белый дракон

      Сеул оказался не таким, каким Хисын его представлял. Он не помнит, чтобы бывал здесь раньше. Возможно, в детстве, чей занавес застелил память и вытеснил эти улицы из его головы. Он не уточнял. Это всё равно приятное чувство — ощущать город впервые.       Ноги неспешно бредут по набережной, окутанной белой пеленой. Вдали ничего не разглядеть, так плотно с вечернего неба валит снег. В такой погоде есть что-то волшебное. Она совсем не похожа на дождливую, слякотную Англию, которую он принялся считать своим домом.       Им можно было бы назвать Сеул. Хисын не знает, чем обернётся для него окончание школы. Они с Тэхёном не говорили об этом — тот не заводил разговор, а парень боялся спросить. Он не любил думать наперёд. Жить казалось куда проще, когда ставишь перед собой краткосрочные цели, мысль о которых не вгоняла в подавляющую панику.       И всё же Хисын не отказался бы от того, чтобы обрести свой новый дом здесь. Ему осталось всего два года до выпуска, когда он сможет оставить Англию позади. Даже если все его учителя видят его в вузах Лиги плюща.       Зима здесь и правда красивее.       Ладоней касается ледяная прохлада, когда он останавливается у одной из скамеек, рассыпанных вдоль набережной. В желании немного согреться Хисын обдаёт руки паром своего выдоха и наблюдает за тем, как тот проскальзывает между пальцами и рассеивается в морозном воздухе. Вернувшая себе тепло рука тянется в карман за телефоном, чтобы переключить играющую в наушниках песню, когда он осторожно расчищает снег со скамьи и присаживается на самый её край.       Хисын проваливается в музыку, упуская ход времени, и потому не слышит продавливающие снежный покров шаги. Колышущаяся за перилами река так успокаивает, что веки невольно опускаются, несмотря на обжигающий лоб и щёки холодный ветер. Он хочет посидеть так немного, чтобы прочистить голову. От учёбы, волнений, нежелания возвращаться в Англию. Он правда был бы не против остаться здесь. Только бы Тэхён разрешил. — Я могу присесть?       Хисын открывает глаза и задирает голову к мужчине, что остановился в шаге от скамьи. На его лице нет улыбки, но взгляд не кажется недоброжелательными. Он не знает, почему ему так думается, но опаски раздавшийся голос в нём не порождает. — Да, конечно.       Пододвинувшись к одному из заснеженных подлокотников, Хисын сильнее кутается в повязанный на шее шарф и поправляет наушники, поверх которых услышал мужской голос. Его взгляд устремляется обратно к реке, из-за чего он не замечает мимолётно дёрнувшиеся в улыбке губы незнакомца.       Очередной клуб пара теряется в шерсти, обмотанной вокруг нижней половины лица. Хисын сильнее подтягивает плечи к ушам и сжимает спрятанные в карманы руки в кулаки. Почему-то хочется сделать себя меньше. Он чувствует себя слишком большим для скамьи, на которой теперь сидит не один. — Мне тоже нравится эта часть города, — вновь нарушает присевший рядом мужчина тишину, пробиваясь сквозь играющую в ушах песню. — Здесь спокойно. Как-то по особенному тихо, пусть это и считается центром.       Брови слегка хмурятся, но звук в наушниках Хисын убавляет. Он никогда не был хорош в таких вот непринуждённых беседах. Что-то в них всегда казалось наигранным, бессмысленным. Хисын любил поговорить, но лишь с теми, с кем испытывал это желание. Однако в молчании топиться не легче.       Встать и уйти.       Он остаётся. Косится на мужчину краем глаза и по неясной для себя же причине спрашивает: — Вы часто здесь бываете?       Незнакомец не смотрит на него. Откинувшись на спинку скамьи, он вытягивает ноги и смыкает пальцы в замок, когда обращает взгляд туда же, куда мгновением ранее смотрел Хисын. — Нет. Впервые за последние десять лет.       Тот сглатывает и зачем-то кивает. Движение остаётся незамеченным за коконом шарфа и воротника куртки. Хисын успевает увести глаза в сторону до того, как может встретить взгляд обернувшегося к нему мужчины. Он не понимает, что потянуло его за язык.       Внимание незнакомца нервирует, но недостаточно, чтобы подняться и покинуть набережную. Хисын не знает, почему не делает этого. Клубы мороза то и дело обдают наполовину укутанное лицо. На него смотрят. Это не изучающий взгляд, не знакомящийся с кем-то из скуки или желания разведать больше. Этот взгляд кажется знающим. От него под кожей просачивается тот же холодок, что обжигает её снаружи.       Десять лет. Это большой срок. Для Хисына — две третьих жизни. Его неожиданный компаньон, если судить по взгляду украдкой, прожил порядка трёх этих десятилетий, не больше. Это видно в глазах. Знающих. Тело слабо передёргивает, и голова опускается, пока подбородок не касается ворота куртки. На рукавах осели мелкие снежинки, не успевшие растаять от человеческого прикосновения.       Скамейку снова охватывает тишина. Почему-то в ней неуютно. Хисын не любит тишину и предпочитает всегда заполнять её музыкой. В том числе в моментах концентрации, будь то на учёбе или своих мыслях. Даже стуком подошвы по полу или монотонным щелчком ручки.       Он замечает, как ковыряет носком кроссовка скопившийся под ногами снег. Туго затянутые шнурки пропитались талой влагой, и мысль о потенциальной простуде вынуждает напрячься. Глаза незнакомца не возвращаются к реке. Хисын упустил мгновение, когда на набережной не осталось никого, кроме них. Возможно, дело в приближающейся ночи и похолодании, которое она с собой принесёт. Ему пора возвращаться, пока он окончательно не промёрз.       Скамейка слегка прогибается, когда Хисын подтягивает к себе ноги и оттряхивает штаны от снега. Он не забывает опуститься в быстром поклоне, когда поднимается и роняет вежливое: — Я пойду, пока совсем не стемнело. Хорошего вечера.       Парень делает несколько шагов, убрав промёрзшие ладони в карманы куртки. Снег хрустит под ногами и морозом проскальзывает под джинсы, к щиколоткам. Хочется поскорее от этого мороза избавиться. Наушники мешают слышать, а пуховой капюшон перекрывает боковое зрение, но внимание Хисына переключается на телефон, который он достаёт из кармана. Нужно сообщить Тэхёну о том, что он возвращается в место, где остановился, пока гостит здесь.       