Горсть любви со дна отчаяния

      Казутора ворочается из стороны в сторону, дышит часто, невнятно и беспокойно бормочет что-то во сне. Сердце бьётся бешено, как у загнанного кролика. Хотя почему как?       За ним кто-то гонится, а во сне он бежит по лесу, перескакивая через кочки и огибая тонкие высокие стволы деревьев, которые уходят в самое небо. Прошлогодняя листва, хвоя и сучки хрустят у него под ногами. Дыхание сбито, горло жгёт, а он всё бежит подгоняемый страхом, уставший, почти обессилевший, но отчаянно желающий жить. Казутора не знает, почему и от кого он убегает. С чего он вообще решил, что ему грозит опасность? Хотя как бы он не пытался себя успокоить и начать думать рационально, ничего не получается, ноги сами несут его почти на уровне инстинктов, и этому животному порыву он доверяется, позволяет руководствоваться собой.       Бежать, бежать, бежать.       Он сдохнет от болезненно колющих лёгких, но будет бежать. Ведь иначе что-то позади настигнет его.       Казутора не оглядывается, он не хочет даже узнавать кто или что может его преследовать. Это скорее всего приведёт его в ещё больший ужас, он споткнётся, не заметит ствол дерева, врежеться в него и упадёт. Конечно, всегда можно будет подняться, но в его случае падение приравнивается к смерти. Казутора не хочет умирать. Очень не хочет.       Ноги устают, вязнут в беге, лёгкие горят, но страх подгоняет, желание жить подгоняет, а эти деревья бесконечны, лес бесконечен.       Возможно, он так же будет вечно бежать от неведомых врагов и монстров всю жизнь, и это будет его отдельный круг ада Данте.       Что сгубило его: похоть, гнев, лень, алчность? Кто он? Чревоугодник, гордец, завистник?       В следующую секунду раздаётся выстрел — Казутора раненной, сломанной птицей падает на землю.       Смертный. Вот кто он.       Ранили не насмерть куда-то под правой лопаткой в спину. Жестоко, но это реальность. Прошибло лёгкое насквозь, пулей раздробило какое-то ребро. Казуторе больно дышать, каждый вздох невыносимая мука и это уже не из-за бега.       Но ему плевать, он хочет жить.       Казутора пальцами сгребает сухую листву, под ногти забивается земля, грязь. Он пытается подняться сначала рывком, потом осторожно, но ничего не получается — тут же падает. Но промедление невозможно: он слышит хруст под весом чужого тела, неведомого врага. Сердце бьётся бешено в глотке, ему страшно. Раз он не может идти, то будет ползти, как пресмыкающиеся, как змеи. Уже бесполезно, но Казутора не собирается сдаваться, он очень-очень хочет жить, и это чувство душит его с отчаянием.       Подтягивается, ползёт по шуршащей листве, пытаясь почти не дышать, и морщится от боли при каждом движении, но не прекращает попыток. Раз, два, на секунду замер, пытаясь подавить жгучую боль. Потом снова продолжает. Он ощущает кровь, которая вытекает из раны, марает одежду, стекает по рёбрам на живот, мажет сквозь одежду под ним листву. За Казуторой по земле тянется едва заметный кровавый след. Чужое приближение всё ещё обжигает кожу.       Ползти. Надо не переставать ползти.       В лесу эхом раздаётся ещё один выстрел. Он вспугивает ворон, те с недовольным карканьем улетают чёрными точками. Казутора вздрагивает, сжимая губы в тонкую полосочку, прикусывая почти до крови — вторая пуля пришлась на левое бедро. Боль сжигает тело невыносимо, адски. Он почти в агонии. Однако ран недостаточно, чтобы умереть тут же. Ещё более медленно, но он продолжает ползти.       Выстрелы звучат один за другим. Рука, бок, лодыжка. Неведомый враг явно издевается над ним, по одному обрезая ниточки надежды и спасения. Кровожадно наслаждается его мучениями — Казутора даже через эти муки не может ползти уже просто физически. Там, где пулевое отверстие, мышцы отнимаются, он не может двигаться, а от боли можно выть. Казутора лишь тихо всхлипывает, жмурясь.       Чёрт, он просто хотел жить.       Чья-то тяжелая нога наступает ему на спину, придавливая к земле. Он охает от неожиданности и боли, жалобно стонет. Как унизительно — он теперь простирается у чьих-то ног почти как шавка. Перед смертью Казутора пытается занять свою голову хоть чем-то, кроме отчаяния, страха и безысходности. Что-то хорошее, он должен вспомнить что-то хорошее. Чужие губы фантомно жгут его собственные, чьё-то тепло приятными касаниями согревало раньше. Казутора почти захлёбывается в этих нещадяще-нежных чувствах, сердце щемит, но он никак не может вспомнить чьи руки его так мягко ласкали, кто дарил ему яркие улыбки, чей взгляд всегда теплился на нём бесконечной заботой. Похоже Казутору кто-то очень сильно любил. Похоже сам Казутора кого-то очень сильно любил.       