дыхание и застывает всем телом, не смея пошевелиться. По ту сторону двери слышится шорох и шаги, словно переступая с одной ноги на другую. Он различает вдох и последовавший за ним долгий выдох. Тусклый луч света застилается и пропадает, загороженный чем-то с другого конца.       Смотри туда же, куда и дуло.       Слова крутятся в голове и замирают слетевшей с граммофона пластинкой, когда первый сделанный к ванной пятящийся шаг сменяет внезапный грохот. Значительно сильнее, чем от попыток выломить дверь.       Из-за неё поверх дребезжания и гула вдруг рвутся голоса. Чонгук не узнаёт ни один из них, и его сердцебиение такое громкое и обрывистое, что он не может различить ничего, кроме света, то пропадающего, то возникающего вновь на месте выбитой ручки. Неизвестность срывает и без того сбитое дыхание, но он забывает о том, чтобы дышать, когда грохот снова сменяет такая же внезапная тишина.       И затем: — Чонгук.       Облегчение вспарывает напряжённые мышцы и опустошает их от напряжения, стоит услышать родной голос.       Ноги едва не натыкаются на тело, когда он по наводке всё того же голоса распахивает надёжно запертую дверь. Чонгук роняет к нему взгляд и вздрагивает, стоит вглядеться в лишённые жизни черты. Пугает не это. Пугает осознание, что в его ногах то же лицо, что когда-то он лицезрел в коридоре японского театра.       Человек Юнхо. И он был так близок к ним.       Чонгук отрывает глаза от тела и бегло шарит им по сторонам, заметив ещё одно, сваленное на верхних ступенях лестницы. Не нужный больше пистолет выскальзывает из разжавшихся пальцев и падает рядом с лицом, обёрнутым к нему. На него невозможно взглянуть без кома, застрявшего в бездыханном горле.       Тэхён закрывает за собой дверь и оказывается рядом до того, как этот ком может перерасти во что-то большее. Избавившись от отброшенного на постель оружия, он обхватывает талию Чонгука и скользит по телу руками так же, как и взглядом. Юноша замечает в нём пылающее напряжение. То же, что перекачивает сердце по его венам. — Я в порядке, — сбито шепчет он и прочищает горло, настаивая уже увереннее, поскольку эту уверенность снова чувствует: — Тэхён, я в порядке.       Мужчина не отстраняется, пока окончательно не убеждается в этом собственными глазами. Его хватка становится свободнее, но Чонгука он не выпускает. Их глаза пересекаются. Теперь, когда юноша успел отдышаться и осознать, что оказался в безопасности, он может в него всмотреться.       Ладони взлетают к лицу, запачканному алым. — На тебе кровь, — отмечает очевидное Чонгук. — Не моя.       Тэхён в его руках качает головой и выдыхает. Воздух колышет обрамляющие лицо пряди волос, сохранившие влагу и слабый аромат шампуня. На нём концентрируются чувства, сведённые до двух — обоняние и осязание. Мужчина закрывает глаза и затягивается запахом кожи, которой осаждённо касается своей.       Чонгук жмётся к нему в ответ. Взгляд поверх плеча Тэхёна ненароком вцепляется в отброшенное оружие. Сердце унимается, перестав грохотать так оглушительно, но его биение всё ещё рвётся из разворошенной тревожностью груди. Ею же он подаётся ближе, чтобы перенять пульс, который ловит на забитой чешуёй шее подушечками пальцев.       Мысли возвращаются к телу, перекрывшему порог комнаты. Тэхён, должно быть, считывает в нём вернувшееся мельком напряжение и отстраняется, чтобы проследить устремлённый к дверному проёму взгляд. Сам оборачивается к человеку, которого некогда считал себе родным.       Юнги должен был бороться с ним бок о бок. Не пробираться в тыл к близким ему людям и идти на предательство совсем ещё детскими, невинными руками, которые использовал в своих корыстных целях.       Мысль об этом вызывает отвращение. Тэхён не хочет на него смотреть. Чтобы это лицезрел Чонгук — подавно.       Силой он заставляет себя оторваться от юноши, чьим глазам не стоит видеть другие два тела, вдобавок к Юнги и брошенному им у лестницы залившими кровью его дом. Одного взгляда достаточно, чтобы успокоить. Чонгук сдержанно кивает. Он больше так не напряжён, как при первом взгляде на обездвиженные тела.       Пол не ощущается под босыми ногами, когда он сходит с ковра и останавливается у наполовину зашторенных окон, отворачиваясь по безмолвной просьбе мужчины. По снегу рассыпались многочисленные шаги, протоптавшие дорожку как к порогу дома, так и вокруг него. Если судить по внезапному началу пути из-за деревьев, окружающих покрытый бассейн, кто-то проник к ним не только через главный вход. Холодок осознания липко оседает на успевшей вспомнить теплоту после надорвавшего ночь вторжения коже.       