Звук в наушниках с пары нажатий прибавляет в громкости, пока за спиной раздаётся скрип скамейки и хруст снега, следы на котором двоятся у него по пятам. Его плечо перехватывают до того, как Хисын может осознать, что происходит. Подошвы скользят по тонкому слою льда на гладком асфальте, и резкий рывок назад дезориентирует тело и едва не забирает землю из-под ног. Ладони обжигает изморось, когда Хисын пробует высвободиться из захвата, но замечает, что незнакомцев вдруг стало трое.       Его растерянность и шарф, удавкой заглушивший возглас на безлюдной улице, не оставляют шансов на крик о помощи.       Он не замечает, как оказывается на краю тротуара. На его затылок надавливают, чтобы протолкнуть в возникший перед ними автосалон, и колени больно ударяются о бок кресла, из-за чего Хисын горбится от прострелившей ноги боли. Сзади слышатся поторапливающие негромкие возгласы, и его уже куда бесцеремоннее заталкивают внутрь. Дверь за спиной хлопает так сильно, что дрожь отдаётся по всему телу, и он не успевает освоиться в сжатом пространстве, как машина срывается с места и отбрасывает его на заднее сиденье.       Хисын снова начинает брыкаться, как только чувствует руки на своём теле. Крик не рвётся из горла, но каждой мышцей в теле овладевает такая паника, что он не контролирует свои реакции и бьёт куда попало в стремлении вырваться. Раздражённый голос пробивается в уши, но в них так громко стучит запуганное сердце, что слова не сразу фиксируются в сознании. Всё, что требуется, — это случайно приложиться головой о боковое стекло, чтобы в нём случилось короткое замыкание. — Не брыкайся, — слышится откуда-то спереди. Хисын отвечает на голос очередной попыткой высвободиться, в которой его припечатывают спиной к сиденью, схватив за ворот куртки. — Да успокойся же ты! Никто не пытается сделать тебе больно. — Зачем я вам тогда?!       Шерсть лезет в рот там, где шарф всё ещё давит на шею и глушит испуганные слова. Мужчина, заметив это, встряхивает Хисына за ворот и выпускает его одежду одной рукой, чтобы помочь высвободить пережатое лицо.       Тот отплёвывается и предпринимает попытку отползти вглубь салона. Его руки впиваются в рукава пальто незнакомца, но почему-то не сбрасывают их. Виной тому случайный взгляд, оброненный на спрятанный под ремнём мужчины пистолет. Глаза наполняются ещё большим страхом. Хисын поднимает их к незнакомому лицу и натыкается на внимательный взор, в котором больше нет притворства. Он теряется под ним ещё сильнее, чем когда ощутил мёртвую хватку на своём плече. — Не нужно бояться. Ты меня пока не знаешь, но я знаю тебя, — говорит мужчина мягче, чем когда спросил разрешения разделить с ним скамейку. — Полагаю, больше, чем ты сам. — О чём Вы? — он хмурится сильнее, чувствуя, как продавливает непониманием тесную грудную клетку. — Отпустите меня, я ничего не сделал.       Хисын дёргается и сильнее вжимается в кресло, желая оказаться как можно дальше от мужчины. Ему отзываются качнувшейся головой. Это вводит в ещё большую растерянность, потому что: — А должен был. — Я не понимаю.       Губы незнакомца надрезает полуулыбка. Он подаётся ещё ближе, щуря лисьи глаза, и вглядывается в лицо Хисына так, словно видит там что-то, предначертанное только для него.       Машину слегка подбрасывает, словно колёса слишком быстро переехали лежачего полицейского. Парень невольно вздрагивает телом и выпускает рукава чужого пальто, чтобы дрогнувшими ладонями вцепиться в штаны на своих коленях. Его руки тут же накрывают. От этого прикосновения хочется укрыться, но Хисын каменеет всем телом, когда вновь встречает поймавшие его серьёзные глаза. — Меня зовут Мин Юнги. А тебя — Такаяма Изао. Это имя тебе дали при рождении, — осторожно говорит мужчина и сжимает его руки в своих, словно желая убедить в произносимом: — Твоё место не здесь и уж подавно не в Англии. Последние десять лет ты должен был быть в Токио, расти и учиться обращаться со наследием, оставленным тебе твоими родителями.       Хисын ловит себя на том, что качает головой, до того, как может осознать реакцию своего тела. — Вы с кем-то меня путаете. Меня зовут Ким Хисын, и мои родители погибли в кораблекрушении. Они были простыми людьми... — Так сказал тебе Тэхён, — прерывает незнакомец похолодевшим голосом и тут же смягчается, когда замечает побледневшее лицо парня. — Но это неправда.       Имя Тэхёна вынуждает сердце застыть. Хисын оглушённо прослеживает то, как мужчина отстраняется и тянется во внутренний карман своего пальто. Шелест бумаг едва ли достаточно громок, чтобы быть услышанным поверх гула рассекающей улицы машины и музыки, что всё ещё играет в вылетевших из ушей наушниках. Он успел забыть, где оказался. Всё, что остаётся в голове, — это снимок, которого касается тусклое свечение заглядывающих сквозь стёкла уличных фонарей.       Рёбра будто разом сжимаются и до надрыва стискивают лёгкие, в которых внезапно пропадает воздух. Хисын не может моргнуть, вжавшись сведёнными лопатками в кожаную спинку кресла. Женщина на фотографии ему знакома. Он видел её дважды — на надгробии, которое посетил совсем недавно, и в тот единственный раз, когда набрался смелости попросить Тэхёна показать, как выглядели его родители. Папы на той фотографии не было, но, глядя на двух запечатлённых на снимке людей сейчас, Хисын понимает. По линиям лиц, разрезам глаз, изгибам ртов.       Это они.       Подушечки пальцев тянутся к фотографии, но та ускользает из-под ладоней. Руки замирают в воздухе, когда на следующем протянутом Юнги снимке Хисын видит уже не человека, который должен являться его отцом. Он видит Тэхёна, держащего его маму за талию. Это не похоже на дружеские объятия. Голова женщины откинута, и она прикрывает ладонью охваченные смехом алые губы. На лице стоящего рядом Тэхёна играет та же улыбка, но она не такая же искренняя и беззаботная.       Машина тем временем плавно останавливается на перекрёстке. Пролившийся в салон свет падает на снимок под нужным углом и являет след от помады на его ухмыляющемся лице.       Тэхён выглядит сильно моложе. Десять лет. У Хисына нет ни единого слова, чтобы описать то, что истошно пробуждается внутри при взгляде на всученные ему снимки.       