Горсть любви со дна отчаяния

      Доракен с оттенком скуки и лёгкого презрения посмотрел на человека у своих ног. Тот жалко скулил, не имея возможности умолять о пощаде с завязанным ртом и сцеплёнными изолентой запястьями за спиной. Ползал избитый, заляпывая кровью бетонный грязный пол заброшки, ныл, всхлипывая, пускал кровавые слюни, которые почти коснулись безупречно чистых ботинок Рюгуджи. Он в отвращении поморщился и отступил на шаг. Унижается прямо как собака у ног, готовый облизать ноги, лишь бы его оставили в живых.       Мерзко.       Кен направил пистолет на человека и выстрелил — всё равно он был больше не нужен. Рука его уже давно не дрожала, сердце не замирало в волнении. Доракен раздражённо цыкнул, уходя прочь и скрываясь в сумерках.       И с каких пор всё пошло таким образом? Он уже и не помнил — слишком давно.       Может с первой смерти — убийство долбанного Ханемии Казуторы. Рюгуджи спустя столько лет смутно помнил его лицо, на корке мозга отпечаталось лишь его бездыханное тело, и заплывшие черты от гематом и синяков. Весь он был в крови. Весь Майки тогда тоже был в крови, но живой, в отличие от Казуторы. Когда приехала скорая и полиция, то забрали два трупа: Баджи и Ханемии. Чифую, придурок, порывался остаться, но ребята насилу утащили его с собой: проблемы никому не нужны были, а мало ли что мог сказать Мацуно в полицейском участке такой сломанный и полностью раздолбанный, когда на него надавят? Манджиро нужен был Свастоном живым и невредимым как никогда больше в те времена.       Помимо прочего, Рюгуджи хорошо запомнил кровавые следы Майки, отпечатками его ботинок тянущиеся цепочкой за ним. Быть может эта кроваво-скользкая дорожка следов, стоившая Казуторе жизни, и привела их к такому будущему? Всё может быть, но Доракен никогда не любил долго задумыватьс над «А что если бы?». Потому что если и вправду разобраться, то на каждом своём шагу они ошибались, лажали, сворачивали не туда, и докатились до такой жизни почти что без чужой помощи.       Кстати, о чужой помощи.       Блядский Кисаки. Возможно, принятие Кисаки много лет назад в Свастоны было их главной ошибкой. Этот выблядок был крысой и действовал только в своих интересах. Доракен теперь уже который год клянёт себя, что не заметил, пропустил тот момент, когда Кисаки лозой обвился вокруг сознания Майки, нашёптывая собственные идеи и желания. Манджиро был лишь куклой в его руках, которая исполняла волю Тетты, приняв его интересы за свои. В конце концов, Рюгуджи припёр Кисаки к стенке и организовал ему несчастный случай, но было слишком поздно: Майки уже без чужой помощи и подсказок окончательно съехал с катушек и стал полным ублюдком.       Но Доракен не мог от него отказаться. Никогда.       Руки его в крови уже далеко не по локоть, а пистолет под подушкой стал чем-то обыденным. Становится опасно жить, когда ты правая рука Токийской мафии. Проституция, наркоторговля, поставка оружия, казино и игровые автоматы — вся эта аморальная грязь липнет путиной ко всем ним. И от этого не отмыться. Иногда Рюгуджи правда забывал ради чего они всё это делают. Ради власти? Денег? Уважения? Доракен знал лишь одно — до сих пор не пустил себе пулю в лоб только ради Майки. Да, он здесь только ради Майки. Сам Манджиро уже попросту застрял в этой грязи, его затянуло, и всё это началось двенадцать лет назад с того мгновения, когда Ханемия Казутора перестал дышать. Мозг Сано слишком пропитался ядом, его не вылечишь, он будет медленно погибать и гнить. Доракен не думает, что Майки сможет прожить ещё хотя бы десять лет — пуля раскрошит ему мозг раньше, или он сам шагнёт с крыши. И Рюгуджи обязательно вслед за ним: вот такая у них жизнь.       Доракен плутает по улицам и переулкам, желая пройтись, развеяться, почистить мозг, совершить полную перезагрузку всех систем. Ближайший бар, подконтрольный мафии, всегда хорошо подходил для этих целей.       Рюгуджи ныряет в переулок, толкая плечом дверь и погружаясь в мягкий полумрак и ненавязчивую музыку. Парочка людей сидят за дальними столиками, даже не обращая на него внимания и негромко переговариваясь. За барной стойкой почти никого, кроме одного мужчины. Доракен садиться за стойку рядом, заказывает для начала шот виски и поворачивает голову, встречаясь с тяжёлым, тёмным взглядом. Майки.       — Кенчин, — едва удивлённо произносит тот, и Рюгуджи почти рассыпается на осколки от этого старого прозвища. С тех пор, как они ступили на скользкую дорожку, Манджиро почти никогда не называл его так. Слышать это сейчас почти больно. Доракен внимательно вглядывается в глаза Майки, замечая что они маслянисто поблёскивают, и наконец понимая причину — зрачки Сано неестественно расширены, занимая почти всю тёмную радужку собой. Он нанюхался какой-то дряни. Майки ластится к нему, липнет, почти падая со стула на Доракена, но тот подхватывает его под руки, немного поколебавшись, и позволив главе Токийской мафии вцепиться в него, уткнувшись куда-то в плечо лицом и почти улечься. — От тебя пахнет кровью, Кенчин. Ты кого-то сегодня убивал? — Майки почти мурлычет от удовольствия, втягивая густой металлический запах носом. От крови его штырит почти так же, как и от наркоты.       — Недавно застрелил одну шавку, которая сливала на нас информацию. Так, ничего серьёзного, — Рюгуджи выдыхает, осторожно проведя ладонью по отросшим светлым волосам Сано. Манджиро был сломан смертями и грязью, но в те моменты, когда его разум захлестывало искусственной наркотической эйфорией, и он терялся в воспоминаниях, Майки начинал походить на прошлого себя, когда им было всего по четырнадцать-пятнадцать лет, и не было никаких смертей. Бармен поставил перед ним шот виски, отойдя в дальний угол стойки намывать стаканы. За безразличие ко всему происходящему ему платили и крышевали его бар, и он был достаточно умён, чтобы молчать и не замечать в упор некоторых вещей. — Почему ты здесь, Майки? Я думал, что ты отправился на встречу с какими-то крупными шишками, — Доракен залпом выпил шот, чуть морщась и пытаясь добиться расслабленного состояния собственного сознания, чтобы не думать о лишнем. Бармен понимающе без слов уже ставил перед ним второй шот.       — Я... Мне скучно сидеть с этими зазнавшимися трусливыми богачами, которых волнуют только собственные шкуры и деньги. Я отправил Коко с этим разбираться, а сам пошёл сюда. Знаешь, я давно тебя не видел, Кенчин... — полузадыхаясь, сказал Майки, прикрывая глаза и утыкаясь Доракену куда-то в шею, шумно вдыхая аромат его одекалона, пробивающийся сквозь запах крови. Рюгуджи чуть нервно отпил второй шот виски, и алкоголь заструился по венам. — Кенчин, я, кажется, тебя лю... — начинает невнятно Майки, чуть отлипая от него и внимательно вглядываясь в чужое лицо, но Доракена как током прошибает, всё внутри холодеет, и он успевает поймать губы Манджиро в поцелуе, прежде чем тот успеет закончить предложение. Это больно, это невыносимо слышить каждый раз, когда Сано под наркотой, ведь именно только в эти мгновения он становится старым добрым Майки из детства, которому Рюгуджи готов был преклонятся до самой своей смерти, которого готов был защищать. Нынешний Манджиро, тот, который без колебаний мог отправить сотню женщин и детей на верную гибель, и держать под контролем несколько борделей, где молоденькие девочки по нужде торговали своим телом, был совершенно другим. Доракена омывало холодом каждый раз в присутствии этого Сано — его он опасался и совершенно не понимал. Спустя двенадцать лет от Майки осталась лишь оболочка прежнего его, и эти слова, сказанные в помешательстве, когда Манджиро даже не мог толком понять который сейчас год, и кто ещё жив, причиняли Рюгуджи ужасную боль. Он не хотел их слышать.       — Майки, ты кажется не в себе. Пойдём в уборную, ты приведёшь себя в порядок, — Доракен мягко разорвал их поцелуй, наблюдая как ещё пару секунд Сано тянулся за его губами, прежде чем застыть, осмысливая сказанное. Глаза его блеснули, и он отстранился, спускаясь со стула:       — Да, пошли, — оглянулся, убедившись, что Доракен следует за ним, и оба завернули в полутёмный коридорчик, скрывшись с глаз малочисленных посетителей. Майки почти сразу прижал его к стене с напором целуя, хватаясь за плечи, за ворот рубашки. Рюгуджи с ног до головы омыло чужой дикостью, необузданностью, и он попытался чуть сбавить напор, нащупывая рядом ручку двери, и запихивая себя вместе с Манджиро в женскую уборную: едва ли в бар, подконтрольный мафии, заходила хотя бы одна женщина.       