Мёртвое сердце

— Северус, прошу тебя. Ещё раз. Снейп отсчитал двадцать помешиваний зелья по часовой стрелке, сделал пять в форме спирали и принялся водить черпаком, вычерчивая восьмёрки. Геометрический узор помешиваний для данного зелья не играл совершенно никакой роли; тёмно-серую бурду, постепенно становившуюся прозрачной, можно было вообще не мешать, но, несмотря на это, Снейп продолжал выписывать восьмёрки до тех пор, пока его рука не начала затекать. Всё лишь для того, чтобы хоть немного пристыдить покачивающегося с пятки на носок Дамблдора, умудрившегося не только ласково глядеть на хмурящегося зельевара, но и сложить руки на животе, точно святой в маггловских верованиях. Накрыв котёл крышкой и затушив волшебный огонь, Снейп всё же соизволил обратить внимание на выжидавшего директора. — Сколько раз я уже это говорил, Альбус? Пять? — Это будет седьмой, мой мальчик. Но мы не можем и мысли допустить о том, что ты что-то не упомянул, так что, прошу тебя, ещё раз. — Я отдал воспоминания. — Я знаю. Всё же, будь добр, повтори. Северус сжал переносицу пальцами, зажмурился и некоторое время прислушивался к собственному дыханию. Каждый раз, когда он рассказывал Дамблдору о том, что он увидел, он словно окунался в думосбор, переживая неприятные моменты вновь и вновь. А к совсем недавним воспоминаниям примешивались обрывки старых, которые Северус с нежностью лелеял в своей памяти, точно напоминание, и от которых он мечтал избавиться больше всего на свете. Безвольное тело. Рыжие волосы. Пустые зелёные, — теперь уже болотные, — глаза. Между двумя картинками, отпечатанными в его памяти, было невероятно много отличий, что, однако, не мешало Снейпу сравнивать их, с ужасом находя новые и новые совпадения. Лили Поттер лежала на спине, её яркие глаза были широко распахнуты, и ни на одежде, ни рядом с женщиной не было и капли крови. Маленькая Лили Эванс, переломавшая себе ноги, слепо щурила стеклянные, затянутые поволокой глаза, кашляла кровью и, когда Снейп обнаружил её, лежала на животе. Спина девочки, как и пространство вокруг гриффиндорки, была усыпана цветами, которые и привлекли внимание мужчины. — Смещение позвоночника, перелом нескольких рёбер, а что с ногами творилось… И цветы. Цветы везде, растущие на камнях и, — он сглотнул, вспомнив, с какими мучениями проклятые растения пришлось удалять, — на спине Лили, прямо из её плоти. Я бы сказал, что это был аконит, разве что он был кроваво-красного цвета. У девочки обнаружилась кровопотеря, так что… Дамблдор кивал, устремив отрешённый взгляд в пространство. Северус поднял крышку с котла, проверил зелье и принялся вновь его помешивать, чтобы скрыть дрожь в руках. — Ушибы внутренних органов, конечно, — продолжал Снейп. — А ещё мне показалось, что девочка была чем-то напугана. После транспортировки её в больничное крыло и помощи Помфри я вернулся туда, где обнаружил Лили и более тщательно осмотрел всё вокруг, однако больше ничего не нашёл. — Ты это уже говорил. — Я больше не знаю, что сказать. Хотя, нет, есть кое-что! — Северус бросил черпак прямо в зелье и быстрым шагом направился к преподавательскому столу. — Я срезал цветы. Возможно, вы сможете найти нечто, что не смог найти я. Дамблдор с благосклонной улыбкой принял стебли аконита с кроваво-красными цветками, завёрнутые в пергамент. Несколько лепестков упало в котёл с готовым зельем; послышалось шипение. — Вот видишь, Северус, не зря я просил повторить