С чужого безмолвного позволения он забирает фотографии и заполошно пролистывает их сам. Бумажки рассыпаются по креслам и оседают на дне салона, собирая с ботинок подтаявший снег. Ему всё равно. Он шарит глазами по снимкам, каждый из которых изображает Тэхёна, человека, которого Хисын считал себе единственным родным, с теми родными, которых он лишился, толком этого и не запомнив.       С его мамой. — Твой отец узнал об их романе, — нарушает тишину Юнги, подтверждая догадки, — и Тэхён убил его. Твоя мама покончила с собой, когда услышала, что он сделал. В чём-то Тэхён тебе правда не соврал — её смерть была связана с водой. Она сбросилась в реку. Её тело так и не нашли. В том кладбище, на котором ты был, под надгробием совершенно пусто. Он даже не позволил захоронить её на её родной земле.       Последний из кадров, что остаётся в дрожащих руках, был взят из записи уличной камеры. На нём виден мужчина, высаживающийся у здания, напоминающего больницу, из затонированного автомобиля. Его отец. Глаза скрыты за тёмными очками, и качество настолько размытое, что толком ничего не разглядеть, но флаг на номерах машины не оставляет сомнений, как и надписи в углу фотографии.       Она была сделана в Японии пятнадцать лет назад. В день рождения Хисына. — Твой папа был самым влиятельным человеком в этой стране. Когда его не стало, Тэхён и его семья узурпировали власть и, запрятав тебя ото всех, поставили во главу управления ею меня. Я представлял их там, был их руками и голосом все эти годы, как и бывшие люди твоего отца, но человеческая память — коварная вещь. Преданность — ещё хуже.       Глаза Хисына поднимаются с фотографии к лицу сидящего рядом мужчины. В нём больше не осталось испуга и желания высвободиться, распахнуть дверь движущегося авто и сигануть под колёса. Куда угодно, лишь бы выбраться из салона. Он не чувствует бумагу, стиснутую в его же пальцах. Только выдох, коснувшийся его лица, и вкрадчивый взгляд, от которого не может увернуться. — Ты достаточно взрослый, чтобы отличать хорошее от плохого, — настаивает Юнги и, вдруг качнув головой, безрадостно усмехается. — Я не верю в то, что Тэхён взял тебя под крыло из-за мучившей его совести. В тебе он видит её. Ты для него — не больше, чем её продолжение, которым он завладел, когда осознал, что не может завладеть твоей мамой.       Хисын чувствует, как смыкаются стенки его горла, и дрожаще выдыхает. — Я не... — Ты можешь не верить мне, — прерывает Юнги. — Можешь вернуться к нему, затем — в свою престижную школу на другом конце земного шара, куда он тебя отослал. Но ты не забудешь мои слова. Каждый раз, когда ты будешь смотреть на него, говорить с ним, доверять ему, ты будешь вспоминать меня, вспоминать это, — он указывает на многочисленные фото, рассыпанные по салону, — и задаваться вопросом: а не положился ли я на убийцу своих родителей? Не доверил я свою жизнь человеку, сделавшему меня сиротой?       Каждое слово лезвием проходится по коже и оставляет на ней десятки протяжённых рубцов, по одному на дребезжащий слог. Хисын жмурится и склоняется над смявшейся фотографией у себя на коленях, прижав её к своей груди. Он не знает, что чувствует. Страх, неверие или пустоту, такую глухую и въедливую, что она заживо вскрывает задавленное рёбрами сердце. Хисын молчит какое-то время, ощущающееся вечностью. Голос не лезет по горлу, но когда он находит его, то едва слышит себя сам. — Почему вы были верны ему всё это время? — вырывается с губ тихим-тихим шёпотом. — Почему не восстали против него раньше, если всё это — правда? — На слепой мести долго не протянешь. Людям нужна идея фикс. Вера и надежда на что-то, помимо своей злости и желания пролить вражескую кровь. Войну не выиграть без того, за кого стоит бороться.       Машина останавливается, плавно, но столь же внезапно, как сорвалась с набережной. Хисын не может заставить себя осмотреться по сторонам и попытаться выглянуть в окно. Он остаётся прикован к месту, совершенно неподвижен, и вздрагивает, только когда слышит заключающее: — Мы ждали тебя.       Его плечи накрывают и помогают выпрямиться, почти что ласково. Он не знает, как иначе интерпретировать это касание и взгляд, которым на него смотрит мужчина. — Это твоя кровь, Изао. Твои люди, которые ждали тебя все эти годы и готовы пойти за тобой. Страху здесь не может быть места.       Глаза перебегают по уверенному, серьёзному лицу. В нём нет фамильярности, но мелькает весомый шанс услышать ответы на те вопросы, которые плодятся в голове. Хисын боится их озвучить. Что-то грузное давит на корень языка, но стоит ему собрать в кучу разрозненные мысли, как тишину прерывает телефонный звонок.       Юнги скашивает глаза к экрану, загоревшемуся от входящего, и сцеживает воздух сквозь зубы. Хисын как сквозь туман прослеживает, как бледный палец смахивает вправо по экрану и принимает звонок, вглядывается в движение тонких губ, с которых он почему-то не слышит ни слова. Те двигаются и кривятся в недовольной гримасе, что пропитывается внезапным напряжением. Хисын промаргивается, и в ушах принимается звенеть так, что он теряется в пространстве, сужающемся до него самого.       Напряжённо блуждавший по салону взгляд вдруг впивается в его лицо. Юнги вслушивается в отравленный плохо скрываемым волнением донос и мысленно торопит его, чтобы не огрызнуться и не спугнуть только опустившего перед ним заслонки Хисына. Мальчик должен полноценно ему доверять.       По ту сторону трубки вдруг слышится отдалённый грохот, напоминающий хлопок двери, и раздавшиеся следом голоса. В них тяжело вникнуть, и на мгновение связь обрывается, прежде чем все звуки на фоне стихают. Все, кроме тихо, растерянно произнесённого: — Он здесь.       Юнги меняется в лице. Хисын замечает это сразу. Впервые с их встречи в глазах мужчины мелькает смятенность, но так же быстро она сменяется раздражением. Не отстраняя от лица телефон, он склоняется к перегородке между салоном и водителем и опускает её торопливым нажатием кнопки.       Внимание Хисына же возвращается к фотографиям, разбросанным им по сиденью. Он не вслушивается в слова, которыми обмениваются в передней части салона. Его глаза остаются приклеенными к женскому лицу, в которое три дня назад он всматривался, склонившись над её могилой, пока мир вокруг продолжает рушиться подобно карточному домику из прогоревших козырей.

