Мёртвое сердце

Весь год Эванса превратился в сплошное ожидание каникул и выходных. Слизеринец ждал Самайна, чтобы ощутить вкус жизни; ждал Рождества, чтобы увидеть своего вишнёвоглазого и перенести драгоценный кусочек души в халькантит; ждал Пасхальных каникул, чтобы снова проводить с Волдемортом и Сириусом много-много времени, а ещё — чтобы вновь наполнить драгоценный халькантит новой частичкой души ребёнка Хелы. Души Волдеморта, если уж быть точным. Но об этом Эванс думал мало, так что принадлежность души роли не играла. Она просто была очень значима для него, вот и всё. Новый кусочек был там, где Эванс и думал: в потрясающей красоты кубке, который, если верить Лили, принадлежал одной из Основательниц Хогвартса. — Вот, смотри, — показывала Эвансу сестра, — здесь крошечные барсуки, видишь? А здесь один большой. Так только Хаффлпаффы делали, мне Хельга сама рассказывала. У них был какой-то секрет на поприще украшения посуды, типа ювелирного, но другой. Хельга этим умением очень гордилась, хотя сама не могла и тарелку разукрасить. Слишком грубые руки. Кубок принёс Сириус, вроде как в качестве подарка Эвансу. О том, каким образом Блек нашёл такую древность, тот отмалчивался. Лили не настаивала на рассказе: каким бы неуёмным ни было её любопытство, а некоторые вещи должны были оставаться в тайне. Не спрашивала Лили и про женщину из видений Эванса — высокую, черноглазую, кудрявую, с чёрными зубами. Юной мисс Эванс хватало своих забот, чтобы думать о чужих тётках. Для проведения ритуала по перемещению души нужно было место, время и артефакт-звёздочка. С последними двумя частями проблем не было, а вот место выбирать не приходилось: подходил только дом на Тисовой улице, принадлежащий худосочной Петунии. В прошлый раз, когда Эвансы и Сириус были в городке Литтл Уингинг, они так и не дошли до Тисовой улицы. Отвлеклись сначала на воспоминания Эванса о мисс Оллсандей, потом на ритуал, затем на зачистку места для ритуала… после его проведения не оставалось никаких сил, чтобы разведывать окрестности, так что спокойная жизнь семейства Дурсль таковой и оставалась. Кстати, про дом Эвелины даже в маггловских газетах писали. Магглы посчитали, что двухэтажный коттедж уничтожила утечка бытового газа и последующий взрыв. По словам Сириуса, для простецов это была стандартная отговорка для странных и пугающих ситуаций, которые невозможно объяснить простой логикой. Новый ритуал запланировали на Пасхальные каникулы. Сириус, весь при параде, забрал Эвансов прямиком из директорского кабинета, — тот с недавних пор принадлежал Снейпу, — и через камин переместил сразу в Блек-хаус. Лили, признаться, даже немного соскучилась по тёмному и негостеприимному особняку. Все эти скрипящие половички, стонущее дерево, рассыхающиеся от времени дверные косяки, ворчащий Кричер и счастливый Дин… если бы Лили ещё и чувствовала себя уютно в Блек-хаусе, то цены бы этому дому не было. После короткого перекуса Сириус взял кубок, — им он безобразно хвастался всё время, что Лили ела, — сумку с артефактами, надел неприметную мантию и выпил какое-то зелье, по внешнему виду напоминающее детский понос. После чудесного варева Блек преобразился и стал тощим и низким мужичком лет под семьдесят. Лицо у этого божьего одуванчика было искривлено от отвращения. — Вам тоже надо выпить, — проскрипел Блек чужим голосом, — это Оборотное зелье, меняет облик на любой другой. На вкус как дерьмо, но полезное… я приготовил пару порций. Прости, Лили. Лили переглянулась с Эвансом. Ни ей, ни ему не хотелось пить ничего