его море.

      Канарду повезло – ничего не помешало ему уехать в жар короля. Обдумав, он все же решил пожить в приюте, и удивился тому, насколько сложнее было возиться с малышами непрерывно, а не только заезжая к ним несколько раз в неделю на несколько часов. Но это были приятные хлопоты, а главное, они успешно отвлекали его от мыслей о том, как переживает его отсутствие сейчас Константин.       Весна входила в свою пору, уже первыми цветами подернулись деревья, теплое солнце мягко ласкало лицо. Плотные зимние одежды наконец можно было сменить на более удобные и легкие. Едва земля отошла от зимнего холода, Константин торжественно посвятил Ивана в рыцари, троекратно осенив его мечом на глазах у приглашенной знати. По окончанию торжества он не напился, а все последующие дни до отъезда семьи Дарденн проводил с Наталией, развлекая ее тем, что описывал, как пройдет уже их торжество. Наталия счастливо сияла и смотрела на него влюбленными глазами – впрочем, Иван старался не оказываться возле них, чтобы лишний раз не напоминать себе о том, на что у него самого никогда не было и никогда не будет права.       Следующий жар Константина прошел так же – Иван отбыл, но уже в свое поместье, куда как раз должен был нанести визит, и конец его лета прошел в густой тени деревьев Думетрума. С отцом они решили, что управление землями передадут после свадьбы Ивана родственной семье, которая правила здесь все то время, что отец жил во дворце в роли советника короля Мариана, а сам Иван останется в столице, ближе к своему королю. Со свадьбой отец его не торопил, за что младший Канард был премного ему благодарен. Прекрасно осознавая, что его чувства к Константину даже не близки к тому, чтобы перегореть и отболеть, Иван надеялся выждать тот момент, когда они хотя бы ослабнут достаточно для того, чтобы он мог в должной мере уделять тепло будущей невесте или жениху.       С Константином они это не обсуждали. Постепенно, очень постепенно они смогли найти новые темы для разговоров, оба больше не касаясь того, что могло бы разбередить старые раны. Между ними даже вернулось то самое, дружеское, тепло, хоть они оба и прекрасно чувствовали: одно неловкое слово, и все придется заново отстраивать с нуля. Опасных тем не касался даже Константин, только один раз, после долгого и тяжелого собрания попросивший:       – Ваня… – и он чуть кивнул на шею Ивана, явно намекая на то, что запах друга сейчас мог бы снять с его плеч все тяготы и волнения. Иван прикрыл глаза и промолчал – и через секунду его шею обдало теплое дыхание. Вдох, выдох, вдох, выдох – и Константин отстранился. Улыбнулся едва заметно и тихо поблагодарил:       – Спасибо.       Попросил Константин только единожды, но реакция Ивана стала условным сигналом: пусть и редко, но если он видел, что друг крайне измотан после собрания или встреч с послами и главами других стран (особенно отличился Ролан, который явно в шутку, но все порывался приобнять с довольным хохотом "главного омегу Релении", за что пару раз едва не отхватил от главного омеги Релении в нос), или после многодневной возни с бумагами, то Канард ловил его взгляд и прикрывал глаза – "если тебе это нужно". Константин не наглел и подходил только тогда, когда действительно вымотался настолько, что без запаха друга уже не мог.       – И все-таки я не понимаю, Вань, – уже в другой день говорил Константин, когда Иван возвращался из приюта поздно вечером, уставший и в щедро измазанной кашей рубашке, – в чем удовольствие возиться с теми, кто даже слов нормально не понимает?       – С тобой же я вожусь, – хмыкал Иван, и отвечал серьезно:       – Они милейшие создания, Кость, любознательные и активные. Тебе бы тоже не помешало поучиться общаться с детьми, знаешь.       Константин еще раз обводил взглядом заляпанную рубашку друга.       – Если тебе так нравится, то, полагаю, я могу и своего ребенка отдать на воспитание тебе.       – Костя! – возмущался Иван.       – Не волнуйся, как только он начнет соображать – заберу обратно, – расслабленно фыркал Константин.       – Он к тебе после меня не пойдет, – говорил Иван, и Константин легко соглашался:       – Пожалуй. Ты прирожденная нянечка.       