тебя ещё раз. Зельевар пожал плечами, задумчиво разглядывая почерневший черенок черпака. Простейшее идентификационное зелье было просто неспособно расплавить не то, что серебро — лист бумаги! Однако серебряный черпак пришёл в негодность; с другой стороны, оловянный котёл даже не начинал плавиться. — Я пойду к себе, мой мальчик. Если что-то вспомнишь… — Я пошлю патронуса. Дамблдор кивнул и удалился из вотчины зельевара. Альбусу, признаться, никогда не нравились подземелья. Это было полчаса назад. Сейчас же умиротворённая тишина директорского кабинета изредка нарушалась слабым, едва слышным тиканьем или сонным урчанием прикорнувшего Феникса. Директор время от времени подходил к давнему другу, и Фоукс приветливо вытаскивал голову из-под крыла, ласково глядя на мага тёмно-красными глазами, блестящими в лучах заходящего солнца, точно поймавшие последний блик гаснувшей свечи рубины. С очередным тиканьем Дамблдор тяжело вздохнул. План рушился на глазах, а тщательно поставленная сцена оказалась провальной лишь по причине неявки главного героя. Куда делся Поттер, директор не знал. В ближайших к Литтл-Уингингу приютах никто не слышал ни о каком Гарри Поттере, а Петунья смотрела на Дамблдора кристально-чистыми глазами, уверяя мага, что даже не представляет, о ком он говорит. Директор мог бы предположить, что она насмехается над ним, если бы известие о смерти Лили не лишило женщину чувств. Далее, слушая сбивчивый монолог миссис Дурсль о том, что сестру она не видела уже пятнадцать лет, Дамблдор всё больше и больше уверялся в том, что с памятью женщины кто-то хорошо поработал. Что характерно, никаких ментальных шрамов или любых других отклонений от нормы директор не нашел, а уходя, и вовсе стёр маггле память. Он справедливо решил, что лучше было бы Петунье забыть о событиях этого вечера и дальше пребывать в состоянии блаженного неведения — и о смерти сестры тоже. Покидая белый домик с аккуратными цветочными горшочками на подоконниках, Дамблдор был полон невесёлых дум и смутных подозрений. Вернувшись в школу, он только уверился в своей правоте: что-то он не замечал, не мог заметить, хоть и мелькало оно постоянно перед глазами. Арабелла Фигг, давняя соратница, его даже не узнала и всё грозилась вызвать полицию, пока Дамблдор не покинул её негостеприимный дом, полный шипящих мохнатых монстров. — Нет, так дело не пойдёт, — сказал Альбус Фоуксу и тикающим артефактам. — Я пойду прогуляюсь, может, придёт что-то в голову. Винтовая лестница медленно спустила директора к выходу, охраняемому гаргульей. Похлопав статую по шишковатой уродливой голове, старик, сделав несколько шагов, едва не был сбит с ног мальчиком. Ребёнок мрачно уставился на директора долгим немигающим взглядом исподлобья, и, не подумав даже извиниться, продолжил свой бег. Дамблдор некоторое время смотрел ему вслед: на то, как развевается за спиной чёрная мантия с зелёной окантовкой, а красные волосы, собранные в небрежный низкий хвост, переливаются в свете факелов, нехотя зажигавшихся на пути юного слизеринца. Какая-то мысль вновь мелькнула у Дамблдора, и старик потёр глаза, сняв очки. Эта мысль скреблась и привлекала внимание, точно движение, замеченное уголком глаза, но в упор не видимое, когда смотришь прямо. Вроде бы у того мальчишки, — как же его имя? — была сестра… Впрочем, это неважно. Стоит выяснить, что не так с цветами, выросшими на спине Лили-другая-Эванс. Однофамилицы и тёзки, конечно.