***

      На городской улице шумно, несмотря на поздний час. Машины проезжают мимо, люди прогуливаются по пешеходной части, то заглядывая, то покидая разбросанные тут и там магазины и рестораны. Тэхён провожает взглядом фургон, миновавший возвышающееся слева от него здание. В том всего шесть этажей, и его легко было бы не заметить среди заполонивших улицу небоскрёбов. Навела сюда простая неосторожность. Таможне на морском порту они платили за слежку значительно больше той суммы, которую отстегнул Юнхо, рассчитывавший проскользнуть обратно в страну незамеченным. Точные координаты его нового логова дали давние партнёры, с кем он попытался договориться о встрече в надежде переманить их на свою сторону.       Извещение об этом вызвало пустую усмешку. Это было глупо даже для него.       На другом конце улицы мелькают припаркованные, но не заглушившие двигатель машины со знакомыми номерами. Ещё два фургона подъехали к зданию с обратной стороны. Сокджин остался у себя. Тэхён не готов рисковать тем, что они окажутся в одном месте, если наводка обернётся ложной.       Внимание привлекает движение в переулке, отделяющем здание от того, где выжидает он. Мужчина ступает на улицу с точностью минута к минуте. Знакомая татуировка-клеймо показывается на его шее, когда он склоняет голову и подносит к губам сигарету. Огонёк вспыхивает на верхушке зажигалки, и дым тонким клубом поднимается в холодном воздухе, когда мужчина стряхивает первый пепел и, быстро оглядевшись по сторонам, устремляется вглубь переулка.       Дверь за его спиной остаётся не заперта.       Тэхён отступает от края крыши и проверяет магазин оружия, спрятанного у него на груди. На нём нет куртки, но коже не холодно. Под ней на медленном огне томится скалящееся предвкушение достижения цели.       Краем уха он вслушивается в голоса, раздающиеся из спрятанного за волосами наушника, когда надавливает ладонью на оставленную распахнутой дверь. На пункте охраны никого нет. Только чашка с кофе одиноко дымится на загромождённом бумагами столе, рядом с которыми предусмотрительно оставлен пропуск. Подкупить одного из охранников не составило особого труда. Другие два скрыты в подсобке, из-под двери которой сочится пролитый багряный.       Переговоры по рации продолжаются с короткими паузами на помехи из-за бетонных стен. Тэхён склоняется над компьютерными экранами, на которых выведены трансляции с разных углов здания. Над ними уже должен быть установлен контроль, переданный вышедшим проветриться — исчезнуть с радаров — охранником. — Система наблюдения перехвачена, — подтверждает один из голосов, когда Тэхён подцепляет пропуск и сканирует глазами помещения, за которыми ведётся видеонаблюдение. В части комнат мелькают люди, где-то, напротив, не видно ничего, одна темнота.       Нужного кабинета на втором из этажей не находится среди трансляций. Значит, он будет полагаться на свои глаза. — Мы можем заходить? — слышится нетерпеливый голос Шивона в наушнике. — Ждите, — отрезает Тэхён.       Ладонь ложится на рукоять оружия, когда он минует пост охраны и заглядывает в протяжённый коридор. Основная масса людей сконцентрирована на третьем этаже, охваченная бурными обсуждениями, которые камеры не могли передать в звуке. Тэхёну достаточно того, что на лестничной клетке и в близлежащих коридорах было пусто. Никто не должен стоять на пути.       Это предположение опровергает себя приглушённым щелчком и скрипом петель, послышавшемся сверху. Он застывает в проёме и устремляет взгляд на второй этаж, откуда раздался звук. Его рука тянется было к рации, но та его опережает. — Движение в проходе справа от лестницы, — предупреждает Хосок, следящий за перехваченными трансляциями камер. — Он один, предположительно, вооружён.       Пальцы свободной руки разжимают до натяжения кожи и сжимаются обратно в кулак. При Тэхёне оружие, но он не высвобождает его, когда поднимается на верхние ступени, прислушиваясь к шагам. Мужчина не успевает опомниться, когда поворачивает за угол. Его оглушает точный удар по носовой перегородке, побудив выронить поднесённый к уху телефон, который трещит и теряет сигнал от давления тяжёлой подошвой ботинка.       Кровь сочится по распахнувшимся губам и на ладони Тэхёна, впитываясь в чёрную ткань рукава, когда он хватает чужака за горло и вжимает в ближайшую стену. Ему пытаются сопротивляться, но алый продолжает хлестать из сломанного носа, мешая взвешенности реакций. По впившимся в Тэхёна встревоженным глазам ясно — его узнают. — Где Ким Гавон?       Пальцы сильнее вдавливают в татуировку на шее, когда на вопрос отвечают сдавленными хрипами. Чёрное клеймо разбавляет побелевшая от нажима кожа, на смену которой совсем скоро придёт алый — от гематом. От взгляда на него нетерпение разгорается сильнее. Не помогает и упорно звенящая в ответ тишина. — Говори, ублюдок.       Тэхён перехватывает взметнувшиеся к нему руки и наваливается на вырывающегося мужчину, тем самым пресекая любые движения. Тот роняет глаза к разбитому телефону и в последнем оплоте надежды поднимает их к подвешенной под потолком камере. Как будто это поможет. Слепая наивность злит сильнее.       Затылок мужчины грубо прикладывается о бетонную стену. В глазах заметно мутнеет, прежде чем веки смыкаются и сквозь хватку на окровавленном трепещущем горле слышится невнятное бормотание. Тэхён ослабляет давление, когда осознанность возвращается к помутившимся зрачкам, и позволяет чужаку хрипящий глоток воздуха. — Пятый... этаж, — слышится следом надорванный шёпот. — Вторая комната слева от лестницы.       Раздавшийся из рации приёмный сигнал прерывается Шивоном: — Приняли.       Тэхён выпускает горло мужчины, но не успевает тот скатиться на пол, обхватив обеими ладонями свою шею, как его виском прикладывают о дверную ручку. Металл вспарывает кожу, и крови разом становится куда больше, а тело безвольно оседает на ковре. Тэхён не ждёт, пока алая влага зальёт пол и оставит красноречивые следы. Ручка поддаётся нажиму без лишнего скрипа петель, и по коридору эхом разносится грузное столкновение туловища с полом, прежде чем в подсобку отправляется и разбитый вдребезги телефон.       Тэхён ловит с ручки капли попавшей на неё крови, когда запирает дверь. Те же багровые разводы запятнали паркет, который он перекрывает ковром, что тут же впитывает влагу. Ткань достаточно тёмная, чтобы не заметить, если не приглядываться. Он не то чтобы жаждет скрыть улики.       В наушнике попеременно продолжает слышаться слабые помехи. С тихим сигналом огонёк снова загорается красным, а в наушнике раздаётся голос Хосока. — Юнхо подъехал с нашими друзьями из Шанхая. У тебя есть порядка двух минут.       Тэхён бросает взгляд на подвешенную в углу коридора камеру. Та отвечает тем, что меняет угол наблюдения на верхние ступени, по которым должна будет взойти его цель. Разметка здания предстаёт перед глазами, когда он отталкивает на место край запачкавшегося ковра и бесшумной тенью продолжает путь по пустому коридору.       Не больше полминуты уходит на то, чтобы найти нужные двойные двери. Кабинет встречает пустотой, за исключением сваленных у кресел коробок и ведра со льдом, в котором мелькает открытая бутылка шампанского. На столе стоят три бокала, два пустых и один — наполовину наполненный. Юнхо даже не смог дождаться своих гостей, прежде чем открыть бутылку.       Заклеенные коробки, у которых Тэхён останавливается, помечены как хрупкий груз. Верхняя оказывается распакованной, и из-под картона видны обмотанные скотчем бандероли. Он поддевает край коробки и всматривается в наклейки на каждой из упаковок. Они ему хорошо знакомы. Те же метки мелькают на поставках, доставку которых они обеспечили на другую сторону океана.       