Мёртвое сердце

Лили не знала, зачем она раз за разом возвращается на эту улицу, но всё равно продолжала это делать. Словно по привычке, которой у неё никогда не было. Она приходила, садилась напротив одного из белых домиков, и смотрела. Долго смотрела — проходили минуты, затем часы, а она всё сидела и сидела. Лёгкий магический щит защищал её от дождя, ветра и холода, сильные магглоотталкивающие чары — от назойливого внимания простецов. Поэтому Лили могла сидеть столько, сколько ей хотелось. Хотелось долго. Она просто сидела и смотрела на беленький двухэтажный коттедж. Домик был на загляденье, словно со страниц какой-нибудь сказки: аккуратный, прилизанный даже, с цветочными горшками на подоконнике и неизменным ковриком «Welcome!» приятного песочного оттенка. Черепица на крыше была тёмно-серой и мелкой, дождевые капли на ней совсем не задерживались. Дворик был у коттеджа ему под стать: аккуратненький, ровненький, с идеальной стрижкой газона и пышными розовыми кустами у низенькой бирючиновой живой изгороди. Возле крыльца были разбиты две ярких, очень милых грядки с петуниями. Внутрь Лили не заходила, — не видела смысла, — поэтому не знала, какое там убранство. Но наверняка оно было таким же аккуратным, выверенным до сантиметра и очень-очень чистым. До скрипа. Лили сидела и смотрела не только на домик, но и на его владельцев — типичную английскую семью. Муж-жена-сын. Не хватало только собаки или второго ребёнка, но, говоря откровенно, они бы не вписались в эту прилизанную чистоту жизни семейства Дурсль. Мистер Дурсль был болезненно-полным, с пышными колючими усами и красным лицом. Он работал, не покладая тучных рук, и возвращался домой только к темноте, когда Лили уже два или три часа как занимала свой наблюдательный пост. Она могла приходить к этому дому только после того, как закончатся уроки. Дурсль-младший породой пошёл в отца: такой же большой уже-не-мальчик, агрессивный, со сбитыми кулаками и злым лицом. В приюте Лили на таких насмотрелась: они ввязывались в драку чуть что, но при этом, теряя «стаю», быстро сдувались и плакались. Несмотря на пугающий внешний вид, внутри скрывалось мягкое пузо маменькиных детишек. Миссис Дурсль интересовала Лили больше всего. Это была болезненно-худая женщина-жердь — казалось, что она отдаёт свою порцию ужина-завтрака-обеда мужу, довольствуясь одним кукурузным зёрнышком в день. У неё были светлые волосы, которые ей совсем не шли, вытянутое лицо и невыразительные глаза. Одевалась она так же блёкло, как и выглядела сама. Лили, к примеру, никогда бы не выбрала такие неинтересные «бабушкины» платья и блузы. Но отчего-то именно эта женщина с длинным лицом вызывала у Лили чувства, которых она никак не могла понять. Почему-то миссис Дурсль ассоциировалась у Лили с Эвансом — слабее, намного слабее, но чувства всё-таки были те же самые. Слишком сильные для незнакомой женщины. Поэтому Лили приходила, смотрела на чужую жизнь. Следила. Сталкерила, если по-хорошему. Но сегодня, — тридцать первого октября! — она не могла уделить этому много времени. Сегодня был тот самый день, который Лили ждала каждый год: день оживания Эванса. И Лили хотела провести это волшебное, ни на что не похожее время со своим братом. Они даже у Таинственного Профессора выпросили выходной. Снейп, конечно, покривился, но спокойно выписал им заветное освобождение от уроков. Жаль только, что всего на один день. Утро Эвансы решили провести врозь: Лили пошла по новой привычке наблюдать за семейством Дурслей, тогда как её брат ушёл другой дорогой по своим таинственным делам. Он говорил, что хочет провести немного времени с Эвелиной Оллсандей — старухой, которая когда-то завещала ему дом, что Эвансы никак не могли отыскать. Бросив последний взгляд на белый домик, Лили встала со скамейки и привычным жестом скинула с себя сеть магглоотталкивающих чар — они знатно мешали нормальному перемещению в пространстве. В тот же момент из