Иногда после таких разговоров Константин отводил глаза, пряча взгляд. Иван спешил отвернуться – ясно было, что король подобрал ассоциацию, которая уже не вяжется у него с образом друга после… произошедшего. И тем самым напоминает ему о нем.       Следующий жар Константина Ивану пришлось пробыть во дворце: со срочным визитом приехал лорд Сьявика, нейтрально относившийся к вторичному полу короля, но не имеющий возможности ждать: река Долорен сильно вышла из своих берегов, угрожая размыть прибрежные деревни, и нужно было решать, стоит ли пустить часть воды в искусственное русло. Константин заранее объяснил Канарду ситуацию, и ему даже не пришлось просить.       – Я понял, – сразу после его рассказа ответил Иван. – Я останусь.       Константин коротко кивнул и поблагодарил его.       В сам жар Иван сумел почти не пересекаться с королем, но исправно носил у тела его шейные платки, которые потом надевал Константин: он мог бы и не пояснять, что так проще держаться. Запах Константина Иван чувствовал только в Столовой, посещение которой не мог пропустить ни один из представителей присутствующей во дворце знати. Море спокойно расстилалось по комнате, дрогнув только раз: когда Иван неосторожно столкнулся с королем взглядом. Эту ошибку он больше не повторял.       От этого моря хотелось срочно куда-то исчезнуть, чтобы больше никогда его не вдыхать – и одновременно с этим хотелось прижать к себе его обладателя и почувствовать больше, ближе, ярче, как альфа уже чувствовал, так же, еще... Иван настойчиво фокусировался на еде.       Один на один им с Константином довелось пересечься только однажды: в библиотеке. Не успел Иван зайти в ее дверь, как задохнулся в душном морском запахе. Волны недовольно волновались. Константина видно не было. Иван попытался уйти незамеченным, но его оборвал голос из края комнаты:       – Я уже почуял тебя, Вань, – сказал Константин.       – Что ты здесь делаешь? – осторожно уточнил Канард, и Константин фыркнул.       – Ищу фаргусову книгу по Разливам рек, уже, наверное, час, – сказал он, и волны зашумели еще громче. – Не поможешь?       Его запах подтвердил честность своего обладателя, и Иван вздохнул. Почти сразу отыскал нужную книгу, оставил на столе посреди библиотеки – Константин следил за ним неотрывно, но из своего закутка (залез совсем в другую часть, ну откуда там могла взяться книга о реках). Море волновалось на каждый шаг Ивана, но король молчал и не показывал эмоций на лице.       – Тебе следует почаще бывать в библиотеке, твое Величество, – по-дружески фыркнул Иван.       – Мне незачем, если у меня есть ты, – в тон отозвался Константин.       – Она на столе.       – Я видел. Спасибо.       Иван ушел из библиотеки, так ничего и не взяв – забыл, вспомнил только ближе к своим покоям и не стал возвращаться. Он не знал, заметил ли это король, но если и да, то тот промолчал.       Эти пять с небольшим дней тянулись, как показалось Ивану, бесконечно долго, но ничего опасного за них не произошло: лорд Сьявика держался почтительно, не допускал себе ни намека на то, что ему некомфортно, посвятив все свое внимание делам, по которым и приехал. Единственное – Иван уловил короткий жест, с которым лорд проводил руками по своим щекам, остужая их, но он делал это с совершенно равнодушным лицом, и Канарду было легко унять свою неуместную ревность.       Лорд остался во дворце и после окончания жара короля и уехал только тогда, когда все дела до мелочей были разрешены.       – Самый дотошный лорд всея Релении, – резюмировал Константин после его отъезда.       – Костя, – пожурил Иван, и Константин фыркнул:       – А ты самый занудный.       К обсуждению этого периода жара короля они также больше не возвращались.       Константин на удивление больше не зажимал служанок, слуг, послов, молодых лордов и леди открыто, и на его теле больше не было видно следов страсти. Но иногда, когда король расслаблялся с бутылкой-другой вина и ослаблял бдительность, Иван мог заметить в развязанном вырезе рубашки алые пятна, а на спине под задравшейся тканью длинные полосы.       