Не нужно всаживать в плотную упаковку нож, чтобы знать, что из разреза посыплется белый порошок.       Как когда-то сказал Хосок, он сильно уступает в качестве тому, который в это мгновение переправляется ими в Штаты. Тэхён не намерен проверять на себе. Бравада, что сподвигла эту помойную шайку предложить его их партнерам в качестве альтернативы, вызывает разве что смех.       Он пробегается взглядом по кабинету, но, помимо коробок, не находит ничего выделяющегося. Заметно, что в этих стенах осели не больше пары суток назад. На обыск ещё будет время. Сейчас же внимание сосредотачивается на том, что из-за прикрытых дверей слышатся долгожданные шаги.       В наушнике, как по команде, становится тихо. По камерам не может не быть видно возвращение занявшего этот кабинет. Из этого помещения не идёт трансляция, по которой можно было отдать невербальный сигнал — шанс раскрыть себя преждевременно слишком высок. Поэтому Тэхён дожидается, когда шаги приблизятся вплотную к двери, чтобы дать команду вломиться в здание вслед за ним. — Я отбываю в Токио завтра вечером, — вдруг слышится ломаный китайский поверх приглушённых ковром шагов Юнхо. Он так и сочится самодовольством. — Мин Юнги обещал организовать нам с вами роскошный приём. Всё-таки мы серьёзно настроены на сотрудничество.       Между речью и выкрученной дверной ручкой не остаётся времени на то, чтобы осмыслить слова. Тэхён включает рацию и позволяет звукам говорить самим за себя, когда дверь распахивается и перед ним возникает ничего не подозревающее лицо.       В одно движение он выбивает оружие из метнувшихся в его сторону рук. С исказившихся в ругательстве губ рвётся шипение, и пистолет выскальзывает из пальцев и перехватывается забитыми белыми линиями руками, что моментально опустошают запас пуль. Сопровождающие Юнхо бросают его, обронив перед Тэхёном учтивые кивки перед тем, как на выходе закрыть за собой двери. Из-за тех считанные секунды раздаётся грохот и громогласные крики, но он не отвлекается на них.       Громоздкий замок запирается и лишает единственного отходного пути, как и потерявший пользу без пуль пистолет.       Костяшки сжатого кулака проносятся совсем рядом, но Тэхён уворачивается и пользуется открытой позой промахнувшегося Юнхо, чтобы вернуть себе инициативу. Первый удар приходится по горлу, выбив хрип из глотки, следом — по низу живота. Изо рта рвётся задушенный кашель, и Юнхо горбится всем телом, вцепившись в рубашку поверх задетой почки. — Чёртов подонок, как ты попал сюда?!       Удар в кадык свёл голос до надорванного хрипения, но даже этот слабый звук теряется в треске воротника, когда Тэхён хватает за него и тащит мужчину к столу. Ткань натягивается до расходящихся швов, и ножки кресла царапают паркет, стоит отодвинуть его и усадить туда Юнхо. Верёвка обжигает ладони от грубого рывка, но куда сильнее она стирается о древесину и шёлковую ткань рубашки, вокруг которой обвивается мёртвой петлёй.       Юнхо предпринимает попытку высвободиться до того, как его обездвижит тугой узел. Тэхён замечает, куда устремляется его горящий озлоблением взгляд, и выкручивает потянувшуюся к пульту вызова подмоги руку, прежде чем приложить мужчину об него головой. Поверх треска пластмассы слышится пропитанное болью ругательство, за которым следует очередной удар. Когда Тэхён задирает его голову, то по лбу струится кровь, а в коже остались мелкие куски надломанного пульта.       Взгляд Юнхо, полный ярости и вместе с тем ошеломления поднимается к нему, но ненадолго. Стоит узлу туго стянуть прочные верёвки, как Тэхён оборачивает стул к себе и вызволяет из кармана на груди взятый с собой телефон. Напряжение, охватившее было в ожидании боли тело, отступает, но тут же возвращается с новой силой, когда экран загорается так ярко, что Юнхо жмурится. По инерции он пробует укрыться, но ему не дают. Тэхён перехватывает его за подбородок и заставляет смотреть на то, что припас для этих самых глаз.       У тех уходит пара секунд на то, чтобы проморгаться и вглядеться в выведенное на экране. Ярость и раздражение сменяются растерянностью, затем — пока ещё хорошо замаскированным волнением, когда Юнхо видит женщину, связанную подобно ему. На ней нет ни одной раны, нет даже намёка на нанесённый удар. Но её взгляд пылает так отчаянно, что не нужно видеть бугрящиеся на шее вены, чтобы уличить приглушённый кляпом истошный вопль. — Смотри на неё.       Даын ёрзает и пробует согнуться пополам, чтобы высвободить рот и связанные за спиной руки. Тэхён прибавляет в громкости, когда ближе склоняет удерживаемую им голову к экрану, чтобы было слышно её невнятные крики и зов, устремлённый за камеру. Глаза Юнхо темнеют, и в челюстях заметно нервное напряжение, когда бывшая первая леди заходится ещё одним задавленным вскриком, не добиваясь ничего в своих попытках высвободиться. — Твоя мать у меня, — наблюдая за сменяющимися эмоциями на окровавленном лице, тянет Тэхён. — Я мог бы отпустить её, как только заберу Гавон. Сочтём это жестом доброй воли, как сказал бы мой брат.       Вязкая слюна окрашивается в алый, когда сочится с уголка рта и встречается со струёй, текущей с разбитого лба. Юнхо пробует сглотнуть её, но давится железом заполнившей полость крови и прокашливается, загибаясь, чем вспышкой агонии отдаёт в повреждённую почку.       Тэхён вздёргивает опустившуюся голову за волосы до хруста в позвонках. Волосы слиплись и местами пропитались багряным. Он же растворяется на рукаве мужчины, склонившегося над задранным лицом. — Какой из? — хрипит Юнхо, смотря в мертвенный чернозём на дне его глаз, и бездыханно усмехается, делая тот лишь темнее. — Точно. У тебя он теперь один.       Окровавленная ухмылка не задерживается на его лице. Оно переполняется хлестнувшей через край мукой, когда к разбитому лбу добавляется треснувшая переносица в молниеносной череде оглушивших ударов. На покрытой щетиной скуле в месиве крови остаётся рана от кольца, мелькающего на запачкавшемся в том же алом кулаке. Тэхён смотрит на то, как она заливает золотой ободок, и проводит по разбитым костяшкам, не чувствуя никакой боли. Только глухое, но пока ещё недостаточное утоление жажды причинить боль, которая изводила его слишком долго.       Выбитые передние зубы оседают в складках заляпанной рубашки. Юнхо сплёвывает кровь и поднимает полный ненависти взгляд к отстранившемуся мужчине, в глаза которого возвращается пугающая безэмоциональность.       Тэхён же снова обращает внимание на запечатлённую на записи женщину, связанную посреди белизны стен. Это зрелище не вызывает ни капли сожаления. Не останавливает даже плач, послышавшийся в трансляции, когда он касается рации и переключает её на вторую линию, ожидающую приказа. — Режьте.       Юнхо остолбенело смотрит на него, прежде чем метнуть напрягшийся по новой взгляд к экрану. Даын бледнеет и пытается вырваться, и её глаза, смотрящие на что-то за пределами камеры, наполняются большим испугом, чем при старте записи. В кадре появляется мужчина, чья спина занимает половину обзора. В его руке сверкает что-то металлическое, и камера на мгновение теряет фокус, прежде чем сосредоточиться на новом объекте — хирургическом скальпеле.       Юнхо застывает, до побеления костяшек вцепившись в подлокотники стула. Его лицо бледнеет следом, когда голову трясущейся в истерике Даын задирают и вырывают изо рта кляп, чтобы взамен затолкать в него таблетку.       Связанного мужчину парализует, за исключением дрожащих зрачков, прикованных к экрану. Не отрывает от него даже то, как склоняется к нему Тэхён, задевая обманчиво мягким голосом разбитое лицо. — Ты не получишь её тело, — обещает он и вслушивается в чужое загнанное дыхание, которое ускоряется с каждым произносимым словом: — Оно разойдётся по миру до того, как остынет твоё. Каждый её чёртов орган, на который я уже подобрал покупателя.       