Мишень

К ЕГЭ Ване готовиться совершенно не хочется. Не хочется отвлекаться на какие-то тесты с задачами, когда телефон постоянно вибрирует и уведомляет об очередном сообщении от Пешкова. Сережа часто порывается переписку закончить, чтобы у Вани хоть какое-то время для подготовки появилось, но тот оскорбляет его не всерьез и новую тему для разговора придумывает. Успеет еще задачи нарешать. Успевает. И тренировочные варианты задрочить до мельтешащих цифр под закрытыми веками, и сами экзамены отсидеть. Даже с запасом времени. И в Омск еще пару раз умудряется скататься. Просто город понравился сильно, и родители Сережи, на выходные свалившие к бабушке на дачу, тут совершенно ни при чем, правда. Сына тоже с собой зовут вообще-то, но у сына компания поинтересней намечается, кажется. Ваня думает так же, когда они с Пешковым устраиваются на летней веранде Додо и открывают коробку с огромной тридцатисантиметровой пиццей. Плавленный сыр тоненькой ниточкой изо рта к горячему кусочку тянется, и Сережа залипает. Залипает на то, как Ваня языком влажным по губам розовым скользит, на то, как кадык выпирающий дергается при глотании и как глаза ярко-зеленые внимательно за чужим взглядом плывущим следят. Хитрый, жучара: все прекрасно понимает и без переписок откровенных, из-за которых по ночам случайно маму будит, когда руку от спермы отмывает в ванной. Отнекивается поначалу, отрицает чужой влюбленный взгляд, от которого за челкой спрятаться хочется, а потом запрокидывает голову и смеется до боли в животе над Сережиным чуть ли не побитым видом в старой вебке и над его нищенской исповедью. Пешков, оказывается, еще с рассказов Вади заинтересовался сильным соперником, а как его в жизни увидел впервые, так сразу понял, что это он. Потому что по блеску в болотных глазах видно было, как он стрельбой горит. А Сережа вот загорелся Ваней. Бессмертных и сам дрова в костер подкидывать любит своими дразнящими действиями. Потому что играться с Сережей — весело до морщинок вокруг глаз. Потому что провоцировать его на фразочки, от которых узел где-то внутри скручивается, — волнительно до дыхания прерывистого. Потому что знать, что на все твои выпады откликаются с огромной отдачей — приятно до оглушающе громких стуков сердца, что при общении с Сережей слишком часто о себе напоминает. И Ваня не думает о том, что странно все это. Странно — постоянно думать о человеке, которого сначала придушить хотел, а спустя несколько дней щеку подушечками пальцев потирать осторожно и вспоминать об эфемерном касании чужих губ на ней. Это и на поцелуй не похоже. Зато похоже на то, что Бессмертных привязался очень сильно к кудрям непослушным, в которые зарыться длинными пальцами хочется и можется, к интересу и восхищению в больших глазах напротив, и к словам о том, что Ваня всего мира заслуживает. Бессмертных и про самого Сережу так думает, когда домой возвращается, медали заработанные на стену вешает и нежные поглаживания в туалете вспоминает. Целый мир подарить, наверное, не получится, но Ваня уже начал с Хаги Ваги и останавливаться пока не собирается. Поэтому в магазин какой-то яркий и блестящий, с вырвиглазной переливающейся вывеской, заходит и долго резинки с заколками выбирает, раздумывая, какие Сереже понравятся точно. Покупает розовые, но кассирша упорно называет этот цвет малиновым. Ване, если честно, вообще до пизды, какой это цвет, главное, что сердечки лакированные и хеллоу китти с бантом розовым Сереже с его заботой необъятной и горящим румянцем на щеках подойдут отлично. Отлично — нетерпеливо стягивать эти самые резинки из запутавшихся темных волос, ближе к себе притягивать за голову и языком чужой дразнить. На Ванин член, заинтересованно дергающийся на любое, блять, прикосновение Пешкова, Сережа тоже насаживается на "отлично". Коленями матрас на родительской кровати продавливает и в спине прогибается, глаза от удовольствия тянущего закатывая, брови свои густые сводя близко-близко и имя из четырех букв выстанывая хрипло. Макс смеется, когда замечает темные засосы на торсе друга, днем назад вернувшегося из очередной поездки в Омск, с которыми он в последнее время зачастил. Ваня корит себя за то, что забылся