Всё это ускользает из головы, когда Чонгук замечает ещё одно тело, распластанное поверх залитого безобразным алым снега. Ещё одно, но не очередное, нет. Его Чонгук узнаёт. В лице, телосложении, юных чертах. Он познакомился с ними совсем недавно, и теперь...       Шаги возвращается к нему, в отражении показываясь своим источником. Их с Тэхёном глаза встречаются через плечо Чонгука, поверх котором мужчина оставляет поцелуй. Холода под кожей становится меньше. Он остаётся лишь в тихом голосе. — Он узнал?       Рука накрывает его талию и обвивается поперёк, накрыв ладонью низ живота. Тот не дрожит под касанием. — Да. Он до последнего сомневался, в кого выстрелить — в меня или в себя.       Чонгук перебарывает себя и опускает взгляд к телу вновь. Выстрел поднесённым под подбородок дулом. Должно быть, в упор. Кровь простилается на несколько шагов от тела, укрываемого тонкой пеленой снега.       Он отворачивается и прикипает глазами к Тэхёну, к которому обращается телом. Кожа под его ладонями ощущается таким явственным контрастом прохладе спальни и стекла, тронутого морозом, что Чонгук на мгновение в ней теряется. Он не хочет думать о том, что мог тепло этой кожи упустить. Ни голова, ни сердце не дают этой опасливой мысли пустить корни.       Тэхён, кажется, всё же даёт ей прижиться. Он смотрит на Чонгука, не отрываясь, но этот взгляд не смущает. Тот отвечает на него близостью, когда подаётся навстречу и обхватывает шею мужчины, поймав губами очередной его выдох. — Что теперь? — спрашивает он тихо.       Чужие ресницы щекочут кожу лица. Тэхён оплетает его поясницу и склоняется, чтобы на протяжённое мгновение коснуться губами уголка его губ. Глаза повержено закрываются от поцелуя и голоса, спрятавшегося в его шее следом. — Токио ждут перестановки.       Под восходящим алым солнцем разрослось слишком много предательских корней. Сокджин уже знает, отозвавшись на звонок. Пора вырвать их окончательно.       Тэхён сквозь стекло обращает взгляд на лицо, будто покрывшееся тонким слоем камня. Колышутся лишь волосы, припорошенные успевшим спуститься с ночного неба снегом. Перед тем, как подняться в дом, он склонился и опустил его веки, собрав с них тогда ещё хранимое телом тепло кожи.       Глаза, в которые больше никогда не взглянет.       Эта мысль вновь отдаёт одним лишь сожалением за упущенную жизнь, которую было уже не уберечь. — Я поеду с тобой, — отзывается Чонгук. Не предлагает, констатирует. — Я не хотел больше никогда возвращаться в Японию. Но если тебе нужно, чтобы я был рядом... — Да.       Он кивает и на протяжённый миг закрывает глаза. Напоминает себе вновь, что Тэхён рядом. Что не он осел в дверях, на краю лестничных ступеней и в безжалостном морозе, снежным пологом укрывающем алую кровь.       Чонгук бы не пережил этой картины. В забытом им на пороге спальни пистолете стало бы на одну меньше пуль.       Потому что «после» покинувших губы пяти букв для него уже не существует.       Он не знает, сколько они стоят так, впитывая близость друг друга. Руки затекают, наполняясь ноющим ощущением, которое не выходит долго подавлять, из-за чего нехотя Чонгук выпускает мужчину из объятий. Голова опускается вниз, к ладоням, мелкую дрожь в которых он замечает лишь сейчас. Смотрит на них, на трясущиеся фаланги, которые вдруг оказываются в сокрытии обхвативших их ладоней. Тэхён привлекает его к себе и поочерёдно касается губами тыльной и внутренней сторон, прежде чем переплести их пальцы.       Кольца приятно холодят кожу там, где расползлась горячка выжигающей тревоги. — Тэхён?       Рука, что покоится на его пояснице, сжимается, намекая, чтобы он продолжил. — Мне жаль, что всё так обернулось, — шепчет Чонгук, заломив брови.       Мужчина несогласно качает головой, когда привлекает его назад, вплотную к себе. Его ладонь накрывает любимое лицо и оглаживает наполнившуюся теплом кожу, от которой он не может отвести глаз. — Не приписывай себе сожаления за мои ошибки.       Их взгляды сплетаются друг с другом. Чонгук выдыхает и перебегает глазами между тех, что смотрят на него в ответ. Запоминает их заново, погружается и тонет, откладывая в памяти так бережно, словно каждое мгновение выполнено из хрусталя.       Он больше не ощущает себя им теперь, когда Тэхён вернулся к нему и пресёк всё то, что на эту хрупкость могло замахнуться. Сердцебиение окончательно оседает и выравнивается с тем, что пульсирует в обвивших его руках, в которые Чонгук кутается сильнее и окончательно отпускает себя.