столь отвратительного, что Блека, который питался азкабанской едой, едва ли не выворачивало от тошноты. — М, Сириус, не думаю, что мы будем это пить… — Надо, Лилз, надо, прости. Не стоит нам светиться в одном городке дважды, как бы с нами не связали эти «взрывы бытового газа»… — Да я не к этому. У нас есть другой способ маскировки. Эванс после кивка сестры вытащил волшебную мантию из кармана. Ткань была такой лёгкой, что без проблем складывалась в небольшой комочек размером с грецкий орех. Старик-Сириус, увидев артефакт, побледнел и даже отступил на пару шагов. — Это что, мантия дементора? — Всё может быть, — таинственно сказала Лили. — Эванс, надевай. Перевоплощение от мантии было намного естественнее, чем от противного Оборотного зелья. Во всяком случае, Лили не ощущала никакого дискомфорта: на «раз» она юная пигалица, на «два» — взрослая женщина. С Эвансом было так же, от красных волос до белых проходило меньше секунды. — Занятная вещь, — оценил старик-Сириус, — на других так же работает? Лилз, выглядишь как раньше, только шрам… прости. Лили оговорку про шрам проигнорировала — привыкла уже, что нет-нет, а ей про него напоминают. — Мы не проверяли, не на ком. Ну что, Сири, так сойдёт? Нам не надо пить это не внушающее доверие зелье? Сириус посмотрел на пустую колбочку из-под тошнотного варева с настоящей ненавистью. — Нет, не нужно, вы достаточно поменялись. Ну что, идём? Аппарация от крыльца? Перемещались, ради разнообразия, при помощи Сириуса. Блек использовал другой способ телепортации, во время которого внутренности скручивало в узел. Ощущения были похожи на те, которые Лили помнила по поездке в вагонетках Грингготса. — Обратно перемещаю я, — поморщилась Лили. — Ужасно, просто ужасно. Сириус на такую оценку ожидаемо обиделся. — Стандартная аппарация! Я, между прочим, сдал экзамен среди первых! У меня даже медалька за идеальное перемещение была! Эванс, не размениваясь на слова, направился вперёд, к городку. Весна близ Литтл Уингинга была более выражена, чем в холодной Шотландии: снег уже сошёл, оставив после себя влажную скользкую землю и редкие грязные лужицы. По обыкновению Лили воспользовалась помощью Сириуса при спуске. Если рядом есть истинный джентльмен с настоящими английскими манерами, то стоит наслаждаться этим на полную. До Тисовой улицы дошли быстрее, чем до дома мисс Оллсандей. Перед калиткой с цифрой 4 Лили замерла, вцепившись в рукав Сириуса, как в последнюю надежду на спасение. Ей было неуютно до омерзения. Это ощущение поглощало с головой и только усиливалось из-за того, что Лили не понимала его истоков. Не понимала своего отношения к Петунии Дурсль. В девичестве та, кстати, была Эванс. Лили узнавала в местной ратуше — крошечном здании едва ли больше приютской сторожки. — Ты позвонишь или это сделать мне? — спросил Сириус. — М, нет, не надо. Я сама, пожалуй. Она прошла мимо низеньких кустиков бирючины, ухоженного садика, перешагнула через забытый шланг для полива. Перед белой дверью замерла на пару секунд, но затем с силой нажала на кнопку звонка — да так, что едва на выдавила её вовсе. Дверь открыла Петуния. Увидев Лили, она коротко вскрикнула и отшатнулась обратно в дом, чем тут же воспользовался Сириус: Блек шмыгнул внутрь, затащив с собой Лили и Эванса, и захлопнул дверь. Сверху легла сеть заклинаний, та же, которая когда-то уберегала жителей улицы Магнолий от лишних нервов во время проведения прошлого ритуала. — Лили? Лили! — лопотала Петуния, прижимая руки ко впалой груди. — Это ты! Боже мой, столько лет! Почти двадцать