совсем и от жары футболку стянул, не подумав о последствиях. Краснеет мгновенно и судорожно оправдание пытается придумать, пока ехидный взгляд оглядывает следы чужих зубов и губ. Максим по плечу хлопает и с умным видом заявляет, что лучше быть геем, чем пидорасом. Ваня, посмеиваясь, соглашается и под напором неудобных вопросов про отношения с Сережей рассказывает, о которых Павлов и сам догадывается. Главное, чтобы не догадалась мама. Она и так за экзамены переживает, спуская деньги на валерьянку и каждый день расспрашивая Ваню о результатах под раздраженный бубнеж о том, что так быстро проверить работы невозможно. Выпускная обстановка нервная очень, и вряд ли каминг-аут поможет исправить ситуацию в лучшую сторону. К выпускному, кстати, все результаты уже известными становятся. Маму отпускает наконец-то, когда оказывается, что у Вани есть шанс на бюджет поступить. Ваня решает эту идиллию не портить и про Сережу ничего не рассказывать. Рассказывать ему больше нравится про бухих одноклассников и скучном вручении дипломов. И не маме, слезы платочком вытирающей, а Сереже, который вообще-то уже храпит во всю, но подрывается на кровати тут же, когда на телефоне имя Бессмертных высвечивается. "Ебучая ты сука, Пешков" — это какая-то неблагодарная альтернатива нарушенному сну, но вот пьяное и заплетающееся "я так ценю тебя пиздец", сказанное на выдохе и с зажмуренными глазами, по груди теплом разливается и все тело сладким трепетом наполняет. Сереже плевать уже на сновидение прерванное, потому что нетрезвый Ваня, который на час от одноклассников и их родителей сбегает, чтобы Пешкова комплиментами засыпать, — это явь. Неожиданная, заставляющая ущипнуть себя в неверии, но явь. Аня с Аминой долго Ваню из объятий выпускать не хотят, когда парень из тренерской сбежать уже хочет. Объясняет, что в Омск он едет на пару дней всего лишь: документы в универ подать и маме показать город, которому четыре года жизни отдать придется. Девочки не слушают и сильнее стискивают, до костей хрустящих и воздуха перекрытого. Плачутся по Максу: тот уже в Питере с Юлей в квартире обустраивается и планирует вернуться только на Новый год. На помощь приходят Юлий Александрович с Дарьей Николаевной, но только для того, чтобы самим в объятия затянуть и удачи пожелать. Ваня из загребущих рук выпутывается и поправляет, что желать нужно не удачи, а успеха. Маме корпус политеха нравится. Да и приемная комиссия впечатление хорошее производит. Ваня радуется этому искренне и тащит женщину в беляшную по совету Сережи. На вопрос о том, кто такой этот Сережа, Ваня отвечает, что уже успел завести в Омске друга. Все ради широкой улыбки на уставшем лице напротив. После прогулки по центру и тысячи фотографий с памятниками и красивыми зданиями ноги ноют неприятно. А еще маму сплавить куда-то хочется. Сын он, может, и неблагодарный, но вот друг из него отменный. И чужие разговоры мимо ушей пропускает, когда на телефоне оповещение от Сережи появляется, и из квартиры съемной ночью убегает, чтобы посидеть на скамейке с Пешковым, завалившимся на чужие острые коленки и увлеченно тыкающим в звезды на темном небе. Другим друзьям Ваня десна почему-то не вылизывает, с затвердевшими сосками под футболкой играясь, но другие друзья и на колени перед ним не встают, слюну со спермой по подбородку размазывая. Мама спустя день уезжает и сына с собой забрать хочет, но Ваня отпирается и все на Сережу спихивает. И погулять нормально хочет именно Пешков, и про поступление поговорить хочет именно Пешков, и в тир напоследок заглянуть хочет именно Пешков. Мама, кажется, выглядит счастливой очень, когда понимает, что у сына еще до начала учебного года близкий человек появляется. Ваня счастлив не меньше. До Сережиной тренировки парни бесцельно по городу шатаются. Пешков в лужу прыгает, окатывая рядом стоящего Ваню грязными брызгами, а тот его — трехэтажным матом. — Ну как мальчик с таким ангельским личиком может так мерзко выражаться? — хихикает Сережа, кеды о траву вытирая. — Ну как мальчик с таким ангельским личиком может быть таким уебаном? — передразнивает Ваня и толкает Пешкова в лужу, отбегая сразу же. Уборщица ворчит нудно, когда на пороге