белого дома вышла миссис Дурсль. Она встала на крыльце и, зябко кутаясь в платок, смотрела по сторонам. Затем она увидела Лили и почему-то очень сильно побледнела. — Лили? — неуверенно позвала миссис Дурсль. — Это ты? Лили чуть склонила голову, но отвечать не стала. В её планах не было общения с интересующей её женщиной, только не сегодня. Поэтому она крутанулась на месте и исчезла из городка Литтл-Уингинг, чтобы появиться совсем рядышком с хибаркой Хагрида. Именно у полувеликана Лили договорилась встретиться с Эвансом после того, как они доделают все свои дела. В доме Хагрида её ждали каменные кексы и самый вкусный в жизни Лили травяной чай. На этот раз не в огромных глиняных кружках, а в тонких, очень красивых кубках. С недавних пор Хагрид начал их коллекционировать. Его небольшая хибарка уже стала похожа на дом заядлого любителя посуды: кубки встречались под кроватью, у стен, в углах, на подушках и на диване, около остальной посуды, даже в зачарованном холодильном шкафчике. — А тебе не многовато кубков будет? — обалдело спросила Лили, увидев всё это великолепие. — Ты столько жидкостей не пьёшь, сколько у тебя теперь посуды. — Ну, эта, того-этого… Лилька, нравится мне всё это дело, понимаешь? Они такие… красивые! Лили понимающе покивала, но кубок с чаем поставила на стол очень осторожно. Мало ли какая мания появилась у её друга по переписке, лучше уж проявить аккуратность к предмету обожания. — Ты, эта, того-этого, прости за запах… мне директор, — великий человек! — сказал, что у меня тут пахнет не очень хорошо, тухлым мясом. То ли крыса сдохла где, то ли ещё что… Лили безразлично пожала плечами. — У меня брат и похуже пах, так что мне всё равно. Если честно, я сначала даже не обратила внимание на запах. — А брат-то твой, он, эта, где? — Кто его знает? Скоро подойдёт, мы на двенадцать договаривались. Хагрид понятливо покивал, но почти сразу скривился и схватился за шею. На вопросительный взгляд Лили только отмахнулся: — Да так, мелочь одна в лесу задела под бородой, ничего страшного. Вы с браткой только эта, до шести-то управьтесь, другие же школы приедут. Ну, для Турнира. Ты же знаешь про Турнир? — Все знают про Турнир, — ворчливо откликнулась Лили. — И что сегодня прибудут ученики из других школ тоже. Не волнуйся, мы с Эвансом успеем их посмотреть. Хотя что там смотреть — не пойму. — Говорят, что французы прилетят на крылатых конях размером с молодого дракона. Ух, будет зрелище! Лили закатила глаза. Хагрид сел на своего любимого конька, и теперь рассказ про животных сможет прервать только Дамблдор, — великий человек, по мнению лесника, — или какой-нибудь столь же редкий зверь. Пока Лили слушала лекцию от Рубеуса, Эванс стоял около могилы Эвелины и смотрел на надгробную фотографию. Тридцать первое октября всегда было для него особенным днём, когда он ощущал более широкий спектр эмоций; в этот раз он понял, что такое скорбь и даже немного, — совсем чуть-чуть! — поплакал над могилой близкой ему когда-то старушки. К счастью, он успел выразить свою благодарность мисс Оллсандей и взять чувства под контроль до появления своего давнего знакомого. Безликий всегда немного странно реагировал на любое проявление эмоций, словно не понимал их до конца. — Юный Мастер. Рад тебя видеть. — Я тоже. Наверное… Стоять рядом с безликим в день, когда эмоции обострены и почти нормальные — жутко страшно. Беловолосый, словно чувствуя этот подсознательный ужас, был на удивление весел и добродушен, даже растрепал волосы Эванса небрежным жестом. — Мне нравятся твои пряди. Они как кровь, знаешь? — А глаза — как смертельное проклятие. Ты говорил в нашу первую встречу. — Говорил. Пройдёмся? Погода была пасмурная, но сухая, и Эванс не нашёл причины, чтобы возразить. Ухоженное кладбище, больше похожее на хороший парк, действительно располагало к прогулкам. Они шли рядом, практически плечом к плечу, хотя Эвансу было немного неуютно от подобного