***

— Как твоя сестра себя чувствует? Эванс поднял голову и сфокусировал взгляд на говорившей. Гермиона, слегка оробев от этого, нерешительно замерцала, готовая в любой момент исчезнуть из поля зрения странного мальчишки. В нём чувствовалось нечто иное, не присущее людям, одновременно притягательное и отталкивающее, будто бы Гермиона столкнулась с чем-то невероятно интересным, против чего её настраивали всю жизнь. Про то, что Лили угодила в Больничное крыло с чем-то посерьёзнее простуды, Гермионе каждое утро напоминала Салли-Энн — милая девочка-первокурсница, возившаяся с призраком, точно с хорошей подругой, заимевшей амнестический синдром. Причин подобного альтруизма Гермиона не понимала и вряд ли поняла бы вообще. В своей короткой жизни она ещё ни разу не встречала такого человека, как Салли-Энн. Иногда Гермиона даже задумывалась: а почему самую настоящую хаффлпаффку распределили в Гриффиндор? Но затем проходил день, Гермиона забывала всё, что было вчера. Салли говорила ей самое важное, объясняла основы с утра, теряя драгоценные часы сна, напоминала, что Гермиона-из-вчера просила передать Гермионе-из-сегодня. — Эм, ты меня слышишь? Мальчик не ответил, но и взгляда не отвёл. На мгновение Гермиона почувствовала себя какой-то букашкой, которую внимательно разглядывают при помощи лупы. Мутные зелёные глаза Эванса напоминали девочке болотную трясину, куда её затягивало с непонятно откуда взявшейся силой. Гермиона чувствовала, что неспособна сопротивляться этому — да и не особо хотелось. На мгновение ей даже показалось, что вокруг воцарил Покой — именно так, с большой буквы. И этот Покой обволакивал её, точно нагретое одеяло после дня, проведённого на морозе… Всё прекратилось так же резко, как и началось. Вернулось осознание мира, цвета наполнили каждый уголок, даже самый тёмный. Гермиона увидела, как ставшие яркими глаза проясняются на краткий миг и вновь гаснут, словно затягиваясь липкой противной мутной плёнкой. И всё же, преодолевая собственную робость и непонятно откуда взявшийся страх, призрак нерешительно протянула руку и легко погладила Эванса по голове, старательно удерживая руку над красными прядями, чтобы вдруг не провести полупрозрачной ладошкой сквозь голову молчаливого слизеринца. Насколько девочка знала, ощущения от столкновения с призраком никак нельзя было назвать радужными. Эванс нагнулся вперёд, и Гермиона с удивлением ощутила, как её рука касается прохладных гладких волос. Это прикосновение настолько ошеломило её, что некоторое время девочка не могла вымолвить и слова. Слизеринец не отводил взгляда от её лица, но интереса в его глазах было не больше, чем во взгляде каменных статуй, украшавших замок. Мальчик поднялся и спокойно прошёл прямо сквозь призрака, даже не подумав обойти замершую в растерянности Гермиону. — Лили сегодня должны выпустить… из лазарета. — Выпустить? — откликнулась Грейнджер. — А как же?.. Она же только туда… попала. Мутные глаза отразились в осколке зеркала, кое-как держащегося на стене. Скрытое за лёгкой вуалью пыли и кружевом паутины, оно искажало реальность с волшебной лёгкостью, и Гермионе показалось, что тёмные зелёные глаза лучше бы смотрелись на другом лице, не столь молодом и равнодушном. Но затем и это чувство пропало. Эванс покинул заброшенный класс, а девочка, сама того не осознавая, баюкала руку, впервые за долгое время ощутившую нечто отличное от вездесущего могильного холода. Гермиона была уверена, что случившееся она не забудет ни завтра, ни через неделю, ни через сотню лет. Эванс шёл по коридорам, пустым в это время: все ученики или прогуливали, как и он сам, или сидели на уроках и размахивали волшебными палочками. Впрочем, действительно прилежных учеников было мало. Начало июня радовало тёплой сухой погодой, и многие решили, что подготовка к предстоящим экзаменам на свежем воздухе больше поможет им, чем зазубривание материала в скучных серых классах. Было довольно забавно наблюдать, как мгновенно скрываются из поля зрения гуляки, стоило только выйти во двор какому-нибудь учителю, разыскивавшему своих учеников, или старосте, посланному с той же целью. Лили должны были отпустить после обеда, когда большинство уроков уже кончится, — с начала лета программу несколько облегчили, чтобы дети готовились к экзаменам, — и некоторые преподаватели освободятся. Насколько Эванс знал, провожать его уже