лет! Боже мой, Лили! Растерянность в серых глазах Петунии медленно сменялась злостью и раздражением. Не желая тревожить собственные нервы, Лили махнула рукой — и Петуния упала на пол, как деревянный солдатик. Петрификус у Эванс всегда хорошо выходил. — Ну и наградил же тебя Мерлин сестричкой, а? — непонятно пробормотал Сириус. — Ладно, что там с жертвой? Её используем или другого кого найдём? — Я… я не знаю… — Ладно тебе, Лилз, расслабься. Всё будет отлично. Я пока пойду подготовлю комнату для ритуала, а вы с Эвансом осматривайтесь, окей? Я быстро! Он ушёл, оставив Лили один на один с обездвиженной женщиной. Хотя в своих чарах Лили была уверена, она всё же накинула на Петунию дополнительный морок — так, на всякий случай. Сама Эванс вышла из кухни, стремясь поскорее найти брата — с ним ей всегда было спокойнее. Эванса она обнаружила почти сразу. Брат стоял около лестницы на второй этаж, рассматривая щеколду на чуланчике под ступенями. Выражение лица у Эванса было… сложное. Лили не смогла бы навскидку сказать, что тот чувствует. — Ты как? Всё в порядке? — Кажется, я в этом доме жил. До приюта. Лили с недоумением оглянулась по сторонам. Не было ни одного намёка на то, что Эванс мог жить здесь: никаких фотографий или памятных детских вещиц. Ничего. Поэтому сомнение в голосе Лили было вполне различимым: — Серьёзно? Не путаешь? Тут все дома на одно лицо. Эванс поднял руку, — медленно, будто снова был тем недотрупом, лежащим в приютской комнате, — и указал пальцем в крохотное пятнышко возле плинтусов, ровно под щеколдой. — Я здесь… игрушка. Я сломал игрушку, когда был маленьким. Яркую… то ли кольца были, то ли кубики — не помню… они никак не складывались, и я разозлился, и… они разлетелись. Магический выброс. Тут остался скол от игрушки… Скол был совсем крошечным; если бы Лили не знала, куда смотреть, то сама бы ни за что его не нашла. Возможно, поэтому эта памятная примета осталась на своём месте, а не была замазана или закрашена. — Потом дядя, кажется, его зовут Вернон, наступил на игрушку… что же это было, кольца или кубики? Там можно было передвигать детальки, но дядя наступил так, что железка погнулась, и больше ничего не двигалось. Это была единственная моя игрушка… Он замолчал, угрюмо рассматривая пятнышко. На бледном лице Морри такое выражение выглядело угрожающе. — С тех пор началось. Раньше меня просто не любили, потом стали ещё и бояться. Дядя иногда бил… не часто, как бьют и других детей, но он был сильным и напуганным… Лили понимала, о чём он. В передачах про животных дикторы часто упоминали, что испуганные звери намного опаснее разозлённых, потому что не контролируют себя совершенно. Чтобы хоть как-то поддержать брата, Лили взяла его за руку, но Эванс не ответил на это прикосновение, будто не заметил его. Вместо этого он вдруг сильно дёрнул себя за белую прядь волос, словно пытался выдернуть клок. — Всё дошло до этого. До красных волос. Я ненавидел своё отражение и захотел, чтобы оно… чтобы я не был собой. И я стал другим. Глаза только… я оставил их зелёными, потому что в нашу первую с безликим встречу… он… он сказал, что у меня глаза цвета смерти. Сердце у Лили разрывалось от боли, дыхание перехватывало от нежности и тоски. Чувства были такими сильными, что она поспешила их выразить, чтобы они не порвали её изнутри: обняла Эванса со всей доступной силой. И, хотя брат не отвечал на её прикосновения, Лили была уверена, что ему они нужны. — Всё хорошо, Эванс, всё хорошо, всё будет хорошо… сейчас перенесём душу в твой камень, зарежем для этого