Замечал и отворачивался, чтобы больше на них не смотреть.       Следующий жар короля Иван тоже смог провести в приюте, а в тот, который выпал прямо за пару недель до его свадьбы, Константин попросил друга остаться во дворце.       – Я могу ждать гостей раньше, чем они предупреждали, – сказал он, и оба почувствовали, насколько фальшиво прозвучала меньшая из причин.       Меньшая, но все-таки достаточно весомая, чтобы не иметь возможности ее игнорировать. Иван остался.       Он уже знал, что будет в сам жар, и не удивился тихим шагам и тому, что дверь в его покои попробовали отворить в ночи.       Константин дернул ручку коротко, словно и не ожидал, что дверь поддастся.       – Открой, – тихо попросил он.       Иван сглотнул, тяжело вздохнул, но постарался ответить твердо:       – Нет, Костя, иди спать.       – Вань, пожалуйста, – попросил Константин. – В последний раз. Я знаю, что ты не согласишься потом. Пока я еще не женат, открой.       – Я уже не соглашусь, иди спать, пожалуйста.       Константин затих. Иван понадеялся, что тот ушел, но через несколько минут услышал тихий голос:       – Тогда хотя бы подойди к двери. Сядь.       Иван нехотя, но подошел. Он знал, что если откроет, то почует желанный запах, сможет прижать своего омегу к себе, вновь коснуться его горячего тела... но нет.       – Подошел, – сказал он, опустившись возле двери. Судя по шороху, Константин сделал то же самое.       – Мне эта свадьба к фаргусам не сдалась, Вань, – услышал Иван тихий и сдавленный голос. – Породниться с Дарденнами? Мне плевать на это.       – Костя, ты же понимаешь, что это нужно, хочешь ты этого или нет, так решили еще до вашего рождения... – начал было Иван, но король прервал.       – Мне к фаргусам не сдалось брать Натку, заводить с ней детей и все такое, – сказал он. Тук – словно о дверь осторожно ударилась затылком голова, и Константин тихо продолжил: – Может?..       Иван слишком хорошо знал, что он попробует предложить.       – Нет, – быстро оборвал он. Поднялся. – Нет, я не соглашусь, а если ты прикажешь, то откажусь от статуса лорда, и ты все равно не сможешь. А если сможешь, то, клянусь, что ни слова никогда тебе больше не скажу и не коснусь, у нас не будет детей, у тебя не будет наследника.       И добавил, уже мягче, пытаясь хоть немного смягчить отказ:       – Иди к себе и выспись, Кость, хорошо? Все будет хорошо у вас с Натой, просто иди к себе и отдохни.       Иван не слышал, когда Константин ушел, но за те часы, пока Канард ворочался в кровати под стук собственного сердца, не в силах уснуть, тот не сказал больше ни слова.       Все последующие дни слились для Канарда в один длинный, сплошной кошмар.       Константин приходил к нему каждую ночь до конца жара – открыть уже не просил, просто молча пытался отворить дверь, понимал, что она вновь заперта, стоял какое-то время у двери, молча, а затем уходил к себе, шаркая ногами по мраморному полу.       Их с Наталией свадебное торжество прошло чудесно: сияющие супруги (Константин быстро приободрился, когда увидел прекрасную – а Наталия бесспорно была прекрасна в подвенечном платье, это не мог отрицать никто, включая Ивана – невесту), шикарное празднование, одобрительные перешептывания знати. Король-омега утвердился на троне еще крепче, взяв себе в жены супругу из аристократического рода. Иван сперва старался держаться с молодыми и с гостями как ни в чем не бывало, но быстро понял, что его наверняка выдает как лицо, так и тон голоса: врать он так и не научился. Поэтому оставшиеся дни до того, как разъехались гости он старался как можно больше быть один, отговариваясь простыми словами о занятиях и головной боли на погоду. Константин этого, кажется, даже не заметил.       Больше времени проводить в одиночестве Иван старался и после окончания торжества. С Константином они почти не общались. Тот был увлечен молодой супругой и даже этого не заметил, а Иван зачем-то нелепо долго смотрел ему вслед после окончания каждого разговора и тихо думал про себя о том, как же так вышло, что после свадьбы короля, которой Канард так сильно ждал, ему самому стало не легче, а только тяжелее. Эта свадьба, которая должна была ознаменовать конец мучений, стала тяжелой удавкой, медленно затягивающейся на шее Ивана.       