***

      Коридоры театра наполняются людьми, стоит занавесу на сцене сомкнуться в один аккорд с восторженными аплодисментами. Глаза охватывают полный движения зал, стоит подняться с кресла. Та же суета, что снуёт между рядами, царит в оркестровой яме. Кто-то расстёгивает воротник рубашки, кто-то — обмахивается веером. Использовать партитуру себе не позволяет никто.       Исполненные со сцены вариации всё ещё стоят перед восхищёнными глазами. Чонгук никогда не слышал либретто «Эсмеральды» вживую, исполненную настоящим оркестром, а не записью с граммофона, который предпочитала плееру его балетмейстер.       Живая музыка, как и энергетика театрального зала, не сравнится ни с чем.       Ладонь накрывает его поясницу и привлекает взгляд назад, к подошедшему со спины Тэхёну. Чонгук улыбается, всё ещё ощущая, как горят от аплодисментов ладони, накрывшие сейчас край балкона. Он чувствует влагу, собравшуюся в уголках глаз. Не боли или тоски, а искреннего восторга. Тэхён не пророненные слёзы голосом не отмечает. Одним лишь касанием большого пальца до ресниц, мягко сомкнувшихся на касание. — Ты разучивал этот балет?       Чонгук качает головой, когда подаётся к нему навстречу. — Я знаю только танец Эсмеральды, главной героини, с бубном. Это одна из самых известных вариаций в истории классического танца.       Тэхён понимает, о чём он. Весь зал застыл в ходе исполнения номера, который знали даже те, кто был далёк от балета. — Мне показалось, что она не попала в музыку, — бросает мужчина и ловит его забавляющийся вовлечённостью в номер взгляд. — Это распространённая ошибка: многие танцоры слишком зацикливаются на технике и забывают про ритм. Но она справилась хорошо. До тех пор, пока оркестр не перестраивается под тебя, ты делаешь всё правильно.       Тэхён не пытается с ним спорить. Чонгук прячет улыбку в его шее, к которой прижимается поцелуем перед тем, как они покидают балкон.       Он ощущает лёгкость в своём шаге, несмотря на накинутый на плечи пиджак, пока они ступают вдоль увешанных фотографиями прошедших спектаклей стен. Его глаза то и дело цепляются за Тэхёна, идущего с ним рядом. Неосознанно Чонгук подстраивается под его шаг и улыбается себе под нос всякий раз, когда они соприкасаются, задевая друг друга ребром ладоней.       Не будь они в людном театре, он давно сплёл бы их руки.       Пока что восполняет это сидящий на безымянном пальце ободок.       Незнакомые, но доброжелательные лица возникают рядом, стоит достигнуть отведённого для почётных гостей зала. Проскользнувший мимо официант снабжает бокалами шампанского, чья прохлада ласково холодит ладонь. Они занимают столик поодаль, погружённые в завязавшийся негромкими голосами разговор. Чонгук не вслушивается в произносимое, но рука, покоящаяся на столе в считанных сантиметрах от него, заверяет в непосредственной близости Тэхёна, как и его спокойный уверенный голос.       Что-то об удачно прошедших в Японии выборах и морских водах, требующих пересмотра. Чонгук ощущает, как расслабляются его плечи, и занимает себя рассматриванием гостей. Он знает, что всегда может спросить и его интерес утолят.       Судя по костюмам, осанке и говору, собеседники Тэхёна с госслужбы. Возможно, военные. Чонгук вскользь повидал немало служивых за последние несколько дней.       Они прибыли в Токио всего пять суток назад. Каждая из них ощущалась маленькой бесконечностью. Этим же вечером Тэхён поймал его взгляд, когда заехал за Чонгуком, чтобы забрать его в театр. По глазам было ясно — покончено. Осталось лишь всё закрепить.       