соседства. Это было внутреннее, очень животное ощущение, которое оказалось на удивление сложно подавить. Но у Эванса это вышло, хотя и не сразу. Безликий перемену настроения ощутил сразу: — Рад, что ты с этим справился. Таким как ты всегда тяжело быть рядом со мной в пороговый день. — Пороговый? — Хеллоуин, Самайн, Зимний день, Лои Кратонг — названий много, суть одна. Грань истощается, мёртвые ходят среди живых, а живые среди мёртвых. Те, что стоят на пороге, просто ощущают себя немного… лучше. Тебе лучше, юный Мастер? Эвансу не было «лучше», но на всякий случай он кивнул. — Ты не мёртв и не жив, — продолжал безликий. — Больше мёртв, конечно, но всё-таки ещё и жив. Сложное совмещение энергий, вызванное нашим договором, не даёт тебе ни жить нормально, ни умереть по-человечески. Помнишь суть нашего контракта? Эванс снова кивнул. — Отлично. Теперь забудь всё, о чём мы договаривались — это больше неактуально. — Почему? — Ты обещал мне, что найдёшь для меня в мире живых три вещи. Я нашёл их все, не без твоей помощи, но всё же нашёл сам. Поэтому наш договор мне больше не нужен. Они прошли ещё немного в молчании; Эванс мучительно размышлял об услышанном. Они договаривались о том, что Эванс найдёт для безликого три вещи: бузинную палочку, мантию-невидимку и чёрный особенный камушек. Если безликий нашёл их сам, то Эванс ему действительно не нужен — такое существо как беловолосый в состоянии самостоятельно собрать их у одного человека. Выходило, что Эванс был уже не нужен безликому… — Но я ещё жив. — Жив, — кивнул безликий. — Значит, я тебе всё ещё нужен. — Нужен. Ещё немного тишины, прерываемой только далёким пением птиц. — Ты мне ещё потребуешься, — повторился безликий, — потому что мне нужно не только собрать те вещи, о которых я тебе говорил, юный Мастер. Есть ещё кое-что, с чем мне не справиться самостоятельно. — Что это? Безликий остановился, Эванс вместе с ним. Беловолосый долгое время смотрел на редких посетителей кладбища: девочку со множеством пирсингов на лице; рыдающую беременную женщину; прогуливающуюся, как и они сами, старушку с копной седых волос. Эванс тоже смотрел на этих людей. Затем его плеча коснулась несомненно женская рука — холодная, как кусок льда. Он обернулся. За его спиной стояла женщина — очень красивая, с чёрными глазами и волосами и самой белой кожей, что Эванс когда-либо видел, в длинном чёрном платье и плотном шерстяном плаще, какие обычно описываются в сказках. Безликого рядом уже не было, он просто растворился в воздухе, едва эта женщина появилась. Она была красива и нереальна как картинка. От неё пахло могильником и сырой землёй. Она лёгким взяла Эванса под локоть и повела его дальше. — За всё время у меня было только три ребёнка, — начала она низким приятным голосом. — Я не давала им имён, потому что имён у них много, по нескольку на каждую их жизнь, но я дала им эту жизнь, выпустила из своего чрева. Ты знаешь моих детей как Антиоха, Кадмуса и Игнотуса. — Братья из сказки? — Братья из сказки, — согласно кивнула она. — Я родила их в одно время, но обычно они жили отдельно друг от друга. В описанную в сказке жизнь они встретились, хотя это было почти чудом. Антиоху было семьсот, Кадмусу четыреста, Игнотусу всего один век — я могу пропускать только одного ребёнка за раз. Почтенный возраст для нынешних магов, однако мои дети могут жить столько, сколько они того захотят. Уходить или нет — только их решение. Они шли мимо могил. Под её ногами гравийные дорожки рассыхались практически в пыль. — Они встретились на границе миров, застряли там, как и ты, только с другой стороны. Ты не жив, они были не мертвы. Я не буду тебе рассказывать эту историю, она не так важна… важно другое. Другой. Кадмус, мой младший сын. — Разве он не средний? — Только в ту жизнь, что он носил это имя. Так-то Кадмус — младший из моих сыновей и, как сказали бы нынешние врачи, недоношенный. У него пылкая, яркая душа, которая способна, к