Молись на коленях

Фёдор промычал, пытаясь отстраниться. Но Николай зарыл руку в волосы священника и надавил на затылок, тем самым не позволяя ему сделать это. Он кусал и без того сухие, потрескавшиеся губы до крови, слизывая её и иногда хитро ухмыляясь. Николай добавил в поцелуй язык, сплетая их между собой. Фёдор лишь поддавался всем действиям, иногда тихо мыча от боли и неприятного ощущения. Гоголь отстранился, переходя к шее и оставляя красные засосы, иногда покусывая белоснежную кожу. Священник начал сдержанно постанывать, а иногда и кричать. У него не было сил на это, он отдал их все на сопротивления. Вот Достоевский уже лежит без одежды, а Гоголь гладит того по оголённым бедрам, иногда сжимая и царапая их. Он снял с себя брюки, подтащив к себе Фёдора и прижав за волосы к паху. — Ты знаешь, что тебе нужно делать — проговорил Николай, ухмыляясь и посмеиваясь с жалкого вида жертвы. Фёдор недовольно поморщился: уж не самый лучший вид. Но всё же поддался. Он взял член в рот, промычав от отвращения, за что получил по затылку. – Глубже. – прозвучал голос убийцы сверху. Вздохнув, Достоевский начал медленно и неохотно двигаться, мысленно проклиная Господа-Бога за то, что дал ему такое испытание. Постепенно набирая темп, он вошел в раш. Через время Федор добавил в процесс руку, массируя орган Николая и все быстрее набирая темп. Гоголь засмеялся и, наконец, прошипел, закинув голову назад. Можно было услышать редкие рыки и вздохи, вслед которых следовали более твердые движения навстречу мордашке священника и хватания за волосы. Дост мысленно молился, чтобы всё закончилось поскорее. Он продолжал, время от времени стараясь отстраняться для того, чтобы отдышаться. Но Николай не давал так уж много времени. Убийца ухмыльнулся, сжав волосы цвета перьев ворона и собрав их в хвостик. "Даже не смей" – после этих слов он прижал священника к себе только сильнее. Из глаз лились слёзы, и ещё чуть-чуть и Гоголь кончит. Совсем чуть чуть… Дост почувствовал, что тёплая жидкость влилась ему прямо в горло. Он закашлял, пожмурившись и начиная смыкать челюсти. В этот момент Николай резко ударил монаха по затылку, засчет чего тот промычал и расслабил челюсть. Ухмыляясь, Гоголь смотрел на монаха. Фёдор поднял взгляд, что был уже давно на мокром месте. Вопросительно выгнув бровь, Николай чуть подался вперед снова, как бы подсказывая – "глотай". Пришлось послушаться. Тело монаха пробивала мелкая дрожь, а орган давно пульсировал, истекая природной смазкой и желающий хоть какой-то ласки. Гоголь заметил это, усмехнувшись. – Шлюшка так желает ласки? – игриво и с тоном, будто разговаривает с щенком протянул убийца. – Хорошооо, будет, как она пожелает. Он толкнул Достоевского на пол, глядя ему в глаза. После же, захихикав и проведя руками по бедрам, он резким толчком вошел. Священник закричал, слёзы полились из глаз, а щёки всё больше краснели от унижения и злости. Гоголь не дал ему привыкнуть, почти сразу набирая темп. Фёдор выгнулся, заполняя пространство своими громкими, болезненными стонам. Это было чувство, граничащее с ужасом и чем-то нечто приятным. Тело само себя контролировало, не слушая своего хозяина. Само двигало бедрами, насаживаясь все глубже и больше. Само желало то, чего так долго не было. Порой Гоголь смеялся, сжимая бёдра и иногда целуя икры. Всё это продолжалось относительно долго, мучения Фёдора продолжались, кажется, вечность. Но мучения ли? Он и сам не понимал. Вот Николай вновь кончил с тихим, довольным шипением. — А Вы хороший партнёр. Где вы такому научились? — Гоголь засмеялся и оставил священника в покое. Достоевский упал на пол, а из отверстия вытекала белая тягучая жидкость. — Я… порой бывал опыт, хах. — Фёдор вновь начал дрожать, на этот раз уже от холода. – Ох, неужели замёрзли? — Дост кивнул. Гоголь же улыбнулся и накрыл парня его же плащом. — Что ж, а теперь, думаю, мне стоит идти. — Приходите почаще… — пробубнил Достоевский — И желательно ночью. — Хотите повторить? — убийца засмеялся. — Угадали. — Фёдор привстал и, закутавшись в плащ, поцеловал Гоголя в губы. Тот улыбнулся и, надев нижнее белье и брюки, исчез в темноте. Долго Достоевский ещё бессмысленно глядел в темноту, а позже упал на колени, сложив руки в молитве. Похоть — страшнейший грех…