тира появляются два чухана с темными пятнами на одежде, растрепанными волосами и влажными грязными следами от обуви. Парни извиняются искренне и на носочках до раздевалки проходят, стараясь слякоти не развозить. — О, нихуя у вас тут перемены! — удивляется Ваня и цепкими пальцами проходится по мягкой пестрой обивке кресла, стоящего в углу чуть поодаль от окна. — Лучше бы винтовки новые купили, блять, — недовольно бубнит Сережа. — От этого кресла толку — ноль. — Так уж прям ноль? Бессмертных прячет лукавый взгляд за русой челкой и окно зашторивает, отчего раздевалка в тона приглушенные окрашивается. Только слюна на языке Ванином, юрко губы облизавшем, поблескивает ярко и внимание к себе приковывает. — Ты че? — спрашивает Пешков и натягивает на лицо выражение глупое, хотя понимает все прекрасно. — Да ладно тебе, Сереж, — усмехается Бессмертных и щеколду в двери проворачивает, дергая ручкой после, — проверяет, точно ли закрылась. Разворачивается и плавно, по-кошачьи игриво, к креслу снова подходит и усаживается в него, ручками своими бледными и тонкими по мягким подлокотникам скользя. Голову поднимает и волосы отросшие зачесывает наконец-то, глазками прищуренными в Сережу впиваясь. Взгляд, тягучий, заинтересованный, буравящий, — падение в бездну, которая уже всю радужку светлую затопить успела, кажется. — Ты что-то совсем охуел, не думаешь? — низко тянет Пешков, на бедра усаживаясь и руки на плечах чужих пристраивая. — Прямо в тире, а вдруг кто-то с тренировки переодеваться придет? — Говоришь так, будто тебе не поебать на это, — шепчет Ваня и кудри оттягивает почти болезненно, чтобы губами венку на шее прихватить. Дыхание его горячее слишком ярко на коже чуть смуглой ощущается, а язык влажный резко контрастирует с жарой, что всю раздевалку обволакивает. Сережа теряется на несколько секунд в ощущениях и только пальцами подрагивающими комкает и так мятую футболку и дышит шумно, пока Ваня покусывает несильно, чтобы следов не осталось. Зализывает сразу же и дразнит Сережу шустрыми пальчиками, позвонки пересчитывающими. — Да поебать, конечно, — ерзает Сережа, задницей задевая заметный бугорок в свободных спортивках Бессмертных под сдавленный стон снизу, — просто забавно, что тебе захотелось выебать меня там, где я это сделал с тобой. Ваня зубами футболку с Сережиного плеча приспускает и кусает теперь уже весьма ощутимо. Со следами зубов краснеющими и прерванной цепью на коже красующимися. — Что ты со мной сделал? — Выебал, — облизывается Пешков, когда рука чужая ширинку на джинсах нетерпеливо расстегивает и член в трусах обхватывает. — Самого Ванечку Бессмертных скинул с пьедестала. — Чтобы потом накинуться на член этого самого Ванечки Бессмертных? — Ну, тогда это было только в мечтах. Ваня за бедра Сережины мертвой хваткой цепляется сквозь плотную джинсу и на весу их придерживает, чтобы самому толкнуться и органом, изнывающим в тесной ткани спортивок, по заднице проехаться. — Ну сейчас не только мечтать можно, правильно? — тяжело выдыхает он и голову откидывает, подставляясь под долгие влажные поцелуи. — Правильно, — выдыхает на горящее ухо Пешков и раковину принимается вылизывать, долго, мокро и распаляюще. Ваня в нетерпении голову поворачивает и в губы впивается, оттягивая нижнюю и кусаясь несильно. Нет сил задумываться о чем-то кроме Сережи, тихонько постанывающего в поцелуй; наглых руках, настойчиво скользящих по подтянутому животу; и языке, что так уверенно исследует рот, хотя исследовать там уже нечего. Все выучено вдоль и поперек. Сережа не единственный, кто с телом чужим так умело играться научился. Ваня тоже за это время короткое выучить успел, что нужно на загривке волосы стянуть посильнее, чтобы стон несдержанный вырвать; пальцем большим на головку надавить, чтобы брови темные домиком сложились над глазами зажмуренными; тремя пальцами, по которым смазка из рюкзака предварительно растирается, в дырочку скользнуть, чтобы Сережа сжался весь и лбом, от пота блестящим, в плечо уткнулся. Ваня доволен парнем, уже разомлевшим и самим на пальцы насаживающимся. Ваня недоволен одеждой, стояк скрывающей, поэтому приподнимается чуть и спортивки с бельем приспускает, наконец-то