моему горю, на различные безрассудства. Он решил родиться раньше, чем ему было положено — и родился, хотя я уговаривала его подождать ещё немного в моём чреве… я поддалась на его уговоры и выпустила в этот мир раньше времени. Моя ошибка. На этот раз она замолчала так надолго, что Эванс было решил, будто она не собирается продолжать свой рассказ. Но нет; черноглазая собралась с духом и вновь заговорила: — Одно дело, если рождается ребёнок с цельной душой, но недоношенным телом. Это не так страшно, он или пойдёт на перерождение, или всё-таки будет жить. Но другое — если недоношена, недоразвита душа. Это печальное зрелище, юный Мастер, очень печальное. Такая душа не способна развиваться и познавать уроки, что даёт ей судьба. Проще говоря, каждое своё воплощение такая душа будет страдать, потому что начнёт проживать одни и те же ситуации. При этом душа не сможет понять, что же не так и как выйти из этого заколдованного круга… как итог — душа начнёт страдать. Мне жаль, что я поняла это слишком поздно, буквально несколько столетий назад. Кадмусу не пришлось бы терпеть… столько. — Отчего он страдает? — Несчастливая любовь. Самое страшное проклятие, которое только может быть. Эванс бы поспорил: одна или две неудачных интрижки были не так страшны. Черноглазая это заметила и понимающе усмехнулась: — Милый ребёнок… я не говорю о любовных отношениях между партнёрами. Я говорю о несчастливой любви в общем. Нет любви матери, нет любви общества, нет друзей, нет детей, нет даже питомца. Это страшно, юный Мастер, жить в мире, где совсем нет хотя бы капельки любви для тебя… или же где тебя любят, где любишь ты, а потом ты лишаешься этого чувства и людей, что любят тебя — в одно мгновение. Душа не справляется. Эванс представил и тотчас ужаснулся. Раньше, до приюта, у него никого не было — и это было страшно. Теперь же, внезапно, он оброс привязанностями: Лили, Сириус, Малиновка, даже Северус и Драко — все они замечали его существование и по-своему проявляли своё расположение. Если бы он лишился всего этого в один момент… он бы не справился. Сошёл бы с ума от ужаса осознания. — Вижу, ты понял, юный Мастер. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Просто чтобы ты знал. Я потеряла душу своего ребёнка столетия назад — он сошёл с ума от горя и обернулся животным. Душа пропала. Она продолжила перерождаться у других женщин, продолжила страдать, стала бояться меня — собственной матери, пусть и Смерти… она прячется. И я не смогу её найти без твоей помощи. Не смогу собрать все частички, ведь мой ребёнок постарался уйти от меня… Но ты сможешь, ты найдёшь. Ты уже ищешь её, пусть и не осознаёшь этого… — Медальон? — Медальон. Эванс сжал в кулаке своё сокровище, ощущая, как бьётся чужая жизнь в ладони. Теперь он знал, что это кусочек души — и подобное знание сделало медальон ещё более ценным для юноши. Он остановился и посмотрел на Смерть. Она посмотрела в ответ. — Ты заберёшь его, когда я соберу все части, верно? — Верно. — Ты, — Эванс замялся, — ты убьёшь его? Смерть тихо рассмеялась и нежным, материнским жестом пригладила красные пряди юноши. — Мой дорогой Мастер… не всё кончается смертью. Иногда мой приход — это всего лишь начало чего-то большего. — Не убьёшь? — Не убью. — Тогда я помогу тебе. Она улыбнулась. Улыбка эта была намного теплее, чем у безликого — и при этом намного опаснее. На кладбище резко похолодало; редкие посетители поспешили разойтись по своим живым делам и дать мёртвым насладиться своим покоем. Мимо аккуратных одинаковых надгробий плыла громадная фигура в чёрном балахоне. Эванса при виде этого призрачного существа пробрала дрожь. До самых костей. Черноглазая на его появление не обратила совершенно никакого внимания. — Я… благодарна тебе, юный Мастер. А потому, — Смерть щёлкнула пальцами, и пугающая Эванса фигура рассыпалась прахом; остался только чёрный рваный плащ, — я подарю тебе кое-что очень, очень полезное.