Наталия влилась во дворец так, словно росла здесь с рождения, а не только навещала на несколько месяцев в детстве. Свои периоды жара она проводила в покоях – после поведения Константина это сперва казалось Канарду даже странным. Сам Константин пытался несколько раз обсудить с Иваном то, насколько приятно ложиться с другим омегой в его жар, но Иван только резко обрывал его. Хоть что-то вернулось на свои места.       Канард, как мог, старался занять все свое время теми или иными делами, чтобы по возвращению в свои покои вечером можно было просто сменить одежду и забыться до утра сном без сновидений. Конечно, иногда они ему все же снились – были среди них и те самые, от которых он чувствовал себя только хуже. Но он также вставал и шел делать дела.       За таким режимом он не заметил то, как постепенно потускнели глаза Наталии, как пропала из них восторженная любовь, с которой она смотрела на мужа. Зато заметил, как спустя около полугода после свадьбы (выпавшие на это время периоды жара Константина Иван также проводил в приюте) на теле Константина снова начали появляться заметные следы его страсти. Алые пятна выглядывали из-под воротника его рубашки, царапины от ногтей зачастую были видны даже на шее. Когда Иван понял, что следы на теле короля были не от его молодой жены, он хотел сказать Константину многое, ох, очень многое… но все же не посмел лезть в сугубо семейные дела королевской четы. С Наталией Канард говорил только об отстраненных темах, стараясь, однако, отныне проводить с подругой по возможности побольше времени. С Константином они также вернулись к исключительно дружеской ноте.       В свой последний жар Константин все же пригласил ко двору Кристиана Бьера и провел жар с ним. Иван искренне порадовался тому, что сам был в приюте, и догадался обо всем после. Когда по возвращению во дворец встретил там Кристиана и узнал, что тот здесь уже почти неделю. Отвечал ему Канард вежливо, обсуждали они только отстраненные темы – обычный разговор представителей знати. Однако, вернувшись в свои покои, Иван молча оперся руками о стол и так и простоял, неподвижно, почти до самой темноты.       Не прошло и месяца, как король Релении Константин Фенсалор погиб.       Иван долго, очень долго вглядывался в обезображенное огнем тело любимого: все то время, что это тело осторожно везли из догорающего леса во дворец, бережно (недостаточно бережно) укладывали на расшитые шелком носилки и несли в дальний край дворца. Плечи любимого так неестественно поникли, что Иван рад был бы уверовать, что перед ним кто угодно другой, если бы сам прошлым проклятым утром не отказался составить королю компанию на охоте, оставшись с Наталией во дворце по ее просьбе. Вскоре выяснилось, что королева беременна, и в выжженном после лесного пожара сердце Ивана появился крохотный росток надежды: пусть Канард больше никогда не увидит Константина, но хотя бы сможет дать все, что в его силах, его ребенку и оберегать Наталию, уже вдову любимого.       Чужая боль, кровь, ребенок, бег, прыжок королевы в окно, резня в столице, переворот, бег, еще бег, голодный плач малыша, бег, хрупкое тепло в руках Ивана, бессонница, бег, необходимость обменивать содержимое кошелька на какое-то подобие еды – Канард запоздало пожалел, что взял с собой так мало. Сильные руки, уставшие от того, что с них нельзя было спускать такого, казалось бы, легкого ребенка. Молодая торговка на рынке на противоположном берегу Елирадума подсказала Ивану, что можно повязать пеленку на груди на манер люльки крест-накрест – так он смог хотя бы рукам дать отдых. Бесконечные дни и ночи, дорога, на каждом участке которой их с новорожденным принцем могла поджидать опасность. Верный, уставший Овсянка. Канард шел к границе с Кильгараадом и был готов пересечь ее, но вовремя узнал, что прямо возле границы есть несколько крошечных, забытых Реленом деревень.       Старый дом со сломанной печью, который он смог занять, отдав за него старому вдовцу последние деньги.       Ислер.