высвобождая истекающий смазкой член. Натягивает на него презерватив, пока Сережа изнывает от нетерпения, когда же натянут его. Долго ждать не приходится — Ваня совсем не нежно одним движением входит и сразу же по простате попадает, судя по громкому стону сверху. Улыбку хищную спрятать не получается, но вот рот чужой рукой заткнуть необходимо. — Ты идиот? — шипит Бессмертных. — Тише будь. — Блять, ну давай тебе член в жопу засунем и посмотрим, как ты сдерживаться будешь, — отвечает Сережа и снова стонет громко, когда Ваня еще раз толкается глубоко. — Ты просто долбаеб, — наигранно-высокомерно сказано это, но слышно по голосу, как Ваня собой доволен и рад, что Сереже хорошо настолько, что об этом буквально на всю раздевалку прокричать хочется. — Сука ты, Бессмертных. Сука Бессмертных замедляется и после вовсе останавливается, по ягодицам звонко хлопает, мол, сам теперь работай. Сережа губы дует в притворной обиде, но Ваню обмануть у него не получается. Ваня знает, как на его члене прыгать любят, плечи царапая короткими ноготками и дыша загнанно. И Сережа сам с удовольствием до конца насаживается и поднимается, пока чуткие руки за бедра придерживают участливо и сжимают их. С быстрым темпом, от которого кресло поскрипывает немного, кудри спиральные подпрыгивают вместе с Сережей, а стоны против воли с губ пересохших срываются, тело отключается по ощущениям, потому что Ваня забывается совсем. Руками под пропотевшей футболкой Пешкова шарит, а после, кажется, хватается за оставшийся без внимания член, пытаясь подстроиться под скачки и подрочить. Голова на спинку кресла откидывается, открывая вид на шею влажную, за которую Сережа хватается тут же, словно без этой опоры не в состоянии на плаву держаться. А Ваня, кажется, уже давно на дне валяется золотой монетой, брошенной в надежде вернуться на море вновь. И возвращается раз за разом, чтобы втянуть знакомый цитрусовый запах, будто это кислород, будто без него дышать невозможно. Возвращается раз за разом, чтобы головой улечься на чужую грудь и к сердцебиению учащенному прислушаться, убаюкивающему и дающему понять, что все происходящее — не шутки вовсе. Возвращается раз за разом, чтобы просто увидеть своими глазами, что у его Сережи все хорошо. Сереже сейчас не просто хорошо, Сереже сейчас, судя по виду блаженному, охуенно до поджимающихся пальцев ног, крупной дрожи, обильно стекающей на чужой живот сперме и долгому "Ваня", потерянного где-то в изгибе шеи. Бессмертных делает еще пару толчков в растраханное, навалившееся на него тело, и кончает следом, потому что то, как Сережа сжимает внутри себя член пульсирующий, — это слишком. До отключения мозга и всех остальных чувств слишком. Данила Владимирович ехидно осматривает двух растрепанных парней, в зал тренировочный ввалившихся только что. И если бы Ваня, раскрасневшийся и запыхавшийся, не знал язвительной натуры тренера, то подумал бы, что мужчина явно что-то подозревает или даже знает наверняка. — Ну что, Сергей, сегодня колено тренируешь? Сережа оборачивается к тренеру, но взглядом косится на Ваню: — Да нет, сегодня только лежку. — Почему? Ты же вчера ее стрелял, а сегодня хотел с колена отработать? — Да что-то мне перехотелось сидя стрелять. Ваня фыркает, кажется, слишком громко и внимание Данилы Владимировича привлекает: — Нет, а этот опять стоит гасится! Ну бросил ты стрельбу, так будь добр моих звезд не отвлекать! — Да все-все! — хихикает Бессмертных, руки в защитном жесте поднимая и к скамейке отходя. — Не отвлекаю! — А че ты, Вань, — уже серьезно обращается тренер, — точно вернуться не хочешь? Я тебя в своей команде всегда буду рад видеть, ты знаешь. — Да не, стрельба отвлекать будет. От дел важных. — А то у тебя дела важные есть, ну-ну-ну. — Вообще-то есть, — самодовольно замечает Бессмертных и руки на груди складывает. — А-а-а, ну буду знать! — явно насмехается тренер. — И какие же? Ваня взгляд на рубеж бросает, туда, где Сережа уже на коврике разваливается и винтовку перезаряжает. — Учеба. Да, именно так. Именно запарная учеба, а не темные глаза с глубоким взглядом, выбравшие Ваню своей мишенью еще в первый день знакомства. Ваня всегда был очень хуевым пиздаболом.