Женщина на записи продолжает вырываться, но это не помогает. Съёмка на мгновение прерывается, окрашивая экран в чёрный, в котором заметно лишь отражение омытых ужасом глаз. Следующее, что показывается в загоревшихся пикселях — операционный стол и натянувшие перчатки руки, что нависают над вжатым в стерильную поверхность телом.       Разъярённый рык рвётся из горла одновременно со скрипом стула, который Юнхо пробует опрокинуть. Тэхён не позволяет ему надломить дерево и выпутаться из верёвок. Бокал бьётся им об окровавленную голову и разделается в стороны, оставляя надтреснутой стеклянную ножку, которую он остриём всаживает в привязанную к подлокотнику кисть.       За всё то, чего — кого — она позволила коснуться.       Рука припечатывается к дереву с оглушительным шипением. Юнхо охватывает минутная конвульсия, и пальцы разжимаются в попытке избежать боли, но тем самым вынуждают ещё больше крови просочиться там, где стекло прошло сквозь ладонь. Шипение сходит до болезненного мычания спустя пару мгновений непереносимой боли, и судорога отпускает тело, из-за чего голова свешивается, марая брюки стекающей с лица кровью.       Со стороны дверей внезапно слышится грохот. В поле зрения попадают чьи-то ноги, но Юнхо слишком поглощён пекущей агонией, чтобы поднять взгляд выше. Узнать вошедшего можно по голосу. — Мы нашли Гавон, — докладывает Хосок, протолкнувшись в двери мимо замка, болтающегося на последнем болте. — Та тварь соврала. Она была в подвале, на пятом этаже ждала толпа вооружённых до зубов амбалов. Все они мертвы.       В одной его руке рация, в другой — ствол, и во взгляде пылает триумф. Он только приумножается, когда Хосок видит, над кем склонился Тэхён. — Отведите её в лобби, пусть получит всю нужную первую помощь, — бросает тот через плечо и кивает в сторону коробок. — Это нужно будет вынести и уничтожить.       Хосок подносит ко рту рацию и кивает, но мужчина не провожает взглядом то, как он отправляется выполнить поручение. Взгляд возвращается к Юнхо, свесившим голову между осунувшимися плечами. Вид окровавленного, надрывающегося от боли мужчины не утоляет бушующую внутри ярость.       Следовало сделать это давно. Ещё в первый раз, когда его плешивая группировка посмела пробраться к ним на территорию и проверить грани дозволенного.       Сокджину не стоило его сдерживать. Это обернулось бы большей кровью, уничтожь Тэхён паразита в зародыше, но тогда никогда не пролилось бы ни капли их.       Тэхён окатывает бледнеющее лицо ледяной водой из ведра с шампанским, возвращая Юнхо в сознание. Вспоротую руку невыносимо жжёт, и перед глазами пляшут тёмные пятна, сквозь которые тяжело разглядеть происходящее вокруг. Тому остаётся вслушиваться в своё сорванное дыхание и размеренное столкновение капель собственной крови с полом, которое вдруг перекрывается звуком битого стекла. — Не смей отключаться, мразь. Я с тобой не закончил.       Кости скребутся о ножку второго бокала, пронзившего плоть. Боль обжигает по новой, но на этот раз вместо шипения впавшую грудь Юнхо покидает сорванный хрип. Осознание, что его козырь нашли, а людей — вычистили, не усваивается в затуманенной голове. Всё, что он видит под зажмурившимися веками, — это огненную боль и сверкнувший рядом с Даын скальпель.       Осевшие на лице капли холодят кожу, как бы та ни сгорала от растекающейся по телу агонии. Ему с трудом остаётся в сознании, и голова безвольно поддаётся, когда Тэхён обхватывает ладонями окровавленное лицо и задирает его к себе. — Я убью тебя, — шепчет он, собирая чужую кровь впившимися в кожу пальцами. — Я убью тебя и затем спущусь за тобой в Ад. Когда придёт мой час, я найду тебя, как бы далеко ты ни запрятался. Ты не познаешь покоя, я не позволю.       Глаза закатываются от овладевающей телом слабости, которая приходит на смену мучительному пламени боли. Одно веко вспухло от удара и вскоре несомненно заплывёт. Подбородок Юнхо задирают, когда он начинает обмякать вновь, не оставляя выбора, кроме как удерживать сознание в слабеющем теле.       Взгляд, встретивший Тэхёна, теряет вменяемость. Тело всё ещё полно адреналина и потому не даёт отключиться от боли и кровопотери, что забрызгала пол и обсохла на окрасившихся в алый подлокотниках. Вокруг всаженного в ладони стекла больше не пузырится сочащаяся влага — он на исходе. Остались считанные минуты.       Руки надавливают на челюсть, увеличивая силу нажима по мере того, как проступают вены на тыльной стороне сжавших голову ладоней Тэхёна. Мышцы шеи начинают сопротивляться давлению, стоит подбородку выровняться с линией плеч, и сонная артерия натягивается под кожей, выдавая своим биением ослабевающий пульс. Залитые кровью белки сменяют радужку, но Тэхён задирает большими пальцами его веки, когда накапливает в руках силу для заключительного рывка. — Смотри мне в глаза.       Юнхо отзывается бездыханным хрипом, но у него хватает сил на то, чтобы встретить обращённый на него взгляд. Тэхён впитывает последние отголоски жизни, сверкающие в мутных зрачках, прежде чем сворачивает жилистую шею до конца.       Хруст позвонков пробирается по залитой кровью коже и забирает из-под неё биение пульса. Голова падает на плечо под неестественным углом, стоит выпустить её из ладоней и отступить от безжизненно осевшего в стуле тела. Тому больше не нужны верёвки, и от потери сил больше давления приходится на кисти, из которых торчит надломленное стекло. Руки испачканы в крови, пропитались её до рукавов на запястьях. Тэхён подцепляет тканевую салфетку, в которой прежде покоилась вскрытая бутылка с шампанским, и марает белоснежную ткань алым, который мешается с пролитым на ладони алкоголем, очищая те от следов.       Железо всё равно ласково щекочет ноздри, стоит ему сделать насытившийся вдох.       За прикрытой Хосоком дверью мелькают их люди. Тэхён отдаёт приказ развязать тело и опускает взгляд к телефону, который отдаёт в ладонь слабой вибрацией. Входящий звонок. Брови сводятся к переносице от имени, высветившегося на дисплее. — Хэвон? — Господин, приношу извинения за беспокойство, — извиняется заведующая кабаре поверх музыки, что слышится на фоне. Тэхён слушает её вполуха, пока мимо выносят коробки, и возвращается к разговору, только когда Хэвон уточняет: — К нам тут забрёл какой-то парень, говорит, что знает Вас. Представился Хисыном.       Он замирает. Рука сильнее сжимает поднесённый к уху телефон. — Дай ему трубку.       Музыка продолжает играть, отдалённо напоминая игру на саксофоне. Должно быть, выступления в «Драконе» в самом разгаре. Мужчина вслушивается в доносимые до динамиков звуки и закрывает глаза, когда слышит полное нерешительной надежды: — Тэхён?       Глубокий вдох полной грудью. Он распахивает веки, ощущая, как сильнее смещаются к переносице его брови. — Как ты оказался в кабаре? — Хён... — всё так же растерянно бормочет Хисын.       Последнее из тел протаскивают по замаравшемуся в порохе и крови ковру, который сдирают с пола коридора следом. Хосок позаботится о том, чтобы окончательно замести все следы.       У Тэхёна же к последней оставшейся добавляется новая цель. — Я скоро буду. — Но... — Дождись меня там.       Хисын мямлит что-то, смутно напоминающее «‎хорошо».‎ С той стороны звонка слышится шуршание перед тем, как трубка вновь оказывается у Хэвон. — Я наведу ему чай. Он бледнее призрака, все губы себе искусал.       