Доракен едва успел перевести дыхание, скосив взгляд на Сано, который казалось почти задыхался, лишенный поцелуев и касаний. Того явно трясло то ли от жажды тактильности, то ли от побочного эффекта наркотиков. Уже Рюгуджи прижал Майки спиной к кафельной стене у раковин. Его, такого отчаянно нуждающегося, в каком-то смысле слетевшего с катушек и впавшего в свои прекрасные пятнадцать лет, надо было успокоить. И Доракен знал как — это был далеко не первый такой случай, хотя они и были редки.       Он впился поцелуем в чужие губы, когда ему охотно отвечали, царапая короткими ногтями пиджак на спине. Майки под ним елозил, ёрзал в нетерпении и жадности, пытаясь дорваться, стать ближе. Когда Манджиро тихо заскулил, ощущая нехватку кислорода и отстранился, давая обоим передышку, Доракен увидел его раскраснешиеся щёки и полные пиздеца глаза. Осторожно, нежно, вспоминая чувства, душившие его всю юность, он оставил мягкий поцелуй на чужой скуле, совершенно не похожий на все их предыдущие. Потом опустился на колени, не обращая внимание на лёгкий дискомфорт и холод, облизывающий кожу и идущий от кафельной плитки. Сквозь брюки коснулся полувставшего члена Майки, получив в ответ тихий стон, и ловко расстегнул ремень с ширинкой, приспустив чужие штаны вместе с трусами. На мгновение поднял глаза, встречаясь с плескающейся страстью в чужом тёмном взгляде, и коснулся губами головки. Манджиро задохнулся, кусая губы и почти болезненной хваткой вцепляясь в его плечи.       Это происходило почти каждый раз, когда Майки срывался, напичкивал себя какой-то наркотой и на короткий промежуток времени становился прежним собой. Чувства из него били фонтаном, затапливая всплесками эмоций и энергии Доракена, поэтому он всегда старался усмирить, помочь Сано снять стресс. Манджиро никогда от такого не отказывался, никогда не брезговал Рюгуджи. Да и кто будет возмущаться, когда тебе отсасывают?       Доракен меж тем мягко прошёлся по всей длине, сжав рукой член у основания ласкающим движением, толкнулся языком в щель головки, получая в ответ несдержанные стоны сверху, и отчаянно хватающиеся за плечи пальцы — Майки не хотел причинять ему боль и грубо хватать за волосы. Правда этого осознания не хватало на долго, когда разум душило удовольствие и желание разрядки, стоило Рюгуджи двинуть головой и втянуть щёки. Манджиро уже сам схватился за немногочисленные, собранные в хвост волосы, дрожащими пальцами дёргая на себя, насаживая, так что Доракен на мгновение задохнулся, однако позволяя Сано всё: он никогда не умел ему отказывать.       В конце концов, Майки всегда не продерживался долго, и Доракен сомневался, что тот вообще с кем-то хотя бы раз трахался в своём возрасте. Майки едва ли был человеком в обычное время, безжалостный и абсолютно холоднокровный. Лишь под наркотой он начинал ластиться, в нём наконец-то просыпались эмоции, страсть, а рядом всегда оказывался Рюгуджи. По обыкновению Манджиро всхлипнул перед самой кульминацией, болезненно впиваясь пальцами в волосы, и кончил, а бёдра его подрагивали в чужих руках, ноги почти не чувствовались и пальцы покалывало от нестерпимого удовольствия. Доракен сглотнул, отстраняясь и натягивая на Майки трусы с брюками, поднимаясь с колен, и чуть придерживая главу Токийской мафии, чтобы тот не рухнул на слабеющих ногах. Манджиро не дал ему отойти, притягивая, целуя жадно, не брезгуя. Лицо его было удивительно умиротворённым, расслабленным. Он отстранился, переводя дыхание:       — Доракен... Это ты убил Кисаки? — выдохнул в самые губы. Рюгуджи застыл, ощущая холод по всему телу: старое прозвище больше не слетало с губ Сано. Похоже наркотическое опьянение сходило на нет. Он застыл, обдумывая свой следующий ответ всего пару секунд. Прекрасно знал, что последует за следующими словами:       — Да, — Майки на это довольно улыбнулся, чуть кивнув, как бы наконец находя подтверждение своим догадкам. Доракен почувствовал, как в висок ему упёрлось холодное дуло, но даже не дрогнул, только прикрыв глаза и облизнув пересохшие губы. Он даже не заметил, как Сано достал пистолет.       — Знаешь, я раньше любил тебя, но постоянно боялся признаться, — слова почти обожгли, причиняя нестерпимую боль. Лучше бы Манджиро молчал, чем так жестоко добивая Рюгуджи.       — А сейчас? — он выдохнул на грани слышимости.       — А сейчас уже нет.       Раздался выстрел.