Не все зрители спешат покинуть стены театра с завершением балета. Те, что сидели на приближенных к сцене балконах, скапливаются в разрозненных компаниях, порхая от одной группы людей к другой. Среди лиц заметно немало иностранцев. Чонгук делает глоток шампанского, не горчащего на вкус, и неожиданно для себя же замечает знакомые лица, вынырнувшие из толпы.       Мельком ему, кажется, мерещится. Он сжимает ножку бокала вплоть до мгновения, как пересекаются их глаза. Его тоже узнают. Он надёжнее перехватывает шампанское и не может скрыть обрадованной улыбки, когда приглашает уже направившихся к ним зрительниц за столик.       Аромат духов, тех же, что и в его прошлый визит в этот театр, касается воздуха вокруг. Это было словно вечность тому назад. Однако радость в подведённых женских глазах неподдельная, когда они знакомят его с третьей гостьей театра постарше, представившейся матерью одной из них.       Тэхён обменивается с ними приветственными поклонами и беглым впечатлением от прошедшего балета, прежде чем ненадолго отлучиться вслед за своими людьми. Его ладонь оглаживает спину вовлёкшегося в разговор с гостьями юноши, и тот мельком улыбается и ловит пальцы Тэхёна своими в тени стола перед тем, как отпустить.       Взгляд провожает укрытую в пиджак спину, но не ощущает незащищённость теперь, когда Тэхёна временно нет рядом. Чонгук знает, что ему ничего не грозит. Нежданная компания других ценителей, которую он совершенно не ожидал, но был рад застать, скрашивает его быстротечное уединение искренней улыбкой.       Разговоры в зале становятся громче, когда на его пороге показывается держащая не один букет в руках балерина, исполнявшая роль Эсмеральды. К ней стекаются едва не с каждого столика, но уважительно держат дистанцию. Подошедшие к столику Чонгука зрительницы восторгаются издалека, как, впрочем, и остальные почётные гости, ценящие личное пространство танцовщицы. На ней всё ещё сценический макияж, но волосы распущены настолько, насколько позволяет фиксировавший их не один час лак. — Она совсем недавно стала примой. Ей пророчат большое будущее, — поясняет Чонгуку та женщина, что узнала его в толпе. — С бубном совладала, — соглашается её подруга. — Значит, далеко пойдёт.       Взгляд старшей из зрительниц, с которой юноша пересёкся в первые, пока её сопровождающие обсуждают балерину, смотрит на него. Она почти ничего не говорила с момента, как их представили друг другу. Теперь же, пока две другие женщины вовлечены в обсуждение других постановок, в которых запланировано участие восходящей прима-балерины, она обращается к нему. — Вы немало знаете про искусство танца. Было очень интересно слушать Ваши мысли о спектакле.       Чонгук позволяет себе робкую улыбку, опустив глаза к бокалу. Его взгляд на стекле не задерживается. Привлекает тот накрывшее его предплечье ладонь. — Режиссёр этого театра — мой давний друг, — подавшись ближе и по инерции притянув к себе склонившегося навстречу, чтобы лучше слышать, Чонгука, говорит гостья. — Я могла бы вас связать. Он любит общаться и работать со знающими своё дело людьми.       В то же мгновение его находит знакомая по одному лишь касанию ладонь. Чонгук оборачивается к вернувшемуся Тэхёну и встречает его взгляд, по нему убеждается, что всё в порядке. Бесчисленные бокалы и хрусталь висящих под расписанными потолками люстр уступают блеску, пробравшемуся в его глаза.       Со стороны, не успевает Чонгук ответить, слышится щелчок клатча и затем — шелест бумаги. Когда он возвращается к женщине, то замечает, как она просовывает расписанную бумажку ему в карман пиджака. Туда, где свёрнут белый платок. — Спасибо.       Тёплая улыбка вырезает себя в памяти пером, осевшем на краю сцены в заключающем спектакль танце.       