здоровую сестру вызвался профессор Снейп, проявлявший почти непрофессиональный интерес к их маленькой семье. Не то, чтобы это действительно волновало Эванса. В его мыслях обычно царил блаженный покой. Правда, не в этот раз. Он пришёл на третий этаж. Остановившись напротив неприметной двери, мальчик с минуту просто рассматривал старое дерево со множеством отходящих щепок. Затем, взявшись за чугунное кольцо, Эванс толкнул дверь, и та с протяжным скрипом отворилась. Изнутри комната была похожа на камеру узника, разве что была слишком просторной. Жалкие ошмётки соломы стыдливо собрались по углам, хотя когда-то небольшой настил наверняка скрывал люк в полу. Эванс плотно закрыл за собой дверь и двинулся к люку, чувствуя, как с каждым шагом его ноги всё больше и больше наливаются тяжестью. В конце концов, когда до цели осталось меньше трёх шагов, мальчик остановился. Его тело била крупная дрожь, а руки тряслись так сильно, что он не смог бы даже сжать кулак. Сознание Эванса оставалось чистым, точно вода горного ручья, и все изменения, происходившие с телом, мальчик рассматривал, словно часть некоего эксперимента или занятную нетипичную реакцию. Втянув носом воздух, мальчик ощутил запах серы и мокрой псины, что было не слишком хорошим напоминанием о мире ароматов для того, кто не чувствовал никаких запахов несколько месяцев. По привычке зажав нос и рот рукой, Эванс даже не подумал о том, чтобы просто прекратить дышать; напротив, он полной грудью вдыхал это зловоние, наслаждаясь и мучаясь одновременно. Воздух искрил. Эванс будто стоял в центре великой паутины, в которой он по неопытности уже увяз. Она же не давала ему больше и шагу ступить. Но мальчик точно знал, что ему нужно, просто необходимо попасть вниз, туда, где происходит нечто важное. Зачем? Он и сам не знал, но желание было столь сильное, что Эванс принялся волочить ноги, заставляя их двигаться на чистом, обычно несвойственном ему, упрямстве и слыша, с каким отвратительным звуком рвутся нити сдерживавшей его сети. Он шёл эти три шага целую вечность. Когда он оказался рядом с люком, то упал ничком, не контролируя собственное тело. Приступ безволия прошёл спустя какое-то время, и мальчик, легко откинув дверцу, свалился вниз на что-то мягкое и шевелящееся. Приятное ложе, впрочем, скинуло его дальше вниз, и какое-то время Эванс лежал на каменном полу, осознавая некоторое неудобство. У него оказалась смещена плечевая кость. Первое, что он сделал, поднявшись — вправил себе плечо резким рывком, не рассчитав силу и едва не вырвав собственную руку, повисшую бесполезной плетью. В тот момент Эванс почувствовал нечто, отдалённо похожее на раздражение, а потому прошёл комнату со странными парящими птицами практически не задумываясь ни о чём. Дверь с коваными железными узорами не поддавалась, и мальчик вырвал замок, мешавший ему пройти дальше, в комнату, заставленную множеством шахматных фигур. Они не пошевелились, даже когда он шёл мимо них по шахматной доске. Он шёл дальше, не встречая никакого сопротивления, прямиком по мёртвому троллю, сквозь чёрное пламя, оставляя после огня на пыльном полу следы копоти. Он остановился. Совсем рядом с размышляющим Квирреллом, который даже не заметил его присутствия. Взгляд Эванса был устремлён на светло-фиолетовый тюрбан, и, недолго думая, Эванс потянулся руками, чтобы избавиться от раздражавшего головного убора. Мельком глянув в странное зеркало, слизеринец увидел, как его собственное отражение вертит в руках красный камешек размером с половину кулака. Ткань, змеясь, падала на камни, но Эванс этого уже не видел — он лежал на полу, уставившись на высокие своды потолка и подпирающих его странных существ, отдалённо похожих на гаргулий. Авада его не убила, — сложно убить то, что уже мертво, — но откинула от Квиррелла, чей затылок внезапно стал для Эванса очень притягательным. — З-снакомая аура… подойди ближ-ше… Как я и думал, Гарри Поттер… Ч-што с-с ним? — Мерлин побери! — зашипел Квиррелл, осторожно наклоняясь над Эвансом. Легко толкнув тело мальчика мыском сапога, он хмыкнул. — Второй раз от Авады он всё-таки погиб. Мой повелитель? — Своё наказание за убийс-ство моего врага ты… получишь позже. Камень. У мальчиш-шки. Квиррелл нагнулся и выхватил из слабых холодных пальцев камень. Поднеся его к глазам, мужчина внимательно вгляделся в резкие грани, прежде чем взвыть: — Подделка!