кого хочешь, хоть весь городок вырежем. Я сама запущу руки в рёбра Петунии и её муженька, я вытряхну мозги их ребёнка тебе на ладони, что угодно сделаю, мой хороший. Я люблю тебя, Эванс, и Сири любит, и даже твой вишнёвый — он тоже любит. Всё хорошо, мой милый, мой любимый ребёнок. Голова у Лили раскалывалась, сердце сжималось, под рёбрами кипела ярость и плакалась тоска. Перед глазами мелькали картинки жизни прошлой Лили Эванс, с сестрой Петунией, с полётами и качелями, с Джеймсом Поттером… Эти воспоминания ничего не стоили и, мелькая, снова покрывались ржавчиной — чтобы та разъела их до конца. Той Лили Эванс, любящей свою сестричку, больше не было. *** Фотография на могиле мисс Оллсандей выцвела, словно кто-то аккуратно подтирал её ластиком. Эванс практически не смотрел на улыбку старухи, безучастно разглядывая кладбище вокруг. Его снова красные волосы выделялись среди английской непогоды ярким, привлекающим внимание пятном. Эвансу было сложно. Он вернул воспоминания до приюта, но не был им рад. В самом деле, зачем ему эти бесполезные знания про жизнь до Лили, Сириуса и лорда? Там не было ни капли любви, ничего хорошего — только страх перед Верноном и страх от Петунии. Не улучшало настроения даже то, что всё семейство Дурсль было мертво. Магглы сказали, что это был взрыв бытового газа. Эванс и Сириус знали, что это была Лили — обезумевшая от ярости и очень страшная в своём гневе. — Юный Мастер? Здравствуй. Не ожидал увидеть так рано. — Я не смогу найти следующий кусок души, — без приветствия откликнулся Эванс. Безликий всегда появлялся, стоило только Эвансу прийти на могилу мисс Оллсандей — словно Смерть не хотел оставлять своего юного Мастера один на один с мёртвой старухой. Беловолосый подошёл ближе. Выглядел он лучше, чем в прошлые разы: не такой бледный, не такой блёклый, более спокойный. — Почему же? Что мешает? — Душа в змее… я не знаю, как и где её искать. — Будто это проблема. Безликий коротко свистнул, и перед ним из ниоткуда появился пёс — слишком знакомый Эвансу по первому году обучения в Хогвартсе. Кербер выглядел отвратительно, как и в прошлые разы: три головы, слепые глаза, капающий гной из незаживающих ран и отслаивающаяся толстая кожа. Под его лапами рос аконит. — Найди мне змею, Страж, — приказал Безликий, — ты знаешь, какую. Кербер расхохотался в три глотки и исчез так же быстро, как и появился — Эванс даже не успел ничего сказать. В другое мгновение тварь уже вернулась, неся в пастях огромную змею — такой Эванс в живую никогда не видел. — Вот и отлично, — довольно улыбнулся беловолосый. — Давай-ка её сюда, мальчик… Змеиная туша осталась в вонючих пастях; сияющий кусочек души, что безликий забрал из неё, отправился Смерти прямиком в живот. Эванс проводил этот яркий комочек вожделеющим взглядом. — Почему нельзя было использовать Стража для поиска других частичек? — всё-таки поинтересовался Эванс. — Потому, что Страж может найти только живое существо, причём не человека. У каждого существа свои ограничения, мой юный Мастер… Эванс тяжело вздохнул. Кербер, сожравший тушу, растаял, как туман поутру. — Сколько ещё осталось частей его души? — Три, мой юный Мастер, всего три. И ты будешь наконец свободен. Как ты там говорил? Просто ляжешь и будешь лежать, умрёшь наконец, как ты давно того хотел. Разве не хорошо? Эванс отвернулся и посмотрел на надгробие старухи. Мисс Оллсандей продолжала улыбаться с фотографии. Эванс ей немного завидовал: мёртвым всё было нипочём. Безликого рядом уже не было. — Хорошо? Нет, Смерть, это совсем не хорошо.