Они не задерживаются в пышущем жизнью зале после этого. Талию попрощавшегося со зрительницами Чонгука обвивают и влекут к дверям, у которых собрались желавшие переговорить с балериной. Она выглядит усталой, но опускается в одном благодарном поклоне за другим, пока принимает комплименты. Никто и не замечает, как в театральных стенах становится на пару меньше гостей.       Чонгук переплетает их с Тэхёном пальцы, стоит оказаться в давно опустевшем коридоре. Ковёр поглощает эхо шагов, ведущих на свежий ночной воздух. Им хочется надышаться после нескольких часов, проведённых в пусть и дорогих сердцу, но стесняющих стенах театра. Визитка напоминает о себе, показываясь украшенным золотой краской краем из грудного кармана. Чонгук подцепляет плотную бумагу и пробегается подушечками пальцев по оставленным там печатью буквам. Мысль о том, чтобы набрать указанный номер, не вызывает страха, тревожности или боли. Только робкое, вкрадчивое любопытство и трепет, который кожу и без того насыщают устремлённые к нему глаза.       Он чувствует неиссякаемый взгляд своего главного зрителя, но своих мерцающих тихой гармонией глаз не поднимает. Вынуждают сделать это пальцы, поддевшие подбородок, когда они подходят к выжидавшей на парковке машине. — Всё хорошо? — уточняет он и поднимает к Тэхёну глаза.       Осанка окончательно расслабляется и отпускает плечи, когда Чонгук накрывает шею отозвавшегося кивком мужчины и привлекает его к себе, мягко шепча: — Спасибо за этот вечер. Он много для меня значил.       Их губы сплетаются в поцелуе так же плавно, как обвивают Тэхёна подавшиеся навстречу ладони. Чонгук изнывал от желания сделать это последние пару часов. То, как Тэхён накрывает его талию и привлекает к себе в ответ, не оставляет сомнений, что это взаимно. — Нас ждёт твоя Опера, — напоминают ему в поцелуй.       Кончик носа мажет по скуле, оставляя за собой след посеянной под кожей теплоты. Выдох обдаёт губы, влажные и помнящие ласку, когда Тэхён замирает совсем близко к родинке, спрятавшейся под изгибом нежного рта.       Говоря об Опере, с утра им предстоит перелёт. Чонгук не может поверить, что на самом деле побывает в городе, о котором грезит любой прикоснувшийся к балету артист.       Впервые за много лет он не боится, а грезит о новом дне. — Поехали домой, — просьба переплетается с прокравшейся в нежный голос сонливостью. — Завтра рано вставать. — Что, если мы не уснём?       Спина упирается в капот машины, к которой его подпирает улыбнувшийся уголками губ Тэхён. Чонгук чувствует эту улыбку, когда его вовлекают в новый поцелуй. Он не подавляет ломкого стона от дрожи, пробежавшейся по вмиг наполнившемуся томительным жаром телу. — Тэхён… — Не произноси моё имя так, если хочешь сегодня сомкнуть глаза.       Чонгук тает в поцелуе и взгляде, который возвращает, когда ловит лицо Тэхён в кувшинку ладоней. На него смотрят с такой жаждой, тёмной и изнывающей, но в ней мерцает куда больше, чем желание. Блеск кольца поверх тёплой кожи не даёт усомниться в приверженности окутавшего его Тэхёна.       Он затягивается его запахом и спускает подушечки пальцев к челюсти, ниже, к вороту рубашки. Такой же белой, как и мелькающая из-под неё татуировка. Жар внутри становится сильнее, невыносимо сладко возжигая кожу там, где соприкасаются их тела. Чонгук проводит по губам мужчины своими и закрывает пылающие доверяющей любовью глаза, повторяя всё так же мягко: — Тэхён.       Белый дракон обвивает талию руками, покрытыми чешуёй. Оборонительной, охраняющей. Его личным щитом.       Чонгук улыбается в порождённый его шёпотом поцелуй и ощущает, как расправляются за спиной скрытые от чужих взоров крылья, вновь обрётшие перья цвета привороженных им глаз.