Она не задаёт лишних вопросов, не пробует разузнать, кто заявился на пороге доверенного ей кабаре и попросил связать её с ним. Это Намджуну в женщине и нравилось. Тэхён его понимает. — Спасибо, Хэвон. — До встречи, господин.       Он кладёт трубку и задерживается взглядом на записи, на которой погас экран до того, как раздался входящий звонок. Трансляция прервалась. Тэхён смахивает её и отключается, не тратя на это лишнее мгновение своего времени. Осталось избавиться от ещё одного тела, но честь продолжить жизнь через часть себя, как Даын, он Юнхо не окажет.       Того с камнями на шее сбросят в Жёлтое море, которым он так хотел завладеть.       Машины продолжают рассекать заснеженную улицу, когда Тэхён спускается в застеклённое лобби и пересекается глазами с дожидающимся его Хосоком. Рядом с тем, на одном из чёрных кожаных кресел, сгорбилась женская фигура. На неё набросили пальто, и на мелькающих из-под плотной ткани кистях заметны бинты. Она не поднимает голову на шаги. Только обнимает себя сильнее и слабо вздрагивает, когда Хосок протягивает ей руку и тем самым побуждает подняться на ноги.       На ней его ботинки. Сам Хосок поджимает губы, когда к нему поднимается взгляд заметившего Тэхёна. Они не обмениваются словами. Мужчина кивает и осторожно перехватывает плечи едва держащейся на ногах Гавон, выше задирая ворот наброшенного на узкие плечи пальто, прежде чем повести её на улицу.       Она не подаёт голос. Ноги слегка волочатся по земле в слишком большой для неё обуви, и тело слегка заносит вбок, но Тэхён не даёт ей завалиться. Машина ожидает их у чёрного входа, успевшая покрыться снегом за время, в которое дожидалась своего владельца. Пара снежинок проскальзывает и в салон, когда он распахивает дверь и помогает Гавон забраться на заднее сиденье.       Двигатель приходит к жизни с рычанием, отдавшимся в холодную кожу кресла. Тэхён выкручивает обогреватель и опускает ладонь на нижнюю часть руля, прежде чем заглянуть в зеркало заднего вида. — Пристегнитесь.       Щелчок ремня разбавляет рычание заведённой машины, и в то же мгновение она срывается с места с заглушённым скрежетом шин. Снег тает под выехавшими на дорожную полосу покрышками, стоит свернуть на кипящую вечерней жизнью улицу. Салон, за исключением включённого обогревателя, охватывает тишина. Её же нарушает тихий скрип кресла и шелест пальто, в которое Гавон кутается, когда заглядывает в зеркало заднего вида. — Кто Вы? — подаёт она хриплый голос, поджав к себе исцарапанные колени, и хмурит тонкие брови, словно не ожидала того, что произнесёт это вслух.       Тэхён не отвечает, удерживая взгляд поверх руля. В носоглотке всё ещё стоит запах пропитавшей воздух вокруг крови. Пара капель осталась на коже шеи и лица, по которым пробегаются настороженные женские глаза. Гавон сжимает губы в полоску и тут же прокашливается от сухости в горле, изодранном непрерывным криком.       Раны пульсируют на её теле, не успев толком затянуться. Салон постепенно наполняется теплом, но холод позволял не чувствовать их так явно. Она не знает, что из этого лучше — дрожь в оголённых надорванной одеждой плечах или опаляющее израненную кожу тепло, что отражается от непотревоженного её голосом лица.       Она вжимается спиной в кресло и выдыхает. Взгляд скашивается за окно, за которым проносится вечерний город, где Гавон так давно не бывала. Он для неё не хранит ни одного хорошего воспоминания. — Спасибо, что забрали меня оттуда. Где... Где мой сын?       Они останавливаются на красном светофоре, и Тэхён всё же смотрит в зеркало заднего вида, в котором мелькают поджатые губы. Вдоль нижней растянулась ранка, схожая полосует бровь. Он позволяет себе вглядеться в неё. От взгляда не прячутся. Гавон смотрит в ответ, уязвлённо, но бесстрашно. Так, словно ей больше нечего терять.       В голове проскальзывает мысль о том, что когда-то на эти черты купился его отец. Ещё до того, как встретил ту, на ком женился, и не подозревав, что у него уже есть ребёнок. Сын, которого он заберёт в созданную им семью, потому что родная мама не сможет взрастить его в одиночку.       Ребёнку не место в борделе. Сомин не позволила бы ему очутиться на улице, как и совсем чужой ему семье.       Эта женщина ни капли не похожа на неё. Словно из разных миров. Только те столкнулись в человеке подобно планетам, что сошли со своих орбит и пролились алыми чернилами на коже, которой десятилетиями не касалась материнская ладонь. — Он ждёт нас.       Тэхён подаётся вперёд на очередном повороте, и из-под ворота на его шее показывается знакомая татуировка. Гавон замирает. Она не видела её вот уже почти сорок лет. Сердце ёкает от мысли о том, сколько времени утекло с тех самых пор, когда она видела схожую драконью чешую. Только та была чёрной. Эта же чешуя перенимает оттенок крови, растёкшейся вдоль белых линий и пропитавшей металлическим запахом как автосалон, так и их обоих.       Гавон испачкана в своей же крови. Мужчина измарался в крови того, из чьих лап её вызволил.       Её глаза возвращаются к его лицу. Он не оборачивается, когда откидывается в кресле и крепче сжимает руль, но она вдруг понимает. Это читается в задрожавших ресницах и изгибе рта, чьи уголки опускаются, порождая мелкие линии вдоль запятнанной кожи. — Ты очень похож на вашего отца. Кроме глаз, — шепчет Гавон голосом, влажным от накативших слёз, которые поспешно смахивает подушечками дрожащих пальцев. — Как же я не догадалась сразу.       Всхлип теряется в ладони, зажавшей исказившейся выстраданной улыбкой рот. Она берёт себя в руки, подавляя вспылившие под напором пыток эмоции, одна из которых показывается и в обращённом к дороге лице.       Тэхён уже слышал это прежде. Единственным, кто унаследовал отцовские глаза, был Намджун. Ему же, как и Сокджину, перешли мамины. Прежде он не придавал этому значения. Сейчас же Тэхён смотрит в зеркало и встречает взгляд, точь в точь отражающий тот, в который смотрел бессчётное количество раз за двадцать девять лет своей жизни.       Он не сказал Сокджину о том, что захват здания увенчался успехом во всех поставленных целях. Пускай это будет молчаливым подарком. Тэхён не представит его сам — это не предназначено ни для каких пар глаз, кроме тех, что смотрят на него сейчас, и тех, что смотрели с пустым отчаянием, когда признались в своей единственной обнаруженной слабости.       Мой сын.       Что-то под рёбрами, чуть влево от центра грудины, сжимается от этих слов. Он отрывается от отражения и возвращает глаза на дорогу, что сворачивает к нужному зданию.       Шины замирают на парковке, с десяток этажей над которой ожидает Сокджин. Гавон это тоже, кажется, понимает. Её руки сильнее оборачивают вокруг плеч колющееся пальто, и взгляд с заметной тревожностью пробегается по окрестностям, пока не находят движущихся к ним людей. Значит, Хосок уже передал Сокджину, что они выехали.       Её ладонь порывается вперёд и зависает у спинки водительского кресла, не решаясь коснуться. Гавон перебарывает себя. Рука осторожно касается плеча Тэхёна и легонько сжимает, насколько это могут сделать ослабленные изнурением пальцы. — Спасибо.       Она растягивает бледные губы в улыбке. Та различима и в тёмных радужках глаз, в которые Тэхён не смотрит. Ответа не дожидаются. Женщина накрывает ладонью ручку двери, которую распахивают для неё, и опускается в поклоне перед пришедшими за ней людьми, чьи голоса разносятся по подземной парковке.       Её встречают с парой подходящей по размеру обуви. Гавон замирает на пороге, ведущем к лифту, когда из-за спины слышится рёв двигателя, а слух полосует звук стирающихся о землю шин. Взгляд через укрытое пальто плечо находит лишь алое свечение задних фар, пока те не скрываются за поворотом, прежде чем она направляется туда, где её ждут.