Но это уже в прошлом, когда наконец звучат выстрелы. Бесконтрольные, измывающие. Его невидимый палач хочет, чтобы Казутора сильнее помучился — не стреляет в голову, просто пускает пули в спину, свинец прорезает кожу резкой мучительной болью, он вскрикивает, пока наконец очередная пуля не пронзает его сердце. Казутора затихает навсегда.       Жить. Он просто хотел жить.       Казутора вскрикивает уже тут, в реальности в настоящем. В своей постели посреди ночи, ощущая жгучие солёные слёзы на щеках и фантомную боль в теле после сна. Он всё ещё не совсем веря, дрожащими руками проводит по голой груди. Ничего, чисто. Никаких следов от пуль. Казутора всхлипывает, пытаясь сдержать текущие слёзы, а сердце колотится всё ещё нестерпимо часто, мышцы покалывает от ноющего напряжения. Глубокий шумный вздох полной грудью.       Надо расслабиться и успокоиться. Это был всего лишь сон.       — Тора, ты не спишь?.. — Баджи рядом ворочается, сонно промямлив и приоткрывая глаза. Казутора бросает взгляд на часы. Три часа ночи. Он весь в холодном поту и разбудил из-за какого глупого кошмара Кейске, которому завтра рано вставать. Боже, он такое ничтожество...       — Всё, в порядке, Кейске, спи дальше... — хрипло отвечает, пытаясь, чтобы голос не дрожал. Казутора бы с радостью промолчал, чтобы не выдавать тот факт, что он тихо лёжа обливается слезами из-за какого тупого сна, но Баджи бы только ещё больше начал беспокоиться из-за его молчания, так что лучше ответить: быть может ничего не поймёт по его голосу. Слёз в темноте всё равно не видно.       — Как я могу спать дальше, если ты плачешь? — замечает Баджи почти что с лёгкой обидой и с явным беспокойством, заворочавшись и чуть приподнимаясь на локтях, внимательно посмотрел на Казутору.       — Я не плачу, — недовольно ответил он, отвернушись от Кейске на бок, и вздрогнул, когда почувстовал, как Баджи осторожно провёл пальцем по его спине, соединяя в неизвестное созвездие родинки. У Казуторы очень много родинок на спине, они целой россыпью горят на коже. Кто-то смеясь, сказал, что родинки там, где тебя в прошлой жизни ранили. Казутора всего шутил, что в прошлой жизни его расстреляли. От этого сейчас становится неуютно и снова страшно. Чужие губы, касания — их перед смертью было мало, очень не хватало. Казутора ластится к мягким прикосновениям, скользящим по спине, прикрывает глаза, тяжело выдыхая.       — Хорошо, не плачешь, — Баджи не спорит, Баджи соглашается. Препираться с Торой в такие моменты всегда было бесполезной затеей. Голос его звучит хрипло после сна и приятно для слуха. Кейске придвигается чуть ближе, поцеловав нежно в выпирающие позвонки. — Могу я что-нибудь сделать, чтобы тебе стало лучше? — негромко спрашивает он, пока лунный свет сквозь туль льётся на плечи, спину, делая кожу мёртвенно-бледной. Успокаивает лишь то, что Казутора рядом с ним дышит. Тот раздумывает, замолкая на минуту.       — Поцелуй меня, — шёпотом нерешительно просит Казутора, оборачиваясь на Баджи. Тот наконец замечает подсыхающие дорожки слёз на его щеках. Казутора задыхается, когда Кейске тянет его за плечо, мягко заставляя перевернуться на спину. Шуршат простыни. Он забирается сверху, нависая, но не давя, зарываясь в его волосы пальцами, поглаживая, вороша. Потом приближается, ощущая как Казутора под ним замирает, почти не дышит, и наконец целует, мягко посасывая нижнюю губу, проталкивая без напора язык в рот, заставляя всхлипнуть, вцепиться в его плечи, горячим телом выгнуться, прижаться ближе. Баджи чуть отстраняется, сцеловывая с щёк слёзы, пока Казутора что-то невнятно бормочет, потом спускается ниже, пятная шею, ключицы, грудь и подрагивающий живот. Шепчет:       — Люблю, люблю, люблю тебя, — горячие касания, руки Кейске кажется везде, Казутора под ним плавится, задыхается и может действительно расплакаться, только теперь от душащей нежности, счастья и любви.       — Люблю, — его дыхание окончательно сбивается.       Казутора наконец не умирает, Казутора дрожит от любви, а не от страха, стонет не от боли, а от удовольствия и ласки.       Казутора наконец не умирает.       Он живёт. Он обязательно будет жить.