***

      Чонгук не думал, что когда-нибудь окажется здесь, но тишина этого места не оставляет места для сомнений. Свет уличного фонаря льётся в спину, отбрасывая перед ним продолговатую тень. Ноги касаются её и оставляют за собой след, пока он ступает по засыпанной снегом земле, слыша только тихий хруст под подошвой и колыхание ветвей на редких деревьях.       Бумажка с нужными участками сжата в кулаке в его кармане. В другой руке сжат букет.       Он был на кладбище всего с неделю назад, впервые в своей жизни.       В это мгновение Чонгук останавливается перед надгробиями, которые видит в первый раз. Только выгравированные на них лица ему знакомы до разоряющей боли.       Бутоны цветов в его руке припорошены белым, успевшие подхватить сыплющийся с неба снег. Между деревьями не снуёт ветер, и снежинки плавно оседают на промёрзшей земле и каменных надгробиях, простилающийся куда не посмотришь. Чонгук не смотрит по сторонам. Его глаза прикованы к родительским лицам, на которые он так долго не позволял себе смотреть.       У него не осталось почти никаких фотографий. Чанмин об этом позаботился, когда вынес все жёсткие диски и технику из некогда разделённого ими дома. На те, что у Чонгука сохранились, он смотреть не мог. Однако сейчас его взгляд не отрывается от них, перебегая от мамы к отцу и обратно.       Он не позволяет себе моргнуть. Снег оседает на лице и ресницах, слепляя те подтаявшей влагой, и с обмёрзших губ срывается тихий выдох, стоит лёгким раздаться в опустившейся груди.       Колени обжигает морозом, когда Чонгук опускается на землю, сжав букет обеими ладонями. Он пододвигается чуть ближе, не прислушиваясь к холоду в теле, когда тянется ладонью и смахивает снег с папиного надгробия. Подушечки пальцев застывают поверх лица, вырезанного в граните. Чонгук проводит по выгравированным линиям и задерживается у глаз, в которых всегда находил поддержку и успокоение.       Нет такой цены, которую он бы ни заплатил, чтобы иметь возможность взглянуть в них в последний раз. Даже если всего на мгновение.       Пальцы поддевают обвязанную вокруг стеблей ленту и распускают узелок, чтобы высвободить часть букета. Белые бутоны оседают на снегу, принимая их в свои морозные объятия. Чонгук не выпускает их до последнего, пока тихо произносит молитву, держась за срезанные стебельки лилий. Эти самые цветы они всегда дарили ему после турне и концертов труппы.       Чонгук делает то же, когда опускается на колени перед могилой мамы. Осевший на камне снег падает на землю рядом невесомой пеленой, что растаяла от бережных касаний дрожащих пальцев. Только сейчас бросается в глаза то, что их с папой лица были выгравированы так, словно они повёрнуты друг к другу. Беззвучный всхлип покидает губы, когда Чонгук свешивает голову и зажмуривается.       Это их первая встреча за больше, чем пять лет.       Он корит себя за то, что собрался с силами прийти сюда только сейчас. Знает, что не должен, но не может не корить.       Возможно, сломали внутренний стержень страха похороны Намджуна. Чонгук не хочет перебирать причины. Боль, которую он чувствует при мысли о своей семье, больше не напоминает оголённый провод. Она всё ещё с ним, поселилась глубоко в сердце и навряд ли когда-либо покинет его. Чонгук научился с ней жить, не видит себя без неё. Однако эта же боль напоминает о том, для чего он живёт и несёт в себе их след, память и веру.       Возможно, лишь сейчас он осознал, что готов. Предстать перед ними и не сломаться, обернув последние пять лет своей жизни дальше вспять.       Значит, прийти сюда в этот день было для Чонгука единственно верно.       Колени насквозь пропитываются ледяной водой, расползающейся по ткани там, где склонился он над маминой могилой. Чонгук шепчет молитву и хочет было подняться с холодной земли, но замирает и вдруг берёт бутон из оставленных для мамы цветов, прежде чем склониться над местом, разделившим родительские могилы. Одинокая лилия ложится между двумя надгробиями, и третья молитва срывается с губ. Та же, что и для ушедших мамы и папы.       Он не знает, где Чанмин сейчас, но уверен в одном.       Того брата, которого Чонгук знал, больше нет. Не было уже много лет.       Ладонь ловит с холодных щёк дорожки растаявшей влаги. С ней наверняка мешается пара слезинок, соскользнувших с подрагивающих ресниц. Их следы зимний воздух холодит особенно сильно, но юноша не прислушивается ни к какому своему чувству, помимо одного. Тихого, обезоруживающего облегчения.       Безлюдная тишина вокруг нарушается тихой мелодией входящего. Чонгук берёт трубку, как только видит звонящего. — Как ты?       Тэхён знает, где он сейчас. Был тем, кто помог выбрать цветы и найти нужное кладбище, поскольку спросить Чонгуку было не у кого.       Целовал его взволнованно трясущиеся ладони всю дорогу сюда, не позволив затеряться в искупляемом горе. — Собираюсь возвращаться.       Его голос не дрожит, в нём не слышно солёной влаги. На губы пробирается слабая, но искренняя улыбка, когда он слышит мягкой голос мужчины. — Жду тебя.       Чонгук оборачивается к выезду с кладбища и находит взглядом горящие в отдалении фары, освещающие неспешно падающий с тёмного неба снег. Жгущий кожу мороз мигом отступает и сменяется теплотой, которую так не свойственно испытывать в месте сродни этому.       Не выпуская телефон из рук, он опускает последний взгляд на надгробия, перед которыми осторожно выложил цветы. Их потихоньку засыпает белой пеленой, что застилает и оставленные им следы на земле. Тэхён не торопит его, предоставляя безмолвный комфорт своего дыхания, едва различимого сквозь звонок. Чонгук закрывает глаза и вслушивается в него, подстраиваясь под тот же ритм глубоких вдохов.       Всего пару минут спустя на кладбище не останется ни одного напоминания о визите, помимо белых лилий, разделённых на троих. Эта мысль не причиняет боли. Чонгук уже знает, что вернётся сюда снова. Возможно, даже не один.